Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"

Автор книги: Иоланда С

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава шестнадцатая

Я не выходила из своей комнаты три дня после того, как Райнер допрашивал меня. Я сказала Хильде, что больна, и, честно говоря, так оно и есть. Связи во Франции зашли слишком далеко, подвергая всех нас риску. Неужели они не понимали, что их пролёт над нами подвергнет нас опасности? Я должна всё прекратить. Масштабы немецкой операции слишком велики, чтобы две заключённые балерины могли с ней справиться. Люди умрут, включая нас самих.

Я поворачиваюсь на стук в дверь и вижу, как Хильда входит с подносом свежего рагу. Желудок всё ещё скручивает, но запах еды, обещающий тепло и уют, немного ослабляет напряжение. В конце концов, можно хотя бы бульон попить. Я сажусь, когда она ставит поднос рядом со мной.

– Как вы сегодня, дорогая?

– Всё ещё немного подташнивает, – отвечаю я, потирая живот.

Мне скоро нужно будет встать с кровати. Если болезнь затянется, я окажусь под осмотром доктора Шпигеля в лагере.

– Возможно, небольшая хворь, которую я могла привезть из своего путешествия. Все эти люди, запертые в поезде. Полагаю, в следующий раз моя очередь. – Я лишь киваю, протягивая руку за кусочком хлеба.

Если бы она только знала иронию своих слов.

– Ваша подруга, та девушка с продуктами…

Я чуть не подпрыгиваю на месте.

– Что с ней?

Сохраняй спокойствие, Жюльенна…

– Передаёт привет. Вы были знакомы во Франции?

Чёрт возьми, Люсетта. Я могу только надеяться, что если она видела, как Хильда открыла дверь, то подумала, что что-то не так.

– Нет… мы просто стали приятельницами за последние несколько недель. Но она очень дружелюбная.

Хильда садится на край кровати. Я замечаю, что между её пальцев зажат клочок бумаги. Она вздыхает и поворачивается, чтобы устало улыбнуться мне.

– Ты знаешь, почему я здесь, Жюльенна?

– Нет… вы никогда не говорили.

Я откусываю корочку хлеба, чтобы успокоить желудок.

– Как я уже говорила, я всю жизнь была учительницей. Я преподавала французский, разумеется. Но также я учила чтению и письму. Я преподавала эти предметы годами, формировала многие юные умы. Я была так горда, когда они переходили в старшие школы.

Я смотрю, как глаза Хильды становятся влажными. А затем – яростными.

– Но потом пришёл Гитлер и… – она бросает взгляд на закрытую дверь и снова на меня, чтобы продолжить: – …он пришёл, и всё изменилось. Я больше не могла преподавать по своей программе. Истории и басни, которые так любили мои предыдущие классы, – всё изменилось. Изменилась лексика. Французский больше не был допустимым предметом, нужно было преподавать только немецкий и только о Германии.

– Это ужасно, – искренне отвечаю я.

– Стало хуже. Мне сказали, что я больше не могу учить еврейских учеников. И если у меня есть еврейские ученики, я должна доложить о них и удалить их из моих классов. Но преподавание – это моя жизнь, мой дар ученикам. Я верю, что каждый ребёнок имеет право учиться. Каждый ребёнок. Неважно, какая у него фамилия или происхождение.

Теперь я наклоняюсь ближе к Хильде, когда она понижает голос до шёпота.

– Я учила их. Тайно. Я ни на кого не донесла. Ни один из моих учеников не покинул мой класс. Я составила фальшивую программу, которую всегда утверждал какой-нибудь солдат из другого конца города, но продолжала преподавать свои уроки, чтобы у этих детей был настоящий шанс на образование.

Я смотрю на неё с открытым ртом, а она улыбается.

– Не смотри так удивлённо, дорогая.

– Я не могу поверить, что вы бросили вызов своей стране.

– Я бросила вызов правительству, дорогая. Можно любить свою страну и при этом полностью не соглашаться с правительством, которое ею управляет.

Я понимаю это. Я люблю Францию, но правительство Виши – не моё правительство. Хильда продолжает:

– Но на этом всё не остановилось.

– Пожалуйста, продолжайте.

Это самый настоящий разговор по душам, который у меня когда-либо был с этой женщиной.

– Что ж, – она устраивается поудобнее, чтобы лучше видеть меня, – меня уволили и арестовали на месте. Если бы не Райнер, меня бы здесь не было, чтобы рассказывать тебе эту историю. Он забрал меня домой, и я получила строгий выговор.

Её глаза сверкают той же порочностью, что и у Райнера. Я понимаю, откуда это у него.

– Но я не могла просто позволить этим детям страдать. Они же дети. Я решила, что буду давать им частные уроки – тем запрещённым ученикам. И не только я. Несколько моих коллег решили сделать то же самое. Мы навещали учеников на дому и давали им лучшее образование, какое могли. Некоторые матери были открыты к этой идее, другие не доверяли нам в своих домах. Я не могла их винить. И, к сожалению, меня арестовали во второй раз.

Она начинает смеяться и качать головой, не веря в собственное упрямство. Это не упрямство, она вызывает восхищение.

– Второй арест за неповиновение Рейху, – передразнивает она официальный тон с насмешкой, – основание для депортации. Однако Райнер перехватил меня и решил, что лучшее место для меня – у него под носом. Он подделал мою смерть по прибытии, чтобы меня оставили в покое. Я должна была пообещать ему хорошо себя вести.

Она усмехается этому.

– Я смогла уехать только чтобы повидать сестру по фальшивым документам, но должна была быстро вернуться. Должно быть, он был кошмаром, пока меня не было. Уверена, он волновался всё это время.

Ты даже не представляешь насколько.

– Почему он позволяет вам ездить в город?

– Он не «позволяет» мне, как ты выразилась. Я выторговала это условие. Я не могу вечно сидеть взаперти в этом доме, когда в городе есть женщины моего возраста, которые держатся особняком и любят карты и чай. Если я буду держать голову опущенной, никто не обратит внимания на маленькую старушку.

– Почему Райнер? Из всех людей?

Я знаю ответ, но Райнер никогда бы в нём не признался.

– Он мой сын, дорогая. Разве он тебе не сказал?

Я качаю головой.

– Типично. Он такой гордый, как и его отец. И я уверена, он никогда не признается, что, спасая меня дважды, он нарушил правила своего драгоценного правительства.

– Вам, должно быть, было страшно.

Я внезапно сжимаюсь. Сын Хильды – высокопоставленный солдат, а она всё равно нарушала правила. Я не могла заставить себя взглянуть на журналы Райнера без холодного пота.

Хильда похлопывает меня по руке, наклоняясь ближе.

– Мне было страшно, дорогая. Пусть моя храбрость не убеждает тебя, что я не боялась. Но когда ты делаешь то, что считаешь правильным, страх перестаёт быть вариантом.

Когда рука Хильды отпускает мою, между моими пальцами оказывается крошечный клочок бумаги.

Люсетта.

Я сжимаю пальцы, чтобы спрятать его.

– Простите. Это Люсетта… она…

Хильда знает. И после того, как она рассказала мне свою смелую историю, я задаюсь вопросом, одобряет ли она это.

Хильда подносит палец к губам, прося тишины.

– Это не моё дело, Жюльенна. Тебе не нужно ничего объяснять. Просто помни, что я тебе сказала, хорошо?

Я быстро киваю и улыбаюсь. Узлы в моём желудке ослабевают, и я думаю, что наконец смогу съесть немного рагу. Аромат наполнил комнату, и я чувствую голод впервые за три дня. Хильда оставляет меня, закрывая мою дверь. Я не могла представить, на какую записку Люсетта рискнула бы передать через Хильду после всех наших недель осторожности. Я могла только надеяться, что она на нашем коде. Если её допрашивали, она может решить, что пора завязывать. Если она видела, что дверь открыла Хильда, она может волноваться за меня. Когда я чувствую, что я в безопасности, я разворачиваю крошечный клочок бумаги и подношу поближе, щурясь на почерк Люсетты.

Finale? [ «Финал?» (фр.)]

Глава семнадцатая

– Я не могу, Люсетта. Теперь это слишком опасно.

Я стою на крыльце, сильно трясясь под двумя пальто. Январь более суров, чем когда-либо. Моя кожа кричит, краснея от каждого порыва ледяных частиц, которые её царапают. Люсетта тоже дрожит. Я хочу отдать ей своё второе пальто, но новый водитель внимательно наблюдает за нами.

– Жюльенна, пожалуйста. Я не могу много говорить, но, кажется, они готовят что-то большое. Если ты сможешь достать ещё один журнал, или… или расписание… или что-нибудь, – шепчет она взволнованно.

Я почти передумала. Теперь меня мучает мысль, что её охранник понимает по-французски. Протягиваю ей список и передаю свёрток с мясом – я достала его из рагу и завернула в салфетку.

– Нас тоже могли бы спасти, – говорит она и быстро прячет свёрток в рукав.

– Как?

Люсетта опускает взгляд.

– Точнее мне не сказали.

Раздражение вспыхивает в моей груди. Теперь мы рискуем жизнями почти без всякой информации? После допроса Райнера, самолёта, пролетевшего над головой, и теперь отсутствия доказательств, подтверждающих её слова, я хочу всё отменить. Я хочу сказать ей, что всё кончено. Она возложила такую веру в мою близость с Райнером, а я хотела бы, чтобы это было взаимно. Мои глаза расширяются, но я сразу же возвращаю своё выражение в норму.

– Ты серьёзно? Ты не знаешь?

Люсетта быстро кивает.

– Они не могут передавать слишком много – иначе весь план раскроют. Но они просто вид… – охранник прочищает горло, и она замолкает.

Её охранник прочищает горло, мгновенно заставляя её замолчать.

Люсетта быстро разворачивается и идёт обратно к грузовику. Я забегаю в дом и закрываю дверь, отгораживаясь от холода. Топаю ногами, чтобы вернуть чувствительность пальцам. Кто эти люди? И как им удалось организоваться в такую крупную сеть? Я не могу представить, чтобы они пытались проникнуть в поезда. И что потом? Попытаться штурмовать вооружённую крепость лагеря? Это нехорошо. Идея о том, что бойцы придут и попытаются уничтожить охранников, в то время как невинные люди окажутся под угрозой, пугает. Я растираю руки, пытаясь согреться, и вспоминаю историю Хильды – риск, на который она пошла сама, и риск, которому подвергла своих учеников. И всё же она поступила правильно. Хотя её обстоятельства не были столь отчаянными, как мои. Но когда я вспоминаю детей, которых разлучили с матерями, когда мы все прибыли, моё сердце разрывается. Кажется неправильным отказывать Люсетте в шансе. Разве эти безликие борцы уже не помогали нам? У меня есть время до возвращения Люсетты, чтобы, возможно, снова пробраться в кабинет Райнера.

Я слышу, как Хильда идёт ко мне по коридору с кухни. Райнер уже ушёл на день. Закроет ли Хильда глаза на то, что я зайду в кабинет Райнера?

– Всё в порядке, дорогая? – Я слишком долго стояла и смотрела в одну точку, пока думала, и киваю.

– Да. На улице холодно. Если выйдете, одевайтесь теплее.

– Если так, я остаюсь в помещении. Если мы быстро закончим сегодня, можем посидеть вместе у камина и послушать музыку. Я снова взялась за вышивку. Могу показать тебе, если хочешь.

– Конечно, я бы очень хотела.

Она улыбается и достаёт перо для вытирания пыли из передника. Я делаю то же самое.

– Мне начать наверху?

– Давай, и потом встретимся в гостиной за чаем. Как тебе такой план?

– Прекрасно.

Я улыбаюсь, и это чувствуется искренне. Я только жалею, что не могла встретиться с Хильдой при других обстоятельствах. Женщина, которую я когда-то считала гордой нацистской матерью, приветствующей свастику с тем же воодушевлением, с которым я хлопаю себя по предплечью и сжимаю другую руку в кулак, поднятый против неё, – та же самая женщина, с которой я могу представить себе выпивку в Париже или Берлине после спектаклей, чтобы обсуждать искусство и литературу. Это ещё одна фантазия, которую мне придётся полностью стереть.

Я поднимаюсь наверх и сначала захожу в комнату Райнера. Запах его одеколона всё ещё витает в воздухе. Я дрожу, когда он щекочет нос и вызывает недавние воспоминания о том, как я чувствовала этот запах на собственной коже. Хотя он всегда содержит всё в чистоте, я всё равно прибираю в его ванной, вытираю пыль и привожу в порядок картины и декор в его комнате. Уверена, что весной его шторам не помешает хорошая выколотка на улице. Однако зловещее чувство предупреждает меня не быть такой надеющейся на новый сезон. Я выхожу из его комнаты, с мягким щелчком закрывая дверь, и прислушиваюсь к Хильде внизу. Судя по её шагам, она всё ещё работает на кухне. Сегодня она хочет помыть полы, так что у меня может быть достаточно времени, чтобы пробраться в кабинет Райнера в последний раз. Я иду по коридору, вытирая пыль с маленьких картин на стенах и настенных бра по пути. Я запускаю руку в передник за невидимками, чувствуя бороздки под кончиками пальцев.

Перед дверью я снова прислушиваюсь к Хильде. Кран включён, я слышу лёгкое позвякивание ведра, когда она опускает его в раковину. Пока её отвлекает шум, я пользуюсь моментом и взламываю замок двери кабинета. Я быстрыми шагами подхожу к его столу и нахожу журнал там, где он всегда. Я заглядываю внутрь и вижу ещё один напечатанный список, который ещё нужно доработать. Я быстро записываю в свой блокнот даты и имена, кладу всё на место и осторожно закрываю ящик. Я поспешно покидаю кабинет, запирая за собой дверь, и прячу шпильку обратно в передник. Я слышу, как Хильда начала переворачивать стулья на стол, и спускаюсь по коридору, чтобы позвать её с балюстрады.

– Вам помочь?

– Нет, Жюльенна, но спасибо!

Я выпрямляюсь и возвращаюсь к делам – доделываю коридор, потом свою комнату. В своей комнате я кладу блокнот на место, предварительно вырвав из него свой список и спрятав его в рукав. С возвращением Хильды я не хочу больше рисковать. Спускаясь по лестнице, я протираю перила и бра на стенах. Недолго осталось до того, как Люсетта вернётся с нашей доставкой, и я смогу передать ей информацию в последний раз.

* * *

Прошло уже несколько дней с тех пор, как я передала последнюю записку Люсетте – она была полна надежд, но держалась настороже. Мы не обменялись ни словом во время нашей передачи благодаря её новому охраннику. И хотя отсутствие новостей обычно хорошая новость, грызущее чувство в животе подсказывает мне, что что-то пошло ужасно не так. Добавляет к растущей тревоге то расстояние, которое Райнер держал, между нами, после допроса и возвращения Хильды. Когда-то я была довольна тем, чтобы сидеть и смотреть, как разворачиваются события войны, а теперь меня внезапно поглотили мысли о том, как эти бойцы Сопротивления попытаются помешать нацистской машине смерти. Если нам с Люсеттой удавалось передавать информацию под присмотром, кто знает, на что на самом деле способна более организованная группа людей. Я смотрю в потолок, представляя серое небо и тяжёлые снежные облака, свободно дрейфующие в воздухе.

Когда я была маленькой, бабушка – ма Меме – водила меня в церковь по воскресеньям. Я была слишком мала, чтобы понимать службы, и вместо этого расчёсывала волосы своей кукле, пока она пела и молилась. После службы, пока мы ели бутерброды и пили чай, она объясняла мне на моём уровне, о чём говорил священник. Когда она умерла, это стало тем, чем я больше никогда не занималась. Я верю в Бога, но не думаю, что мои отношения с Ним когда-либо были близкими. Когда танец поглотил каждую клетку моего существа, единственными молитвами были те, которые произносились в труппе перед выступлением. Я моргаю, отгоняя зарождающиеся слёзы при воспоминании о ма Меме, и опускаюсь на колени у кровати, сжимая руки вместе и поднося к ним губы. Я начинаю молить Бога о прощении за моё благодушие и за то, что я не сделала больше для своих соседей, когда началась война. Я молю о прощении за моё сотрудничество с Райнером и за то, что почти позволила себе уплыть в фантазию, где любой мир с ним был приемлем. Я прочитала молитву за всех жертв не только здесь, но и во всех других лагерях по соседним странам. Я прошу Его присматривать за ними и хранить их в безопасности. Я слышу, как Адриен хотел бы поспорить с логикой: «Если бы Бог действительно существовал, почему Он вообще допустил бы всё это?» И я думаю, маман сказала бы: «Возможно, сейчас в мире так много зла, что Он не успевает, и Он может только делать всё возможное. Это ответ, который мы получим только тогда, когда встретимся с Ним лицом к лицу в загробной жизни». Наконец, я произношу молитву за Люсетту и этих безликих людей – чтобы то, что они замышляют, сработало и наконец мы стали в безопасности.

Стук в дверь заставляет меня чуть не подпрыгнуть на месте. Внезапно я чувствую себя виноватой, хотя ничего плохого не сделала, когда иду открывать. Это Райнер. Ужас мгновенно накрывает меня. Я заставляю себя улыбнуться, хотя он внушает страх.

– Жюльенна, – наконец говорит он.

– Да, герр Вольф? – Где же Хильда, когда она нужна?

Райнер вынимает руку, спрятанную за спиной, и протягивает мне изящную, роскошную коробку прусско-синего цвета с белой лентой, завязанной по диагонали спереди.

– В последнее время между нами всё изменилось. Особенно после допроса. Мысль о том, что ты можешь быть причастна к чему-то незаконному, что подвергло бы опасности не только меня, но и тебя, заставила меня… – он задумчиво смотрит в потолок, подбирая слово, – …недоумевать.

Нашёл. Я не знаю, как это будет по-немецки, но если ему пришлось так долго искать – вряд ли там есть прямой аналог.

– Мысль о том, что я могу потерять тебя, очень меня расстраивает.

Райнер берёт мою руку, и я не сопротивляюсь, целуя её тыльную сторону. Простое прикосновение его губ заставляет мой позвоночник покалывать по всей спине.

– Пожалуйста, прими это как знак моей признательности. Их было очень трудно достать – сама увидишь почему. Цветы были бы слишком простым жестом.

Он отпускает мою руку и вместо этого вкладывает в неё коробку. Любопытство берёт надо мной верх, и я отодвигаю шёлковую ленту в сторону, откидывая крышку. Дюжина роскошных шоколадных конфет покоится в крошечных бумажных капсулах, и я любуюсь ими. Шоколад – это нечто запредельно дефицитное, если только вы не знаете кого-то на чёрном рынке. Я разделила свой последний шоколад между собой и Люсеттой, когда она всё ещё забирала наше бельё.

– Герр Вольф, – наконец отвечаю я, пытаясь взять себя в руки.

Это не было настоящим извинением, он никогда не извинится. Просто знак его признательности. Мужчины и их признательность.

– Я буду скучать по твоему «герр Вольф», но теперь называй меня Райнер. Хорошо?

– Да, Райнер. Спасибо. Но как, чёрт возьми, вы – ты это достал?

Улыбку Райнера теперь легче принять, когда я правильно произношу его имя.

– Мой секрет. Но если будешь хорошей, возможно, я смогу достать тебе ещё.

«Если буду хорошей», – говорит он. Но если меня можно подкупить шоколадом и самим человеком, который держит мою судьбу в своих руках, лучше принять и подчиниться. По крайней мере, на данный момент.

– Спасибо ещё раз, герр… Райнер.

Райнер берёт кусочек белого шоколада с полоской тёмной шоколадной глазури и подносит к моим губам.

– Открой.

Глаза Райнера впиваются в мои, и я подчиняюсь, удерживая его взгляд, медленно раздвигая губы. Он подносит кончик квадратного кусочка шоколада ко мне, и я осторожно вытягиваю язык. Когда он кладёт его сверху, его кончики пальцев касаются моего языка и нижней губы, прежде чем он отстраняется. Я закрываю рот, позволяя сливкам и сахару роскошно растаять на языке, прежде чем даже начать жевать. Райнер пробует на вкус свои кончики пальцев, пока напряжённо наблюдает за моим ртом. Я тихо стону от удовольствия. Его губы едва заметно шевелятся – будто он тоже пробует мой вкус. Райнер наклоняется в дверном проёме. Он берёт меня за подбородок и нежно целует. Я отвечаю на поцелуй с той же осторожностью, как будто нас здесь раньше не было. Его язык скользит между моими губами и пробует мой, и я позволяю ему, дразня его в ответ. Райнер отстраняется от моего лица с довольным видом. Он смотрит на меня с опасным намерением.

– Когда я вернусь домой, я хочу снова почувствовать твои губы, дорогая. Это было слишком долго, и я думаю, это то, с чем мы оба можем согласиться.

Райнер медленно отстраняется и спускается вниз по лестнице. Огонь горит внутри меня, и я чувствую, как моя хватка на коробке в руках усиливается. Жар, который когда-то был притяжением, теперь превратился в слепую ярость, бегущую по моим венам. Улыбка, которую я заставила себя надеть, тает, когда растаявший шоколад начинает казаться желчью в горле. Я ставлю коробку на комод, прежде чем разбить её и шоколад об пол. Играть роль, когда тебе страшно, легко. Но когда краснеешь от ярости и презрения, это становится всё труднее.

Я встряхиваю руками, чтобы сбросить нарастающее напряжение, и спускаюсь вниз – к Хильде и сегодняшним делам. На данный момент я согласна даже на уборку снега на заднем дворе, если это будет означать, что я буду слишком уставшей, чтобы видеть Райнера позже. Мы с Хильдой расходимся по своим обязанностям. После того как мы сблизились за чаем и вышивкой на днях, мы решаем прерваться на обед и музыку позже в гостиной. Я рада, что она потеплела ко мне, и жалею, что не могла видеть в ней подругу, когда мы только встретились, вместо очередной нацистки. Я уже собираюсь идти наверх с ведром и щёткой, когда стук прерывает меня. Люсетта? Сегодня не наш обычный день доставки. Я ставлю свои вещи и бросаюсь в фойе, чтобы надеть много слоёв одежды и поприветствовать её. Когда я открываю дверь, мир уходит у меня из-под ног, и я собираюсь провалиться сквозь землю. Мой позвоночник напрягается, когда я смотрю на того, кого меньше всего ожидала увидеть.

Курт.