Текст книги "Путешествия по Европе, Азии и Африке, с 1394 года по 1427 год"
Автор книги: Иоганн Шильтбергер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Существование в его время христианских церквей в провинции Маабар, недостаточно, чтобы заставить вас искать тут лес Ламбор Шильтбергера, скорей чем в Мелибаре, или Малабаре, древней родине перца, по всем авторам.
143
Недавно вышла прекрасная статья г. Гейда о поселениях, основанных Итальянцами в Египте (Zeitschrift f. d. gesammte Staatwiss XX р. 54-138) Основательные исследования ученого библиотекаря штутгартского подтверждают заметку Шильтбергера, что в его время, в числе всех итальянских держав, республики Венецианская и Генуэзская принимали самое деятельное участие в александрийской торговле. Прежде их, в сем отношении отличались наиболее Пизанцы; в начале же, XV столетия, первые заменены были Флорентинцами и отчасти гражданами Анконы, Неаполя и Гаэты. Кроме Итальянцев, значительную торговлю с Александриею вели еще Каталанцы (Heyd. 1. с. 104).
144
Здесь говорится о взятии Александрии, 10 октябра 1365 года, кипрским королем Петром Лузиньянским и его союзниками: Генуэзцами, Венецианцами и родосскими рыцарями. По де Ланнуа (р. 70), союзники высадились в «старой гавани», с тех пор закрытой для христианских судов. При наступлении египетских войск, Франки возвратились на корабли, разграбивши город и взяв с собою до 5,000 пленных (Weil, I, 512). Предприятие это, в котором участвовали, кроме кипрских, 24 корабля венецианских, два генуэзских, десять родосских и пять французских, продолжалось всего не более недели, так что, если вычесть время, необходимое для десанта и для возвращения на корабли, занятие города не могло продолжаться более трех дней, показанных Шильтбергером.
145
Этою башней здесь означается хотя и не древний маяк Александрийский, на острове Фаросе, но, по крайней мере, другой, построенный позже на большем острове, соединенном с первым, в виде моста, водопроводом, но теперь уже наносимою Нилом землею и развалинами древней Александрии присоединенном к материку. И прежде он присоединялся к нему посредством молы, называемой Heptastadion, разделявшей обе гавани: Eunosti и portus magnus. Если бы это не было так, то де Ланнуа, оставивший нам подробное описание александрийского порта, непременно упомянул бы об острове, тогда как он только говорит о косе, шириною в одну милю, между обеими гаванями, т. е. «l’ancien et le nouveau venant tous les deux batre aux murs de la ville».
На сказанном острове стоит теперь дворец паши и часть города; плотина же, соединявшая остров с ним, также обстроена домами (Норов, Пут. по Египту и Нубии, I, 38). То что Шильтбергер говорит о зеркале, поставленном было на башне, но уже там не находившемся во время его пребывания в Египте, припоминает описание александрийского маяка у Макризи (S. de Sacy Chrestom. arabe, II, 189). На вершине маяка было поставлено зеркало, вокруг которого сидели сторожа. Когда они, с помощью зеркала, замечали неприятеля, приближающегося с морской стороны, то криками предостерегали находившихся в близости и выставляли флаги, дабы, видя их, находившиеся подальше также остерегались и дабы тревога распространялась по всему городу.
По С. де Саси (Abd-Allatif etc., 239), большие круги, назначенные для астрономических наблюдений, были начертаны в Александрии на высоких столбах и на башне маяка, и это обстоятельство могло, как думает французский академик, подать повод арабским писателям, всегда любившим чудеса, к рассказам о зеркале на маяке александрийском, с помощью которого можно было видеть корабли, отплывавшие из греческих портов. Во всяком случае, башня, о которой говорит Шильтбергер, имела подобное назначение. Ибо мы узнаем от арабского автора "Ijas", приведенного Вейлем (II, 358), что в 1478 году султан Кайтбей велел построить новый маяк возле старого. Маяк этот, соединенный с городом пшрокою плотниой, снабжен был часовнею, мельницей и печью, равно как и террасою, с которой можно было видеть, на расстояние дня плавания, франкские корабли, так что их можно было во-время остановить в ходу своем посредством пушек, поставленных на внешней стороне башни. Поэтому ничто не мешает допустить, что и на той башне, о которой говорит Шильтбергер, находился храм. Действительно, Abd-Allatif (пер. S. de Sacy, 184 и 245, пр. 58) пишет, что часовня, или, скорее, "мечеть", находилась на вершине фароса александрийского. Если же между служителями сего храма и не находился бы нзменник, то Египтяне с намерением могли распространить ложный о таковом рассказ, дабы как-ннбудь извинить оплошность, с которою дали христианам возможность овладеть Александриею.
146
Я не усомнился приписать эту исполинскую ногу македонскому герою, не только потому, что арабская форма его имени, т. е. Алискандер, напоминает мне Шильтбергерова исполина Allenkleiser, но еще и по той причине, что воспоминание быстроты, с которою основатель Александрии покорил Восток, должно было сохраниться в городе, который, благодаря его гению, соделался, более чем на тысячу лет, складочным местом всемирной торговли. Само собою разумеется, что, в течении веков, другие древние предания смешались с сказанием об Александре в особенностн в памяти Евреев, с коими он обходился так гуманно, что иыне еще владыкам земным не мешало бы подражать его примеру. Действнтельно, в «Истории завоевания Египта» Абдалгакама (рук пр. Катрмером, 1. с. I, 1, р. 218), сказано, что тело исполина, убитого Моисеем, упало поперек Нила и образовало мост, служивший для переезда. Сколь бы это предание, заверно весьма древнее, не казалось бессмыленным, тем ие менее оно находится в тесной связи с баснею, которую передавали Шильтбергеру о качестве моста Алленклейсера. Едва ли возможно осмеивать его легковерие в этом случае, если взять во внимание, что эта же басня до такой степени была в ходу еще в XIІІ столетии, что о ней даже доходили слухи до могущественного владетеля Золотой орды Берке-хана. Беседуя однажды с египетскими посланниками, отправленными к нему султаном Бибарсом в 1263 году. он спросил их, между прочим: правда ли, как ему было передано, что над Нилом была наведена нога исполина, служившая мостом. Посланники, избранные, вероятно, султаном из передовых людей своего края, отвечали, что они никогда ничего подобного не слыхали. Впрочем, этот ответ может также объясниться тем, что хан не спрашивал, как следует. По крайней мере, из слов Шильтбергера, который своими глазами видел этот престранный мост, должно заключить, что он находился не в Египте, но в Аравии. Он соединял две скалы, между коими пролегала глубокаа долина, орошаемая ручьем. Путешественники не могли миновать этот мост, так как чрез него проходила большая дорога, по которой следовали купцы. Эти топографические подробности, без сомнения, не выдуманные Шильтбергером, заставляют меня думать, что он говорит об окрестностях крепостей Карак и Шаубак, соделавшихся столь важными в период крестовых походов, по причине их чудесного положения, и которые легко узнаются в городах «Grach» и «Sebach», к коим переходит де-Ланнуа (р. 57) (говоривши перед тем о горах Аравии), чтобы сообщить чнтателям, что «la pierre du desert» находилась в первом из приведенных городов. тогда как гробница Аарона находилась в Себахе, откуда путешественники отправлялись чрез пустыню на гору Синай и в Мекку, «en laquelle cite est le corps du tres decepvable Mahommet.» «Карак», говорит Катрмер (II, I, р. 249), – «был ключем пути в пустыне. Караваны, отправлявшиеся из Дамаска в Мекку или туда возвращавшиеся, все военные отряды и купцы, все армии, которые маршировали из столицы Сирии в египетскую, непременно должны были проходить мимо стен этой крепости, или же ее окрестностей.»
Шаубак, названный mons regalis крестоносцами, в 36 милях от Карака, был не менее крепок. ІІо Буркгарту (пр. Раумером, 1. с. 281), ущелье в 300 футов глубины окружало цитадель, гораздо лучше сохранившуюся, чем каракская, также названная Petra deserti, по причине близости своей от древнего города сего имени, по которому часть Аравии была названа Arabia petraea, тогда как ее местоположение хорошо начертано следующею заметкою Плиния: oppidum circumdatum montibus inaccessis, amne interfluente. Действительно, долина, в которой лежал этот древний город, vallis Moysi крестоносцев, ныне Вади-Муза (Raumer, 1. с. 271-277), имеет глубину в 500 футов, орошена речкою и окружена недоступными скалами (L. de Laborde, Voyage de l’Arabie petree, 55).
По приведенному Катрмером (II, I, 245) арабскому автору. дорога в окрестностях этих двух городов была до такой степени затруднительна, что человек, который помещался бы в одном из этих проходов, мог бы преградить путь сотне всадников. Что над одним из этих проходов был наведен мост, виденный Шильтбергером, покажется тем более правдоподобным, что в числе святых местъ этой "древней" страны, тот же самый арабский автор помещает гробницу Искендера, сознаваясь, что не мог добиться «к какому именно Искендеру следует ее отнести.»
В том предположении, что нога Алленклейсера лежала недалеко от этой гробннцы Искендера, мы могли бы знать, где пришлось бы отыскивать настоящий мост, построенный, по Шильтбергеру, около 1200 года нашей эры, в ближайшем соседстве исполинской ноги. В это время Саладин уже не был в живых диадохи же его спорили между собою о наследстве сего нового Александра, так что ни у кого из них не доставало ни времени, ни средств для сооружения приведенного моста. Итак, кажется, что и тут Шильтбергер опять не умел согласовать магометанское летоисчисление с нашим и что мост был построен до 589 года геджры (1193), т. е. до смерти Саладина, которому сооружение подобного средства сообщений могло показаться не лишним, по завоевании им Шаубака и Карака в 1189 году.
147
По Нейману (пр. 205), Шильтбергер своим molwa хотел означить муллу или магометанского священника. По моему же мнению, он только говорит о мулле Гассане, основателе секты ассасинов, называемых правоверными мусульманами Мелагиде (множ. число от мулгед, или молгед), еретики, потому что отвергают разные предписания Корана. Из этого же слова «mulhed» Потье (1. с. I. 97 ) производит также название области «Mulette», где, по Марко Поло, обитал «старец горы». Сознаюсь, впрочем, что предпочитаю мнение Форстера (cf. Buerck. Die Raisen des Ven. M. Polo, 120), что венецианский путешественник, под названием Мюлет, разумел окрестности замка Аламут, и что посему самому, говоря о резиденции «Шейха-эль-джебель», взятой Монголами после трехлетней осады, он имел в виду сию же крепость Аламут, а не какую-то из крепостей Куристана, как полагает г. Потье.
ІІравда, слово Мюлет, по Марко ІІоло, значило земной бог, тогда как слово Аламут обыкновенно переводят: орлиное гнездо. Но, если нет ничего общего между птицею, посвященною Зевесу, и собственным его представителем на земле, то еще менее будет связи между сим последним и мулгедн. т. е. еретиками. Притом Аламут был также именуем "замком доброго счастия" (Buerck, 1. с. 122 ) и это название легче всего могло превратиться в "Земной бог", в вольном переводе имени Мюлета у бывшего сановника поднебесного императора.
Как бы то ни было, секта ассасинов продолжала существовать после ударов, нанесенных ей Монголами – по крайней мере в Сирии. Еще в XIV столетии, султан Насир Могаммед Ибн Келавун взирал на них, как на стрел, коими достигал он неприятелей, которые, удалившись из его владений, считали себя в безопасности (Ibn Batuta прив. Вейлем, I, 92). Еще Сильвестр де Саси произвел название ассасинов от опьяняющего напитка хашиш и мнение это принял г. Потье, ничего не говоря о заметке Вейля (1, 101), по которому Ассасины или Ассисины именем своим обязаны ножу, снкким, так как, по Новайри (fol. 220), Измаелиты или Ассасины по-арабски назывались Ассикини, или, по крайней мере, Асаб-ассикин, magistri cutellorum.
148
Ниже Шильтбергер говорит, что Могаммед родился в 609 году нашей эры; стало быть путешествие, предпринятое им на тринадцатом году от роду, последовало бы в 622 году, т. е. в том самом году, в котором лже-пророк бежал из Мекки в Медину. Должно думать поэтому, что Шильтбергер смешал здесь это всемирно-историческое событие с поездкою юного Могаммеда в Египет, или, по крайней мере, в Сирию, где высокое его предназначение, действительно, было предсказано ему каким-то несторианским священником. В весьма любопытном жизнеописании Могаммеда, Вардана (стр. 52-55 рукописи, хранящейся в Румянцевском музее: Brosset, Additions etc., р. 49), сказано, что юный Могаммед, находясь в Египте, встретил там приверженца Ария, монаха Сергия (Sargis), без сомнения тождсственного с монахом того же имени или Богейра, с которым он, по Абуль-Фараджу (Hist. dyn. I, р. 129, ar. Quatremere, Hist. des Mamlouks, II, 1, р. 253), встретился уже не в Египте, но в сирийском городе Босре, и который, как говорят, много помогал ему при составлении Корана. Эти известия сходятся с такими же древней армянской хроники (Brosset 1. с) тогда как, по Азолику (11, с. 4), Могаммед явился в 68 году армянской эры, т. е. в 619 году по Р. X. Но так как Шилътбергер относит его рождение не к этому, но к 609 году, то также могло статься, что наш простодушный Баварец не понял тайного смысла могаметанского предания, по которому именно в 609 году, т. е. за 13 лет до геджры, высокое предназначение Могаммеда объявлено ему было ангелом, тогда как архангел Гавриил довольно странным образом знакомил его с грамотностью, так что к этому году относится рождение, хотя и не человека, но пророка Могаммеда. Недоумение, в которое Шильтбергер впал относительно сего события, тем более извинительно, что мусульмане толкуют о разных чудесах, совершенных их пророком еще в юности. Так, напр, они рассказывают, что он от рождения своего был окружен ярким светом, так что, когда он стоял на солнце, тенн его не было видно, что, впрочем, случилось бы также, если бы над ним висела та черная туча, о которой говорит Шильтбергер, ненавидевший в душе язычников, так что вместо света, он приписывал это чудо мраку.
149
Это первый из двух Байрамов, единственных религиозных празденств могаммедан, или магометан, как мы привыкли называть последователей учения Могаммеда или Мухаммеда. ІІервое названное Ид-Фитр, т. е. праздник превращения поста, падает на первый день месяца Шевал, тотчас после Рамазана. Второе празденство, названное Ид-Адга или Курбан-Байрам, праздник жертвоприношения, бывает семьдесят дней позже, 10 числа месяца Цилгидисе. Слово Ид означает ежегодное возвращение этих периодических праздников, которые, по очереди, падают на различные времена года в течение тридцати трех лет, по причине лунного года магометанского календаря. Хотя, по закону, на первый праздник положен один только день, но, по обычаю, он продолжается три дня. Второй праздник, установленный в память известного жертвоприношения Авраама, длится четыре дня. Для празднования сего события магометане отправляются на поклонение в Мекку, где находится Каба, или святилище, построенное по мусульманской легенде Авраамом и сыном его Измаилом, в виде шатра, который, в день сотворения мира, самими ангелами был поставлен на это место. Известно, что древнний обычай покрывать Кабу, в означенный день, новым покрывалом черного цвета, доныне сохранился и что старое кусками продается паломникам, которые почитают их драгоценнейшими реликвиями. Высказанное Шильтбергером в обеих главах о правилах и обрядах ислама совершенно верно, но слишком известно, чтобы мы имели надобность останавливаться на этой части его записок.
150
По рукописному сочинению Киракоса, армянского историка XIII столетия (Bross, et Additions et eclaircissements etc, 1851, р. 413), Могаммед или, скорее, один из его преемников, позволил Армянам свободное отправление своей веры, но под условием платить за каждый год четыре серебряных диргем, три модии пшеницы, мешок чтобы класть на лошадь, веревку из щетины и рукавицу.
151
«Если бы не знали мы» – говорит Нейман (пр. 213), – "что здесь разумеется «Ghasi», то никто не подозревал бы, что это слово скрывается в Шильтбергеровом they. Но дело в том, что Нейман не угадал мысли Шильтбергера, который тут отнюдь не хотел говорить о Гази, но о членах секты ассасинов или мелагиде, именуемых дай (вербовщики), которых он имел полное право называть тай, так как его соотечественники самих себя и ныне еще называют то Тейтшами, то Дейтшами.
152
Написав «la il lach illallach», Шильтбергер хотел нам передать турецкие слова, поставленные в переводе и значущие: Бог всемогущ. Немецкого перевода не достает в издании 1859 года, но он сохранился в Пенцелевом.
153
По Фальмерайеру (пр. 214), турецкие слова, к коим я прибавил, в скобках, испорченную форму, под которою они являются у Шильтбергера, значат: Бог единый, Мессия его служитель, Мария святая дева (ein Schwarzkopf, d. і. eine Nonne, eine heilige Jungfrau), Могаммед его вестник.
154
В седьмом примечании к первой главе я старался показать, что Шильтбергер под венедским языком мог только разуметь здесь кроатский, а затем уже убедился в том, что именно Кроация в старину называлась Венедскою Мархиею: "die Windische Mark (Cosmographey, etc. Basel, 1574). Но я согрешил пред Шильтбергером, обвиняя его слишком поспешно в смешении турецких форм имен Кроатов (horvat, kirvat) и Албанцев (Арнаутов). По известиям, обяэательно сообщенным мне г. профессором Григоровичем, я теперь убедился, что Шильтбергер был совершенно прав, когда говорит, что язык, который его соотечественниками считался венедским, Турками был называем арнаутским. Из списка равных географических имен, помещенных в книге Пианцолы (Grammatica, Dizionar. etc, Venezia, 1801, р. 113), мы усматриваем, что страна, названная Итальянцами «Ilirice», Греками же – Schlavonia, у Турок означалась под названием Arnaut. Не стану здесь разбирать вопроса, на каком основании Турки могли применить это имя, в одно и то же время, к двум народам, совершенно различным по своему происхождению, т. е. к далматским и кроатским Славянам и Шкипетарам, или Албанцам. Замечу только, что это обстоятельство может служить подпорою мнения, высказанного уже другими (Кепшен, Крымский Сборник, 226, пр. 329), что под именем Арнаутов разумели первоначально не особый народ, но подданных знатной фамилии Арианитов, отличившейся в борьбе с Отоманами и предводительствовавшей, без сомнения, не только Албанцами, но и Славянами. По крайней мере, биограф Скандербека (Barletius, Vita Scanderbegi etc. ap. Zinkeisen, 1. с. I, 776) о современном Шильтбергеру члене сей фамилии, Топии, отзывается следующим образом: Hic est ille Arianites qui apud Macedones et Epirotas cognomento Magnus et dictus et habitus etc etc.
155
Г. академик Броссе (Rapport s. un voyage archeologique dans la Georgie et dans l’Armenie, 1849-51, VII, р. 68) различает три элемента в языке мингрельском: чисто грузинский с его корнями и грамматическими формами; грузинский, изменившийся как в коренных буквах, гласных и согласных, так и в своих окончаниях; наконец, смесь иностранных слов, для объяснения коих изучение языков сванетского, абхазского и черкесского было бы необходимым. Хотя эти языки не были известны Шильтбергеру, тем не менее от его уха не ускользнуло различие между наречиями мингрельским и грузинским. Правда, что в его время последнее, вероятно, еще не преобладало в такой степени, как это бывает ныне между аристократами мингрельскими, и что Шильтбергер едва ли был удостоен чести с ними много беседовать, тогда как ничто ему не мешало прислушиваться к говору простого народа.
156
Еще при Комнинах Генуэзцы имели поселение в Константинополе, где занимали именно место, называемое Орну, может быть, совпадавшее с их же «embolum de Coparia», отыскиваемое Гилллием (Top. Cp. в ed. Elzev. р. 419; cf. Heyd, Die ital. H. colonien in Griechenland, 1. с. XVII, р. 449), в предместье Галата. В царствование «Ангелов», они обитали в самом городе и держались в нем, по крайней мере отчасти, в продолжение Латинской империи, хотя тогда уже не могли состязаться с Венецианцами. Уже по восстановлении Греческой империи Михаилом VIII, дела их приняли друтой оборот, благодаря большим льготам, дарованным им императором. Между прочим, он уступил им предместье Галату, соделавшееся вскоре центром их поселений в Греции, равно как по берегам морей Черного и Азовского. Быть может, по сей причине читается в списке новых имен у Кодина (Parthey et Pinder, 1. с. 313): Maeotis palus, nunc Galatia. Несмотря на соперничество Венецианцев (которые в 1296 году даже овладели Перою, как Галата обыкновенно называлась у Латинов: cf. Heyd. 1. с. 459) и на частые споры с Греками, генуэзское поселение более и более процветало в торговом отношении, так что, около половины XIV столетия, там взималось около 200.000 гиперперов таможенных пошлин, тогда как в Константинополе они не доходили до 30.000 (Nic. Greg. II, 842). Это государство в государстве не могло не прельщать алчности Турок, с тех пор, как они, утвердившись на Геллеспонте, перенесли столицу султана в Адрианополь. На время Генуэзцы успели отклонить грозившую опасность, всякого рода уничижениямит как явствует, между прочим, из договора, заключенного ими с Мурадом I, в 1387 году. Потом, когда его преемник Баязит, после сражения при Никополе, снова приступил к осаде Константинополя, город этот обязан был своим спасением необходимости султана идти на встречу Тамерлана. Наконец, падение империи и генуэзской колонии было отсрочено еще на несколько десятков лет столь пагубными для Порты следствиями сражения при Ангоре.
157
«Вопрос об образовании Воспора Фракийского», говорит Vіvіеn-de-Saint-Martin (Asie-Min, II, 2. 489), – «подал повод, как у древних, так и позднейших ученых, к разным смелым гипотезам, основанным на старинных преданиях о пер……. (текст книги неразборчив, пропущено 1-2 слова – Thietmar. 2012) Системы эти, относящиеся к эпохам менее точным, теперь уничтожены наблюдениями новейших геологов, доказавшими, что обе стороны пролива, при совершенно различном характере их почвы, никогда не были связаны, или, другими словами, что канал этот непременно существовал от сотворения мира». Но так как противное мнение и ныне еще имеет приверженцев, по крайней мере между немецкими филологами (Menn, Comm. Ponti spec. alt. в Jahresbreicht ueber d. Gimn. u. d. Realschule zu Neuss, 1854 р. 18), то не было бы удивительным, если бы оно, во времена Шильтбергера, было допускаемо византийскими учеными и что в Константинополе вообще приписывали Александру Македонскому открытие сообщения между морями Мраморным и Черным. По крайней мере, мы к этому подвигу могли бы отнести следующую заметку Фогельштейна касательно предания, по которому сооружение дербендской стены было также отнесено к царю македонскому (Adnotationes quaedam ex litteris orientalibus petitae ad fabulas quae de Alexandro magno circumferuntur. Bresl 1865 р. 41): Est enim fabulae proprium, heroem jam satis insignem denno exornare ejusque facta novis augere, eoque magis, si (ut in vallo Magog construendo) verus auctor, cui hujus facti debeatur gloria, ignoratur. Что же касается предания, по которому «железные врата» переведены были царем Давидом II из Дербенда в Грузию, то ныне доказано (Brosset, Hist. de la Georgie, Introd. р. LXIII), что они никогда не находились в Дербенде, но в Гандже, и что оттуда увезены были в Грузию не Давидом, но сыном его Димитрием.
158
Развалины города Приама давно уже етерты с лица земли, и едва ли они еще существовали во времена Шильтбергера. Но, при недостатке вещественных следов, отыскиваемых разными путешественниками, а пред прочими Лешевалье (cf. Vivien de Saint-Martin, 1. с. 102-132), дивные описания Гомера, точностью не уступающего лучшим географам, дали возможность восстановить карту троянской равнины. «Нужно только», – говорит Вивиен-де-С.-Мартен (1. с. 489) – "признать площадь Бунар-баши (местечка, обязанного названием своим двум источникам Скамандра) местом, где лежала Гомерова Троя, чтобы согласовать подробности, переданные нам поэтом об окрестностях ее, с действительностыо.
"Город основанный Эолянами", продолжает французский географ, – "и также именуемый Илион, вскоре, по разрушении Трои, возник в ее соседстве, на расстоянии французской мили к северу, уже не на левом, но на правом берегу Симоиса. Это – Илиум позднейших веков, Ilium Recens, и к этому городу, также впоследствии разрушенному, должны быть отнесены описания и заметки римских поэтов, относительно Энеева города, действительное местоположение которого тогда уже было забытым. Касательно же местности, в которой, по Шильтбергеру, еще видны были следы царского города, то он, вероятно, говорит о развалинах города Александрии в Троаде, верстах в двадцати пяти от мыса Сигейского и почти напротив острова Тенедоса, отделенного узким каналом от матернка. Сюда уже игумен наш Даниил помещает "великий город Троаду" (изд. Нор. р. 5) и здесь его развалины видели современники Шильтбергера – архидиакон Зосима (1. с. 45) и Руй Гонзалес де Клавихо (1. с. 46), подобно тону, нак сто лет позже еще французский путешественник Белон, пристававший к берегу, чтобы лучше познакомиться с мнимыми остатками Гомеровой Трои. Он тут еще нашел (Les observations de plusiers singularites trouvees en Grece, en Asie etc. Paris, сравн: Vivien de S. Martin, 1. с. II, 8) древние аркады у подошвы маленькой горы или мыса, два древних замка мраморных etc. Белон не распространяется об обстоятельстве, немного, впрочем, его смутившем, а именно, что не находил в местности, где предполагал город, о котором говорит Гомер – обеих рек "столько прославленных поэтами: Симоис и Ксант".
159
Русский паломник, Стефан Новгородский (Пут. русск. людей, II, 14), бывший в Константинополе ок. 1350 года, свидетельствует, что, в его время, император держал еще в руке упомянутые в записках Вильгельма de Baldensel, или Альвенслебен (1336) эмблемы, т. е. золотое яблоко, над которым был поставлен крест. Затем мы узнаем от Клавихо (р. 58), что, в 1403 году, «pella redonda dorada» была еще на своем месте, и должны думать, что и крест не был с него снят. Действительно, архидиакон Зосима (Пут. Русс. люд. II, 38) видел еще в 1420 году крест на яблоке и это последнее в руке императора. Кажется поэтому, что обе эмблемы были сняты в промежуток времени между годами 1420 и 1427, в который Шильтбергер провел несколько месяцев в Константинополе, после того, когда успел спастись из многолетнего своего пленения.
Не задолго до его прибытия в Царь-град, старый император Мануил скончался (1425), и сын и наследник его Иоанн был принужден заключить мир с Турками на условиях, столь тягостных, что из всех владений своих остался только при столице, вотчинах греческих царевичей в Морее и нескольких черноморских замках (Zinkeisen, 1. с. I, 533). Кроме того, он обязался платить султану ежегодно дань в 300.000 аспров, независимо от богатых даров, которые православный государь считал приличным посылать повелителю правоверных, в знак особенной своей к нему преданности.
При таких обстоятельствах несчастный кесарь, вероятно, не мог быть слишком разборчив, при взыскании потребного ему злата и Шильтбергер не напрасно острил над его положением, когда говорит: "Aber nun hat er des gewalts nit mer, so ist och der apffel fueder! "
Правда, эта эаметка, вызванная у Шильтбергера бедственным положением империи, читается также в латинском переводе записок английского рыцаря Маундевиля, или Мандевиля (ср. Срезневский, 1. с. 277), коего пребывание в Константинополе, если только современник нашего Новгородца посетил этот город (ср. Peschel, 1. с. 164), предшествовало бы утверждению могущества Турок в Европе завоеванием Каллиполиса в 1357 году. Должно думать поэтому, что приведенный bon-mot не находился в сочинении английского рыцаря, написанном им на Французском языке в 1356 году, по возвращении своем с Востока, где он, как полагают, своими глазами видел только Александрию и ІІалестину, описание же других стран заимствовал из записок монаха Одорико de Pardenone, который с 1316 года провел на Востоке почти 15 лет. Нужно однако сознаться, что Кунстман (Missionen in Indien, р. 518) в майнцской рукописи Одорико нашел следующее заглавие: incipit itinerarius fidelis fratris Odorici socii militis Mendavil per Indiam, licet hic prius et alter posterius peregrinationem suam descripsit.
Вероятно, позднейшие издатели записок Мандевиля прибавили к оригиналу более более оправдываемые обстоятельствами слова Шильтбергера, подобно столь многим другим вставкам, заимствованным ими у разных авторов (Halliwell, The Voyage and Travaile of Sir John Maundeville, Lond. 1839 и Schonborn, Bibliogr. Untersuchungen ueber J. Maundeville. Breslau, 1840).
На выстрел из лука от статуи Юстиниана Зосима ставит "Подорожье, урыстание конское", т. е. Гипподром, который также легко узнается в площади, где, по Шильтбергеру, праздновались публичные игры и к которой примыкал дворец "Квестора", построенный Константином Великим. Но дворец, удививший Шильтбергера великолепием внутренней обделки своей, скорее долженствовал быть Дафнийский, построенный против Азии и сбоку Гипподрома. В этом дворце, также воздвигнутом при Константине, но потом постепенно увеличиваемом и украшаемом другими императорами, производились приемы и блистательные угощения чужестранных посетителей (Constantiniade etc. Const, 1846 р. 55). В настоящее время мечеть Ахмеда помещается в части пространства, занимаемого этим огромным дворцом.
160
Подобно тому, как многие другие имена, начннающиеся гласною буквою, изменялись в устах западных Европейцев присоединением к ним члена, предшествовавшего им в говоре, остров Имброс превратился, еще во времена Латинской империи, в Лембро; имя это, которым ныне еще остров этот называется, столь же легко узнается в Шильтбергеровом «lemprie», как в имени острова Nembro у Кяавихо (р. 45) или Лимвры у Зосимы (р. 45). В XV столетии этот остров, покрытый высокими горами, входил в состав владений богатой генуэзской фамилии Гаттелузи, и ныне там еще сохранились развалины многих замков, покрытые надписями и гербами, свидетельствующими, кем они были построены. Не скажу, принадлежал ли остров уже Гаттелузам в эпоху, о которой говорит Шильтбергер (1427); в 1403 году Имброс состоял еще под верховной властью греческого императора (Clavijo, 1. с.).
161
После сражения при Никополе Баязит снова приступил к осаде Константинополя, к которому на помощь прибыл между тем отряд из 1200 человек, посланных французским королем Карлом VI с несколькими меньшими отрядами, прибывшими из Генуи, Венеции, Родоса и Лесбоса. С этими незначительными силами город был обороняем маршалом Бусико, а по его возвращении во Францию в 1399 году, Иваном Шатоморан, в отсутствии императора Мануила, отправившегося туда же для требования еще пособия. К счастию для Греков они хотели обойтись без этого пособия, с тех пор, хан Баязит принужден был перейтн в Азию на встречу Тамерлана, что, без сомнения, не помешало ни ему, ни его полководцам, взять с собою богатые подарки, полученные предварительно от осажденных, так напр. на долю визиря Али-паши досталось десять больших рыб, наполненных золотом и серебром (Sead-eddin, р. 190 у Zinkelsen, 1. с. 341). Может быть это золото было снято с тех досок, о которых говорит Шильтбергер и которыми Греки, без сомнения, менее дорожили, чем яблоком с крестом. По сему то и неудивительно, что последние не были тронуты с места своего во время междоусобий, терзавших турецкую империю, т. е. в период, продолжавшийся от эпохи прибытия в Константинополь Клавихо до выезда оттуда Зосимы.
