Текст книги "Волк и воробушек (ЛП)"
Автор книги: Иоланда С
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава пятнадцатая
Всё изменилось после той ночи. Хотя я намеревалась сохранять самообладание ради миссии Люсетты и моей собственной, план развалился после одной пощёчины.
Дни после этого я была слишком напугана, чтобы приближаться к нему. Я носила шарф, который нашла в комнате Хильды, когда встречала Люсетту для доставок. Мне было стыдно – она ведь всё это время предупреждала меня, что от него не стоит ждать ничего хорошего. Я не слушала её. Моя ближайшая подруга знала всё время. Я просто обманывала себя, думая, что она, которая видит его в лагере каждый день, ошибается. Когда я впервые увидела её через несколько дней, я сказала, что синяк под глазом – просто случайность: ударилась обо что-то во время уборки. Её бесстрастное, мрачное выражение лица сказало мне, что она не поверила, но настаивать не стала. «Я же тебе говорила» было бы заслужено, хотя она никогда не станет судить подругу, когда той и так плохо. Райнер тоже держался от меня на расстоянии. Глупая часть меня думала, что это из-за чувства вины. Quelle idiote. [ «Какая идиотка» (фр.)] Он никогда не извинится. Он никогда не извинится. Он никогда не признает, что был неправ. Просто его домработница вела себя плохо – и получила по заслугам. Я всё ещё выполняла свои обязанности по дому, чтобы быть занятой и казаться ему хоть сколько-нибудь полезной, пока Хильды не было. Заменит ли он меня, когда она вернётся? Мы ели отдельно. Я никогда не помогала ему с пальто. И он больше никогда не звал меня по вечерам. Спать в те дни тоже было непросто. Я слишком боялась, что он ворвётся в мою комнату, чтобы выполнить своё обещание получить желаемое. Я украла нож с кухни и спрятала в дыру, которую прорезала в матрасе, приберегая для такого случая, но молча молясь, чтобы он мне никогда не понадобился.
Рождество пришло и прошло довольно без событий. Нацисты не празднуют традиционное Рождество. Они предпочитают нацистскую версию Рождества, которой можно оскорбить чью угодно веру. Ёлка, которую Курт и Райнер поставили в гостиной, была украшена руной вместо звезды. О Христе тоже не упоминалось. Мне разбивало сердце думать о моём первом Рождестве при таких обстоятельствах. Одна, в плену, с растущей с каждым днём ямой страха и тревоги в желудке. То, что должно было быть радостным событием – выпечкой и колядками с семьёй – теперь прошло в одиночестве и тишине. Мои родители были одни, без сомнения, в отчаянии, не зная, где я. Я написала им письмо. Я никогда не отправлю его – вместо этого я крепко прижимала его к сердцу, сидя перед камином. Я описала всё, что пережила в Германии с Райнером. Написала маман, как надеюсь, что она в безопасности в Париже, и как мечтаю о её рождественском полене. Но о Люсетте и о том, что мы затеяли, я не решилась написать ни слова. Мысль сжечь письмо приходила мне в голову, но сохранение письма могло бы дать мне мотивацию думать о побеге. Новый год был не за горами, а это означало новые возможности.
* * *
**Январь 1942 года**
Прибыло следующее пополнение заключённых, и это ещё один положительный знак того, что наша информация доходит до нужных людей. На этот раз почти на пятьдесят душ меньше. Я передала Люсетте списки лагерей в Париже и его окрестностях, а когда у Райнера появлялись имена, я переписывала столько, сколько могла, как и в прошлый раз. Тех, кого не было в моём списке, не оказалось среди прибывших. Я могла только надеяться, что их предупредили заранее и они покинули город до ареста. Однако у Люсетты не было времени это подтвердить. Охранник, который водит грузовик с доставкой, теперь стоит неподалёку снаружи и наблюдает за нами. Райнер, насколько мне известно, всё ещё не в курсе, но это лишь вопрос времени, когда нас поймают. Он держит свой стол незапертым, а журнал – легко доступным. Взламывать замок стало для меня второй натурой, и я могу проскальзывать в кабинет и выходить из него как призрак. С возвращением Хильды это может помешать моим планам. Я уверена, что смогу найти способ обойти её.
Райнер по-прежнему проявляет ко мне мало интереса, даже спустя долгое время после того, как мои синяки исчезли. Раньше он вёл себя то горячо, то холодно, но теперь мне плевать на его проблемы. Мог бы хоть застрелиться – бинта бы от меня не дождался. Так я должна была думать с самого первого дня, но он умудрился втереться в доверие в самые слабые моменты. Теперь я справляюсь с одиночеством через танец. Я чуть не выбросила пуанты, когда он их вернул, – но они не его собственность. После того как дела сделаны, я освобождаю место в гостиной, сворачиваю ковёр и создаю пространство для себя. Я посыпаю пол мукой – всё равно потом буду убирать, так что это чтобы не скользить. И по счастливой случайности, выбор музыки Райнера для граммофона – классика, подходящая для моего репертуара. Возможность снова чувствовать музыку, даже в маленькой гостиной, – это то, что мне было нужно всё это время. Каждое движение рук и ног заново переживает воспоминания о студии, о каждом такте, который я знала наизусть. Танцы – это то, кто я есть. Не коллаборационистка, не шпионка, не пленница, не нацистская игрушка и уж точно не влюблённая дурочка Адриена. Уберите все остальные элементы из картины – и я Жюльенна Оклер, *Danseuse étoile*. Звезда-танцовщица.
– Хильда возвращается домой сегодня, – говорит Райнер за завтраком.
Я чуть не подпрыгиваю на месте, кофе выплёскивается из кружки на мою тарелку. Это первый раз, когда он что-то говорит мне после… той ночи. Это также наша первая совместная трапеза в одной комнате. Боязнь проходит по моему телу. Я держу дистанцию, между нами, выбрав место у островка подальше от него, пока он сидит за столом. С тревогой я смотрю на него, его движения заставляют меня оглянуться. Он складывает газету и встаёт, забирая свою тарелку. Напряжение натягивает мою спину, спазмируя в основании шеи, когда он приближается. Он ставит свою посуду в раковину позади меня. Хотя он выглядит облегчённым, я не утруждаю себя ни каплей сочувствия. Вместо этого я пытаюсь создать больше пространства, между нами, когда он подходит ближе.
– Это хорошая новость, – отвечаю я.
Это лучшее, что я могу придумать, пытаясь сохранять спокойствие. И это действительно хорошая новость. Хильда – хороший буфер между мной и Райнером.
Моё единственное желание сейчас – чтобы он поскорее ушёл. Обычно его уже нет к тому времени, когда я решаю позавтракать, чтобы избежать его.
– Она скоро приедет, поэтому я ещё не ушёл, – Райнер читает мои мысли, поворачиваясь, чтобы взглянуть на часы.
Я не отвечаю.
Все попытки создать, между нами, пространство провалились – Райнер закрывает разделяющую нас пропасть. Он прижимает мои бёдра к стойке, удерживая меня на месте. Я замираю. Мне хочется наступить ему на ногу, ударить коленом туда, где больнее. Но я помню последствия удара – его руку на моём горле, и я колеблюсь, желая уйти. Моё сердце ноет, точка в грудине снова становится острой, когда он прикасается ко мне.
Райнер медленно гладит мои руки, наклоняясь к моим волосам, вдыхая мой запах.
– Я бы не стал так долго ждать, чтобы возобновить нашу интрижку…
Я пытаюсь оттолкнуть его, но он сильнее прижимает мою поясницу к стойке. Я морщусь, когда моя плоть оказывается зажатой.
– Скажи мне, Жюльенна… ты всё ещё ненавидишь меня?
Он ухмыляется, уже зная ответ.
– Каждой клеткой своего существа, – шиплю я.
Нет смысла лгать сейчас. Я снова пытаюсь оттолкнуть его. Он только смеётся, берёт мои руки в свои и целует их тыльную сторону. Я пытаюсь вырвать их обратно, и он сжимает мои пальцы крепче. Ненависть течёт по моим венам. Райнер – не мой любовник и не мой друг. Он нацистский ублюдок, который организует страдания и смерти невинных людей.
Райнер наклоняется ближе, его губы изгибаются в усмешке у моего уха.
– Отлично. Рад это слышать. Это только сделает то, как я тебя трахну, ещё приятнее.
– Va chier! [ «Иди в жопу» (фр.)] – кричу я, высвобождая руку, чтобы ударить его по лицу, будь что будет.
Он ловит моё запястье, выкручивая руку за спину, отчего я взвизгиваю.
– Отпусти!
– Такая вульгарная речь для такой утончённой женщины.
Он цокает и качает головой. Я пытаюсь вырвать другую руку, пока он подносит её для очередного поцелуя.
– Я никогда не отпущу, Жюльенна. Ты моя, помнишь? Я не могу отпустить тебя. Не сейчас. Просто прими это, хорошо?
– Я лучше умру, чем снова лягу с тобой, Вольф, – рявкаю я яростно.
Райнер внезапно разворачивает меня и с силой прижимает животом к стойке. Я выдыхаю от удара, кричу, когда он хватает мою бьющуюся свободную руку и прижимает её вместе с другим запястьем одной сильной рукой. Мои ноги в воздухе – я пытаюсь пнуть его назад, но ему всё равно, он прижимается бёдрами к моей заднице. Райнер наклоняется поверх меня, его почти полный вес сдавливает мою грудь о холодный мрамор. Я с трудом ловлю воздух, охваченная паникой. Он спокойно целует меня в висок, пробуя на вкус солёную слезу, сорвавшуюся с уголка моего глаза. Он зарывается носом в мои волосы, пока губы не находят мочку уха. Он тянет её зубами. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже, когда он шепчет:
– Не искушай меня.
Меня тошнит. Мой желудок переворачивается, холодный пот заливает меня. Я застываю, дыхание становится неровным, я задыхаюсь и подскакиваю под сокрушительным весом его и его нападения. Его свободная рука скользит по моему бедру, задирая юбку выше талии. Его пряжка ремня впивается мне в ягодицы. Стыд жжёт моё лицо, когда мои трусики оказываются на виду. Я чувствую, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру. Я зажмуриваюсь, чтобы комната перестала кружиться, загоняя желчь обратно в горло. Может быть, если меня вырвет, он отступит. Слёзы катятся по щекам. Как раз в тот момент, когда я чувствую, как его пальцы скользят мне под резинку трусиков, громкий хлопок останавливает его. Хильда. Dieu merci! [ «Слава богу» (фр.)]
Райнер отстраняется, тратя время на то, чтобы поправить одежду и небрежно выйти с кухни, чтобы поприветствовать мать. Так же небрежно, как закончить еду, а не секунды назад собираться изнасиловать свою горничную. Мне нужно время, чтобы успокоиться, я всё ещё лежу на стойке. Моё дыхание едва успокаивается, но комната постепенно возвращается в фокус. Я соскальзываю на ноги и поправляю одежду. Я медленно иду к раковине, боясь, что если буду двигаться слишком быстро, то упаду в обморок. Дрожащая рука открывает кран, и я даю воде течь дольше, чтобы остыла. Я наливаю стакан и двумя руками подношу дрожащий стакан к губам, делая медленный глоток. Мои бицепсы напрягаются, когда страх перерастает в кипящую ярость в крови. Мне хочется разбить стакан о стену и закричать во весь голос. Мне хочется поднять осколок стекла и перерезать Райнеру горло. Мне хочется свернуться в рыдающий клубок и оплакивать потерю той девушки, которой я была, которая никогда не знала этих чувств ярости и боли.
Вместо этого я допиваю стакан воды, пытаясь успокоить снова бешено колотящееся сердце. Посреди всей этой вражды я должна продолжать играть роль. Поверит ли мне Хильда, если я расскажу о том, что только что случилось? Станет ли она защищать своего сына, сына, который спас ей жизнь? Я для неё чужая, как бы хорошо мы ни ладили. Нет. Лучше вернуться к самой трудной роли, которую я когда-либо играла, и продолжать работать с моей настоящей подругой, чтобы спасти наши жизни и выбраться отсюда.
Накинув пальто, я выхожу на улицу и присоединяюсь к Райнеру, массируя запястья, и прикрываю рукава формирующиеся синяки. Райнер достаёт сумки Хильды из багажника. Курт забирает их и относит к порогу, даже не удостоив меня взглядом. Он возвращается к Райнеру, чтобы доложить о поездке. Я подхожу к Хильде поприветствовать, и она улыбается мне. Приятно видеть её добрую улыбку, признаю.
– Поездка прошла безопасно?
Она кивает. Я помогаю ей с сумочкой, которую она пытается перекинуть через плечо поверх слоёв тёплой одежды.
– Здесь всё было в порядке? Как ты справлялась?
«Здесь не было порядка. Твой сын был в секунде от того, чтобы изнасиловать меня на твоей кухне, прежде чем услышал о твоем приезде», – хочется мне сказать. «Твой сын ударил меня и пытался задушить», – хочется признаться. Я борюсь с желанием заплакать, сглатывая, чтобы облегчить напряжение в горле. Вместо этого я решаю рассказать ей, как я готовила, не спалив дом. Но как только я открываю рот, гул и гудение двухмоторного самолёта эхом разносится над нами с неба. За всё время моего пребывания над этой местностью не пролетало ни одного самолёта. Судя по лицам немцев, это не их. Я смотрю в небо, прикрывая глаза от солнца ладонью. Самолёт парит высоко в небе, но солнце выдаёт его, бликуя на крыльях. И тут я вижу это. Неоспоримая красно-бело-синяя кокарда на нижней части крыла, и я сдерживаю вздох. Это французский самолёт. Я не специалист по опознаванию, но я знаю наши символы, когда их вижу. Самолёт исчезает за облаком, и я опускаю взгляд, сдерживая крик. Рыдание. Объявление чего-то обнадёживающего.
Когда я оборачиваюсь, я вижу, как немцы переглядываются с мрачными лицами. Моё возбуждение гаснет. Если нас заметили, значит… мы раскрыты.
* * *
Мы с Хильдой возобновляем общение с того места, где остановились. Она рассказывает мне о своей сестре в Берлине. Зная, что её визит был связан с неблагоприятными обстоятельствами, я не задаю слишком много вопросов. Хильда также озлоблена тем, что Райнер не появился на похоронах своего кузена. Она напоминает ему об этом ежедневно. Райнер отмахивается от неё с теми же отговорками – что он не может присутствовать на каждых похоронах каждого, кто погиб в бою. Но Хильда не покупается на это.
Я сразу иду открывать дверь на стук – вдруг это Люсетта. Мне нужно быстро сказать ей, что Хильда здесь, и любые наши разговоры должны снова касаться только еды. Когда я открываю дверь, на пороге стоит Курт.
– О, здравствуйте. – Я быстро исправляю выражение лица, когда Курт поднимает бровь.
– Коменданту Вольфу нужно видеть вас в его кабинете. Идёмте.
Его тон груб. Он даже не пытается говорить по-французски.
– Хильда? – зову я.
Хильда высовывает голову из туалетной комнаты.
– Иди. Райнер сказал мне, что ты сегодня будешь в его кабинете.
Курт снова жестикулирует. Я снимаю передник и вешаю его в фойе. Я беру пальто и выхожу вслед за Куртом в машину. Старое чувство страха начинает просачиваться внутрь, когда я вспоминаю смятение и бред, которые испытала в первый раз на его заднем сиденье. Он везёт нас через маленький район обратно вниз по холму в лагерь. Я не хочу смотреть, но заставляю себя выглянуть в окно на бедные души, бредущие по грязи и снегу в одежде тонкой как бумага.
Мы подъезжаем к заставе, где стоит на страже ещё больше бошей. Заключённые, худые как щепки, движутся за электрическим забором, а другие охранники идут рядом с ними по дорожке патруля. Всё моё тело снова начинает трястись. Это от пронизывающего холода или от запаха смерти вокруг? Курт открывает заднюю дверь, и я быстро выхожу, прежде чем он нетерпеливо схватит меня. Меня ведут через наружный коридор. Между мной и гулящим электрическим забором внутри самой тюрьмы ещё один забор. Я пытаюсь разглядеть лица других членов моей труппы. Хотя прошло уже несколько месяцев, и я удивлюсь, если кого-то узнаю. Когда мои глаза ищут, пара знакомых находит меня. Люсетта. Она смотрит с открытым ртом, делая нерешительный шаг вперёд от рытья траншеи. Я подношу палец к губам, качаю головой. Она опускает голову незаметно и возобновляет работу. Курт ведёт меня внутрь здания, которое не очень просторно. Дрожь не прекращается, пока я прохожу мимо мужчин. Я окружена. Здесь может случиться что угодно.
Мы входим в кабинет, и Курт велит мне сесть, закрывая за собой дверь. Кроваво-красный флаг и потрёпанная свастика гордо стоят в углу. На стене за столом – карта Франции, Германии и Польши. Любопытство берёт надо мной верх, и я подхожу к карте, понимая, что это железнодорожная карта с маленькими чёрными квадратиками повсюду.
Лагеря.
Эта операция больше, чем я могла себе представить. Это даже маленькое чудо, что нам с Люсеттой вообще удалось помочь горстке людей. Но видеть истинный масштаб немецкой операции обескураживает. Что значит горстка имён по сравнению с огромными размерами и количеством лагерей, которые существуют на самом деле? Мы с Люсеттой всего лишь играем в шпионов. Мы ничего не делали, кроме как подвергали ещё большей опасности жизни других.
Райнер входит в кабинет, а следом за ним – тот самый доктор, который осматривал меня, когда я сюда только попала. Райнер улыбается мне, в то время как лицо доктора остаётся бесстрастным. Он предлагает мне сесть перед своим столом, и когда я сажусь, доктор присоединяется ко мне. Без колебаний доктор берёт мою ближайшую к нему руку и поворачивает её ладонью вверх на подлокотнике кресла.
– Что происходит? – я вздрагиваю и пытаюсь отстраниться. Хватка доктора слишком сильна, и он удерживает меня на месте. Он бормочет.
Райнер говорит:
– Похоже, когда ты только прибыла, я забыл провести надлежащий допрос о твоём аресте. Доктор Шпигель здесь, чтобы помочь мне. Он мой детектор лжи. В девяти случаях из десяти он попадает в точку.
Должно быть, он читает тревогу на моём лице.
– Не о чем беспокоиться, это просто протокол. Я поставлю заднюю дату для записей. Это не займёт много времени.
И всё же мысль о том, что этот доктор с лицом хорька снова будет ко мне прикасаться, ничуть меня не успокаивает. Может ли доктор определить, если человек просто нервничает? У меня нет причин доверять этим людям. Они построили эти лагеря, чтобы убивать в больших масштабах. Теперь у них есть свои собственные методы выявления лжецов. Кого угодно можно посчитать лжецом просто за то, что он не так посмотрел. А теперь, после того как Райнер заметил французский самолёт над своим лагерем, я – подозреваемая номер один. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Я надеюсь, замедлить свои бешено несущиеся мысли до того, как это вообще начнётся. Указательный и средний пальцы доктора нажимают на сгиб моего запястья, пока он не чувствует пульс, и он кивает Райнеру.
– Сначала задайте ей простые вопросы, чтобы я зафиксировал базовый пульс, – просит доктор.
Райнер кивает и переводит свой ледяной взгляд на меня.
– Ты готова начать?
Он достаёт из стола папку и открывает её. Я вижу свои удостоверения, приколотые к папке, и он раскрывает их вместе с бумагой, которую я не вижу.
– Да.
Чем скорее мы начнём, тем скорее закончим.
– Как тебя зовут?
– Вы знаете моё имя.
Райнер сверлит взглядом, и я вздрагиваю.
– Ответь на вопрос.
– Жюльенна Оклер.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать шесть.
– Дата рождения?
– 22 июня 1915 года.
– Где ты родилась?
– В Париже.
Райнер ненадолго останавливается и смотрит на доктора. Доктор делал заметки, поглядывая на часы. Простые вопросы полезны. На них легко отвечать, и они помогают мне сосредоточиться на расслаблении. Возможно, я смогу выйти отсюда живой. Он кивает Райнеру, чтобы тот продолжал.
– Deine Mutter kommt aus Luxembourg. Sprichst du Deutsch? – [ «Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?» (нем.)]
Умно. Вовлечь меня в привычку быстро отвечать, а затем бросить кручёный мяч, чтобы сбить с толку. Теперь, когда у него есть свой детектор лжи, ему нужно убедиться. Но после нескольких месяцев напоминания себе, что я не говорю по-немецки, я не вздрагиваю. Вместо этого я поднимаю бровь и морщу нос в замешательстве.
– Что?
Райнер переводит взгляд на доктора, затем снова на меня. И снова переключается на французский.
– Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?
– О. Нет, совсем нет.
– Из какой она части?
– Бове.
– Она говорит по-немецки?
– Нет.
– Какова твоя связь с Адриеном Лораном?
Тепло заливает моё лицо и шею, пульс учащается. Лицо Райнера остаётся бесстрастным. Он знает это, думаю я. После того как меня уже одёрнули, лучше просто ответить на вопрос. Я стараюсь говорить спокойно и ровно.
– Он мой преподаватель танцев и балетмейстер в нашем театре. Я училась у него много лет.
– Когда вы встретились?
– Когда мои родители зачислили меня в продвинутую балетную программу в 1929 году.
– Как она держится? – спрашивает Райнер доктора по-немецки.
– Она не врёт. Пока.
– Тебе известно о его действиях в подпольной группе сопротивления?
Вопрос совершенно неожиданно застаёт меня врасплох, и моё сердце трепещет в груди. Группа сопротивления? Доктор поднимает взгляд на Райнера.
– …Н-нет.
– Потому что во время рейда в твоём театре мы нашли доказательства того, что люди жили под сценой. У нас есть основания полагать, что он прятал врагов государства под твоей сценой. На той самой сцене, где ты так откровенно выразила своё отвращение к Рейху.
Райнер оставляет тон непринуждённой беседы и переходит на строгий, почти сдерживаемый гнев. Холодок ползёт по моему позвоночнику. Адриен упоминал, что ему нужно выходить на встречи с друзьями – или на свидания, которые я так презирала. Но никогда ничего о группе сопротивления или переправке людей. Я никогда никого не видела под нашей сценой, кроме рабочих сцены. Я понятия не имела, что он был замешан в чём-то более серьёзном, чем наше выступление той ночью. Мой желудок сжимается. Слёзы наворачиваются на глаза. Я пытаюсь выровнять дыхание.
– Ты уверена, что он никогда ничего тебе не говорил? Конечно, что-то должно было быть сказано. Вы жили вместе и работали вместе. Любовники всегда делятся всем, не так ли? – Райнер настаивает, его глаза сужаются, но изгиб губ выдаёт, что он думает, будто бы поймал меня.
Я краснею от одного упоминания о нас как о любовниках.
– Я уверена, герр Вольф. Никогда. Я понятия не имела. Честно. Мы говорили только о театре, нашей хореографии, репетициях и просто… ну… выживании.
Райнер усмехается. Я не обращалась к нему так правильно уже некоторое время.
– И твоё маленькое выступление той ночью. Это была твоя идея или его?
– Его.
Это действительно была его идея, и тогда мы все думали, что это отличная идея. Но если бы я знала, что он работает с группой сопротивления или использует наш театр для укрытия людей, я бы никогда не согласилась.
– Ты знаешь, где сейчас Адриен Лоран, или знаешь какие-нибудь явки, куда он мог сбежать?
Он всё ещё жив. Должно быть, так, раз Райнер о нём спрашивает. Если бы эти вопросы были месяцы назад – да, но если он спрашивает меня сейчас, Адриен должно быть жив. Больно то, что меня с ним нет.
– Нет, я ничего не знаю.
– И ты осознаёшь, что если ты скрываешь какую-либо информацию, которая могла бы быть нам полезна, то твой приговор как политической заключённой будет означать смерть?
Приговор. Как будто был суд.
– Да, герр Вольф.
Играй на его слабости.
– Клянусь, я ничего не знаю.
– Спасибо, доктор Шпигель. Это всё.
Райнер переключается обратно на немецкий с такой лёгкостью. Доктор встаёт и передаёт Райнеру свои результаты. Райнер просматривает их, прежде чем доктор уходит. Райнер выходит из-за стола и подходит ко мне.
– Пойдём, – говорит он, протягивая руку.
Когда я отказываюсь, его глаза слегка сужаются.
– Я не прошу тебя.
Я нерешительно беру его за руку и встаю. Моя рука влажная, холодная, на его тёплой ладони. Прикосновение к нему вызывает у меня тошноту после того дня. Хотелось бы мне, чтобы мы не были одни в его кабинете, его настоящем кабинете. Даже со всей охраной и оружием в этом месте, у меня нет защиты от человека, который когда-то защищал меня. Райнер подводит нас к единственному окну в его кабинете, веля мне встать перед ним.
Постоянный сквозняк горького ледяного ветра пронзает непрочное окно, и меня бросает в дрожь. Снаружи я вижу усталые бредущие массы заключённых, оглядывающихся через плечо в поисках Смерти с косой, которая спасла бы их. Один заключённый с пепельным лицом толкает тачку с истощёнными телами мимо нашего окна. Вид заставляет меня взвизгнуть, и когда я пытаюсь отвернуться, Райнер силой хватает меня за плечи, пригвождая на месте. Его кончики пальцев впиваются в мои ключицы. Мой желудок скручивает от тошноты, когда моя дрожь снова начинается. Я крепко зажмуриваюсь, и слёзы, застилавшие глаза, наконец падают. Я чувствую, как Райнер наклоняется к моему уху. Запах его пряного одеколона просачивается под нос.
– Ты уверена, что хочешь и дальше его защищать, Жюльенна? – говорит он, и я вздрагиваю. – Твой любовник сбежал, а ты расплачиваешься за его грехи. Я спас тебя от этого, – говорит Райнер низким баритоном, его горячее дыхание трепещет на моей щеке, ловя прядь выбившихся волос, которая залетает в мое дрожащее поле зрения. – Я спас тебя, а ты платишь мне ложью и неповиновением.
Моё тело трясётся, я плачу, рыдание рвётся из горла.
– Мы так хорошо ладили, дорогая. И, возможно, ты говоришь правду, и этот болван-любовник просто не посвящал тебя во всё, чтобы уберечь. Но в следующий раз, когда французский самолёт пролетит над моим лагерем – всё. Конец.
Кровь отливает от моего лица, зрение сужается.
– Я… я не… я не…
Райнер отпускает хватку, разворачивая меня лицом к себе. Я хочу оттолкнуть его и бежать, но бежать некуда. Я – испуганный ребёнок. Его ладонь в кожаной перчатке ложится на мою щёку, запрокидывая мою голову к нему, большой палец вытирает слезу. В остальном утешительный жест ничуть меня не успокаивает. Он наклоняется вплотную, глубоко заглядывая в мои глаза угрожающим взглядом.
– Думаешь, я какой-то идиот, Жюльенна? Ты появляешься, и теперь Potez 630 ведёт разведку над моим лагерем? Если я узнаю, что ты за этим стоишь, я позабочусь, чтобы ты оказалась там, с остальными Untermenschen [ «Недочеловек» (нем.)]. Ты понимаешь?
Его французский теперь такой же угрожающий, как и его немецкий.
– Да… Да, герр Вольф… я… я понимаю.
– Хорошо.
Быстрый стук в дверь, и в комнату входит Курт. Я пытаюсь взять себя в руки. Райнер протягивает мне носовой платок, я беру его, чтобы вытереть глаза и лицо от слёз.
– Она остаётся здесь, сэр? – спрашивает Курт.
– Нет. Отвези её домой. Что-то подсказывает мне, что она будет лучше себя вести.
Райнер подводит меня к Курту, его тёплая рука ведёт меня за поясницу. Курт удивлён, когда берёт меня под руку, – без сомнения, ожидал, что Райнер меня отбросит.
Когда я сижу на заднем сиденье машины, мой желудок бурлит, и кислота жжёт в горле. Холодный пот выступает на шее. Райнер знает. Я должна предупредить Люсетту. Нам нужно всё прекратить. Это лишь вопрос времени, когда Райнер допросит водителя, который останавливается у его дома. Допросит Люсетту. Я не могу представить, что она выдаст нас обеих – это поставит под удар слишком многих других. Но Люсетта не домашний питомец Райнера, и я сомневаюсь, что она выдержит его допрос. Я сама едва выдержала. Страх переполнил мои чувства, и я не помню, как переступила порог дома Райнера. Я сразу направляюсь вверх по лестнице в ванную и извергаю в унитаз наполовину переваренный завтрак и кофе.
