Текст книги "Путешествия по Европе, Азии и Африке, с 1394 года по 1427 год"
Автор книги: Иоганн Шильтбергер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Без сомнения, все это еще не доказывает, что я был прав, возлагая на султана египетского охранение этой пещеры, на том основании, что он у Шильтбергера именуется "ein vogt der hellen". Поэтому я охотно согласился бы, если бы это от меня потребовали, что здесь речь идет скорее о городе Helle (al-Halle, ныне Hilleh), занимающем отчасти местность древнего Вавилона и славном по находящимся в его окрестностях святилищам: Кербела и Мешед-Али, "campo santo" шиитов (Ritter, XI, 842, 869, 955).
Я даже мог бы допустить, что султан, вместо того, чтобы называться стражем гробниц Алия и Гуссейна, объявил себя покровителем Еллинов или какого-либо другого народа. Но никак уже не понимаю, каким образом Шильтбергер мог до такой степени забыться, чтобы выдавать султана за покровителя ада, "Beschutzer der Hoelle", как сказано в издании Пенцедя (104), по которому тем не менее Бурсбай гордился титулом приятеля всех богов, "aller Goetter Freund", на том основании, что у Шильтбергера он называет себя Ain mag der Goetter. Правда, что и тут Пенцель не понял, о чем идет речь. По крайней мере, монарх, который в другом месте (Chrest. arabe, 322) говорит, что в его руках находился факел истинной веры, почитал бы своею обязанностью, во исполнение правил своей религии, быть не приятелем богов, но их истребителем, т. е. Маги (Mahhi: Mouradgea d'Ohsson, I, 118), вместо чего Шильтбергер мог слышать mag.
Труднее будет дать себе отчет о том, почему султан египетский мог назвать себя императором константинопольским. Заметим однако, что в приведенном письме своем к сыну Тамерлана (Chrest. arabe, I, 324) он выражается, между прочим, следующим образом: Владыки зсмли явились со всех сторон, чтобы изъявить мне свою покорность: царь ормузский, султан гиснский (Hisn, в Месопотамии), сын Карамана; эти самодержавные вдадетели, султан почтенного города Мекки, султан иеменский, равно как и Магреба и Текрура и недавно умерший король кипрский, – все представились при моем дворе. Покойник, король кипрский, был Ianus (ум.1432), взятый в плен Египтянами в 1426 году, по случаю их похода в остров, и согласившийся, для возвращения свободы, признать над собою верховную власть султана и платить ему ежегодную дань в 20.000 динариев (Weil. II, 177). Тщетно византийский император (Иоанн II) старался предупредить это несчастие переговорами (ibid. 173) и, быть может, он при этом случае не устыдился унизиться пред султаном, подобно тому, как он несколько лет спустя даже решился целовать башмак папы. Также может статься, что он скрывается под именем Текрур, признанном Сильвестром де Саси страною, им впрочем не определенною, тогда как в этом Tekrour можно видеть худое чтение имени Tekfour, которым восточные народы означали греческого императора. По крайней мере, Шильтбергер мог себе вообразить, что Бурсбай упоминает о своих отношениях к этому монарху, так как до него не доходили известия об африканском народе Текрур, о котором и ныне еще ученые весьма мало знают достоверного (Peschel, Gesch. d. Erdkunde, Munchen. 1865, р. 116).
Не довольствуясь покорностью, изъявленной ему владыками земли, Бурсбай, как настоящий деспот, домогался, кажется, и владений на небе: по крайней мере, магометане переносят туда гробницы Эноха или Эдриса и патрона путешественников Илии, который, по мнению также Евреев, был перенесен на небо (Mouradgea d’Ohsson, I, 51 и 111).
Разные другие титулы, присвоенные Шильтбергером султану, хотя менее пышны, но зато еще более загадочны. К ним принадлежит: Aroh von Keylamet издания 1814 года, превращенный в Неймановом в amorach von Kaylamer.
Если будем держаться последнего чтения, то мы в праве спросить, не разумел ли Шильтбергер под своим Kaylamer остров Калимерос, мимо которого проезжал, около 1115 года, наш игумен Даниил в своем путешествии из Лаодикеи к мысу Хелидонии. Но так как г. Норов (Пут. игумена Даниила, С.-П. 1864, 154) показал, что остров Калимерос не мог не быть небольшой остров, ныне называемый Карадрос, то мы должны искать для нашего Kaylamer другое, более заслуживающее внимания, помещение. Подобным мог быть замок «Calamilla», куда прибыл, в 1221 г., другой путешественник Виллебранд Ольденбургский (Vivien de S. M., l’Asie Mineure I, 488) из Мамистры (Мимиста Византийцев, древняя Моцевеста, ныне Мисис, на правом берегу Джихуна) после значительного денного перехода. В пути своем Виллибранд оставил на правой стороне Черный замок королевский. Эти указания ведут нас, с Вивиен-де-Сен-Мартеном, к входу в ущелье, называемое древними авторами Pilae Armeniae, а иногда Pilae Ciliciae, тогда как Турки означают его под названием Демир или Темир-Капу, т. е. железных ворот.
Без сомнения, Марино Сануто (Secreta fidelium etc. р. 221 у Pauthier, 1. с. CXXXII, пр. 1) в следующем месте говорит о них: Tartari autem sequenti anno (1260) violenter irrumpentes, ceperunt Alapiam, Harem, Hamam "Calamelam" et Damascum. Так как замок Каламела, или Каламилла, поставлен в ряд с главными городами Сирии, то да позволено будет заключить, что важность его, в отношениях коммерческом или стратегическом, должна была возрастать в течение полувека, протекшего с тех пор, как он был посещен пиллигримом ольденбургским. Действительно, этот пункт не ускользнул от внимания итальянских моряков, ибо он отмечен на составленных для них картах XIV столетия, хотя в виде более или менее искаженном. Так, напр., на одной из карт атласа Каталанского мы встречаем на его месте приписку Caramela, явно тождественную с именем Cramela, отмеченным автором Secreta fidelium (cf. Vivien, I, 519) на своей карте около Исского залива, названного у него же golfo de Cramela.
В его время город сего имени означал границу между владениями египетского султана и Малой Арменией. Первый поэтому, по причине важностн сего передового пункта, мог считать для себя не унизительным называться аль-эмиром, т. е. князем каламильским, а название это могло быть превращено Шильтбергером в amorach von kaylamer.
Следующее затем имя "Galgarien", Галгария, могла означатъ Гевгарию, тем более, что эта албанская область, подобно прочим частям сего края, уже подвергалась тогда нашествиям Турок, и что в ней именно набиралась отчасти милиция египетских мамелюков. Однако, так как Гевгария слишком мала, чтобы могла быть удостоена названия империи, то я в Галгарии Шильтбергера предпочел бы видеть Болгарию, которая в его время уже входила в состав Турецкой империи. Впрочем, я даже согласился бы признать Галгарию за худое чтение вместо Газарии, т. е. генуэзских владений в Крыму, откуда вывозили в Александрию много товаров, в том числе и невольников, к коим принадлежали многие из тогдашних египетских сановников. Тем более султан сего края должен был считать себя в праве упоминать в своем титуле о Газарии, что она была подвластна хану кипчакскому или сгнившего дерева, так что Шильтбергер не слишком удалился бы от истины, если бы разумел эту самую страну под именем высохшего дерева (durren boms) которое у него следует немедленно после Галгарии. Что же касается ханов кипчакских или золотоордынских, то онн с давних пор были в дружественных отношениях с султанами египетскими и слишком усердные мусульмане, чтобы не признать первенства монарха, под покровительством которого находился наместник пророка.
Что это высокое значение не помешало султанам брать под свое покровительство и христианских монархов, явствует из дружеских отношений, в которых он, обыкновенно, находился с императорами или королями абиссинскими, к числу коих принадлежал, бесспорно, Шильтбергеров священник Иоанн.
Ныне уже нельзя усомниться в том, что Марко ІІоло (изд. Pauthier, I, 1. с.) сказал, как обыкновенно, совершенную правду, когда утверждает, что в его время потомок священника Иоанна, по имени Георгий, был начальником провинции в Китае, и что этот наместник исповедывал католическую веру, принятую прадедом его, начальником Кераитов Ованг-ханом, погибшим в борьбе с Чингисханом, или же, как старались недавно показать (Oppert, Der Presbyter Iohannes, Berlin, 1864 cf. Peschel, 1. с.) – Корханом каракитайским, о котором говорит Рубруквис (ed. D’Avezac, 260) и в котором узнали прадеда губернатора Георгия.
Как бы то ни было, по мере того, как сношения Европейцев с внутреннею Азиею становились менее тесными, и как, вместе с тем, распространялись сведения о существовании к югу от Египта христианского государства, на которое Армянин Гайтон уже обратил внимание папы De Tartaria, с. 57 ap. Webb, 1. с. р. 394 пр. f.), – в Европе начали превращать христианских вдадетелей Нубии и Абиссинии в священинка Иоанна. ІІодобно Шильтбергеру, де Ланнуа (ed. Mons, 93) другого не знает, с тем только различием, что он ничего не говорит о зависимости священника Иоанна от султана египетского, под покровительством которого он состоял, по Шильтбергеру. Даже странствующий рыцарь, внимательно исследовавший особенности края, хотя и не мечтал о плане Лессепса, но зато открыл, что владетель Египта находился некоторым образом в зависимостн от "христианнейшего" монарха, так как последний мог "detourner le cruchon du Nil", чего и не замедлил бы сделать, если бы не боялся уморить голодом обитавших в Египте в большом числе хрнстиан. В другой главе (ed. Webb. 388), где де Ланнуа говорит о тех же христианах, он их называет "Chretiens de la ceinture", по мнению английского толкователя его, вследствие указа, обнародованного еще калифом Мотуакекком в 856 году, и по которому христиане и евреи прннуждены были носить широкий кожаный пояс (ceinture). Кажется однако, что со временем это наименование перешло от египетских христиан к несторианам или якобитам вообще, и что, по сей именно причнне священник Иоанн царствовал, по Шильтбергеру: in der verschlossenen rumany. По крайней мере, если бы последнее слово могло означать Абиссинию, которую он, подобно Марко Поло и де Ланнуа (последний, говоря о первосвященнике Коптов, называет его патриархом Индии), причисляет к стране Брахманов, к Рахмании (cf. Срезневский, 1. с.), – то поставленное перед ним прилагательное слово (verschlossenen) означало бы, что в ней также обитали «опоясанные христиане». Доказательство, что их, действительно, помещали в Абиссинии, представляется нам в следующих стихах, извлеченных из описания путешествия в Иерусалим, составленного испанским поэтом Juan de la Encina (Noroff, Pelerinage en Terre Sainte de l’igoumene russe Daniel etc. St.-P. 1864, р. 129).
Hay muchas naciones alli de Christianos,
De Griegos, Latinos, y de Jacobitas,
Y de los Armenios, y mas Maronistas
Y de la cintura, que son Gorgianos:
Y de estos parecen los mas Indianos,
De habito y gesto mas feo, que pulcro.
Mas quanto al gozar del Santo Sepulcro
Son progimos todos en Christo, y hermanos.
Ясно, что автор смешивает Грузинцев с Абхазами, а последних с Абиссинцами, как это часто делалось другими прежде и после него. Так, напр., Карамзин (III пр. 282) приводит, в числе бумаг архива Кёнигсбергского, письмо великого магистра немецкого ордена Кондрата фон-Юнгинген, отъ 20 января 1407 г., на имя абассийского короля или священника Иоанна (Regi Abassiae sive Presbitero Iohanno). «Здесь» – прибавляет Карамзин – «Abassia означает не Абиссинию, но кавказскую Абазу или Авхазию». Подобным образом читается в хронике Альберика (cf. d’Avezac, Relat. des Mongols p. Duplan de Carpin 161), что легат Пелагий misit nuntios suos in Abyssiniam terram et Georgianorum, qui sunt catholici, тогда как, в свою очередь, вдова литовского вельможи Монивида, происхождения монгольского и родственница Тамерлана, подписывается, между прочим: Zofia .... kniahinia Mingrelii, Georgii, Czerkicsov Komanskich, hrabina Abissinii, Savstopola i brzegow morza Czarnego (Gaz. Warasz. 1856, 199 seqq. прив. у Bartoszewicz: Koran etc. Warsz. I, 282).
Достоверно то, что дружба между абиссинским "negus Christianissimus" и султаном египетским редко была прерываема, может быть, потому, что их удерживал взаимный страх. Не такого рода было чувство, питаемое Бурсбаем к кадифу, у которого он мог даже заимствовать его титул, узнаваемый мною в слове vormunder (опекун), которое стоит у Шильтбергера в связи с именем славной некогда резиденции калифов. Наконец, тогдашний покровитель или опекун их мог называться, как читается в мнимом или действительном их титуле, хранителем или комендантом Александрии и соорудителем крепости вавилонской, т. е. Нагорной крепости каирской, хотя она и прежде существовала, но к которой он разве сделал новые пристройки.
115
Кажется, что египетские дамы под конец слишком уже употребляли во зло вольности, которыми в то время, когда ІІІильтбергер был в их стране, пользовались в праздничные дни. Так, по крайней мере, можно себе объяснить чрезвычайно строгие меры, принятые султаном, при конце своего царствования (1432 г.) против прекрасного пола (Weil, II, 208). Между прочим, было запрещено женщинам без исключения выходить из дому, так что те из них, которые не имели мужей, были в опасности умереть с голода. Тем не менее, это строгое предписание было затем отменено для одних лишь старух, тогда как молодым женщинам дозволяемо было разве только ходить купаться, под тем однако условием, чтобы они из бани немедленно возвращались домой.
Другим указом султан (Weil, II, 168), еще в начале своего царствования, отменил старинный обычай, что те, которые ему представлялись, должны были целовать землю. Он довольствовался тем, что лица, являвшиеся пред ним, обязаны были, смотря по чину своему, целовать или руку его, или же край его халата. Вскоре однако же его уговорили восстановить прежний обычай, с тем лишь смягчением, что следовало целовать руку свою, положивши ее на землю, вместо того, чтобы целовать последнюю. Однако, так как в числе его царедворцев находились, вероятно, приверженцы du bon vieux temps, и как между ними не могло недоставать и льстецов, то Шильтбергер, быть может, и прав, уверяя, что в его время еще существовал обычай целовать землю, когда представлялись пред султаном. По крайней мере, было бы, по моему мнению, ошибочным выводить из его слов заключение, что он долженствовал быть в Египте до того времени, когда Бурсбай, в первом году своего царствования, приказал отменить обычай, столь же смешной, как и варварский.
То, что Шильтбергер говорит, в сей же главе, об обыкновении монархов Востока снабжать посланников, которыми взаимно пересылались, многочисленною свитой, равно как и о церемониях, связанных с принятием этих посланников, совершенно согласно с правилами этикета турецкого и монгольского, как это Россия неоднократно должна была испытывать. Известно, что она владычеству Монголов также обязана учреждением, гораздо более полезным, т. е. почтовым сообщениям, устроенным почти таким же образом, как в Сирии и Египте, судя по словам Шильтбергера, напоминающим нам колокольчик, и ныне еще заменяющий у нас рог почтальонов немецких и французских.
116
Еще в древности голуби служили в Азии средством для передачи известий. Этим средством дочь коменданта Атры (Hatra, al Hadr) помогла царю Сапору I овладеть этим городом (Ritter X, 133). Во врсмя крестовых походов, голубиная почта была устроена в Сирии и Египте и многие авторы сего времени, как восточные, так и европейские, упоминают о ней, между прочим епископ любекский Арнольд (І.с. 214), при описании похода римского императора Генриха VI в 1190 году. Объяснивши почти таким же образом, как Шильтбергер, какими средствами голуби были приучаемы к исполнению возлагаемого на них поручения, епископ приписывает изобретение этого дела язычникам, более хитрым, чем дети света (Лук. XVI, 8), которые потом уже, по его мнению, подражали примеру своих врагов. Действительно, мы узнаем от него же, что, по взятии Байрута в 1197 году, антиохийский князь Боемунд сообщил своим подданным известие об этом подвиге – посредством голубя.
Арабский автор того же времени Халил-Дагери (Quatremere, 1. с. I, 55, pr. 77) исчисляет следующие станции голубиной почты на пути в Сирию; Белбейс, Салегие, Катия и Варрада или Бариде, лежащая, по Макризи (ib. 56), в 18 милях от Алариша в Нижнем Египте, столь известного по несчастной для Французов капитуляции 1800 года. Действительно, мы узнаем от Абул-Магазина (ibid.), что Бир-алкади (колодезь кадия), лежащий между Ал-аришем и Бариде, должен был означать границу между Сириею и Египтом. Если имя сего города, названного Аларис арабским автором, приведенным Сильвестром де Саси (Abd-Allatif, 43) могло быть превращено епископом любекским, как полагает немецкий его переводчик, в Ahir, то да позволено будет думать, что и Шильтбергер разумел его под своим «Archey», откуда, по его словам, чаще всего голуби отправлялись в Дамаск. Но, с другой стороны, если припомнить каким изменениям подвергались собственные имена под его пером или по небрежности переписчиков его рукописи, то нельзя будет не согласиться с Нейманом (гл. XXXVII), который, вероятно, не ошибается, утверждая, что под имснем Arhey он здесь разумел Каиро, или Алкагира, хотя в другом месте говорит, что город Миср назывался Cair, или же Kayr, как он пишет это имя еще в другом месте, что впрочем ему не мешало называть тот же город Alkenier (гл. XLII) и alcheiterchei (гл. XIV). В пользу тождества Arhey и Каиро могло бы еще послужить то, что, по приведенному Халил-Дагери, сирийская голубиная почта, обыкновенно, была отправляема из «Нагорной крепости».
117
Лучшим доказательством, что лица, рассказавшие эту сказку Шильтбергеру, вовсе не имели намерения подшутить над ним, служит то обстоятельство, что ныне еще, по Гаммеру (пр. 196), на всем Востоке название Сака означает не только водовоза, но также пеликана.
118
Таково, говорит Фальмерайер, значение имени «Huchan daghi», которым Арабы называют гору Синай. Но едва ли это имя скрывается в Шильтбергеровом muntagi, весьма похожем на слово montagna, которым итальянские паломники могли означать Синай, преимущественно пред другими горами. Но, в этом случае, следовало бы допустить, что путешествие свое в Египет Шильтбергер предпринял в сообществе с Итальянцами. Так как, судя по тому, что выше было сказано, последние могли быть моряками, то мы имели бы некоторое право догадываться, что им он также обязан теми подробностями, которые он нам передает о Чермном море, хотя, правда, удваивает его ширину, когда говорит, что она доходила до двухсот сорока итальянских миль.
По сведениям, собранным у тех же моряков, он, быть может, также упоминает о пути, ведущем к горе Синай чрез Чермное море, тогда как де Ланнуа (46) только говорит о дороге, которою, обыкновенно, следовали из Египта к горе Синай: «en costiant la mer rouge». Лично предпринявший это путешествие, рыцарь, как очевидец, отчасти подтверждает и пополняет описание, которое оставил нам Шильтбергер. Впрочем, первый проходит молчанием то чудесное средство, которым монастырь св. Екатерины был снабжаем потребною для него провизиею оливкового масла; он также ничего не говорит и о прочих чудесах, там совершавшихся и записанных набожным Шильтбергером по рассказам возвратившихся оттуда благочестивых пиллигримов. Зато мы узнаем от посланника Карла VI, почему гора Синай также была посещаема язычниками: ибо он удостоверяет нас в том, что у подошвы сей горы находилась церковь св. Екатерины: «a maniere d'un chastel, forte et quarree, ou les trois loix de Jhesus Christ, de Moyse et de Mahommet etaient representees. Eu la notre», – говорит он, – «gisent les os de la plus grande partie du corps de S-te Katherine», тогда как следовало подниматься выше, чтобы видеть место, где «la ditte Sainte fut ensepvely par les angeles du paradis» (46, 47) etc.... равно как и – сад, где пророк Илия «fut sa penitence en Oreb – s'est a savoir au mont Synay» (р. 60).
Стало быть церковь, построеная на этом месте карталинским царем Давидом II (1089-1125), тогда уже не существовала (cf. архм. Порфирий Успенский, Первое Путешествие в Синаитский монастырь. С.-П. 1856, 190) и Шильтбергер только к ее развалинам применил название часовни Илии, тогда как от развалин или камней, принадлежавших к часовне на горе Екатерининской, ныне даже не сохранилось следов. Только немного ниже темени видны, на одной скале, какие-то круглые ямки и сохранилось предание, что эти ямки суть следы ангелов, принесших сюда из Александрии мощи св. Екатерины, которые затем уже перенесены были в монастырь, а именно в его собор, построенный при императоре Юстиниане, с 527-557 года (Порф. 1. с. 171). Против сего собора, но все еще внутри монастырской ограды, и теперь еще стоит небольшая мечеть, вероятно та самая, о когорой говорит де Ланнуа, так как она, как видно из арабских десписаний, хранящихся в монастыре, существовала еще в 1381 году.
119
Ниже, в главе XL, Шильтбергер возвращается к Хеврону, коего расстояние от Иерусалима он правильно определяет в семь льё (Raumer, Palaestina, 4-е изд. 201). Он также не ошибся, говоря, что Хеврон был главным городом Филистимлян, так как, по Иосифу Флавию (XII, 10), он был царским городом Хананитов. Иссохшее дерево, которое он застал в долине Мамврийской, близ Хеврона, названо у Неймана Corpe, а в издании 1814 года Sirpe, напоминающее Фальмерайеру (пр. 199) турецкое наименование кипариса: serw. Если же правильнее было бы держаться чтения carpe, то спрашивалось бы, не говорит ли Шильтбергер о рожковом дереве, которое могло быть так называемо по-турецки или арабски (ср. Die Charube von Kufin у Розена, Die Patriarchengruft zu Hebron, в Zeitschrift f. allg. Erdk. N. F. XIV, 426). Также могло статься, что он под иссохшим деревом разумел теребинф, находившийся, по Иосифу Флавию и другим авторам, в этих местах, где, впрочем, небольшая долина, ныне безлесная, все еще у туземцев означается, без сомнения не без причины, именем Шаллет-ель-Бутме, «место теребинфа». Мало-по-малу теребинф Иосифа был смешиваем с дубом Библии, который еще был обременен плодами, когда его видел наш игумен Даниил (изд. Норова, 87), и мог быть тождественный с огромным деревом той же породы, о котором говорит Робинсон (cf. Raumer, 201), догадываясь что еще пред ним другие путешественники видели в нем «теребинф Авраама». Само собою разумеется, что к числу их не мог принадлежать Шильтбергер, так как дерево, которое он имел в виду уже было иссохшим. Притом он не мог бы передать нам пророчества, которое столь же хорошо согласуется с нашими надеждами, как и с предчувствием неверных, что они раньше или позже будут изгнаны из святых мест. И ныне еще вход в мечеть, под которою покоятся патриархи, воспрещен для христиан (Raumer, 202); неудивительно поэтому, что их туда не пускали в XV столетии. Действительно, мы узнаем от Новайри и других авторов (Quatremere, II, 1, р. 249), что султан Бейбарс или Бибарс (1260-1277), узнав, по случаю путешествия своего в Хадид (Хеврон), что христианам и евреям дозволялось, за известную плату, посещать этот город, – формально запретил их туда пускать. С тех пор разве могли возвратиться к statu-quo, позволяя тем только из христиан войти в Хеврон, которым удавалось выхлопотать себе ad hoc фирман султанский. По Гаммеру (Gesch. der Ilchane, 1842, 1 р, 129), великое уважение, питаемое мусульманами к Хеврону, началось только с тех пор когда, в царствование калифа Мостершида (заколотого ассасином в 1120 году), в одной пещере были найдены трупы, которые были выдаваемы за смертные останки Авраама, Исаака и Иакова, которые, еще по Моисею, были похоронены в Хевроне, где гробницы их никогда не были забыты, по крайней мере христианами. Так, напр., бордосский паломник (Parthey et Pinder, Itiner. Ant. Aug. etc. Berol, 1858, р. 283), упомянувши о прекрасной церкви, построенной при Константине Великом возле теребинфа Авраама, продолжает: inde Terebintho Cebron mil. II, ubi est memoria per quadrum ex lapidibus mirae pulchritndinis, ubi positi sunt Abraham, Isaac, Iacob, Sara, Rebecca et Lea. Около 600 г. (во времена Антонина Плакентинского), греческая церковь находилась уже в этом quadrum, а спустя почти сто лет, епископ Аркульф видел там монолиты, сооруженные в виде гробниц трех патриархов, к которым еще был прибавлен Адам, равно как и такого же рода памятники, хотя не столь большие, для приведенных трех жен (Rosen 1. с. 390). В это время Хеврон уже принадлежал Арабам, гордившимся тем, что и они были потомками Авраама. Невероятно поэтому, чтобы они не пользовались случаем для превращения в мечеть той церкви, под которой почивал их родоначальник. Уже по взятии Иерусалима крестоносцами, это место было возвращено богослужению христианскому, как свидетельствуют Англо-Саксонец Зевульф (Saewulf: cf. Rec. de Voyages et de Mem. 1839, 817-854), бывший в Палестине в 1102 году, и также наш игумен Даниил (изд. Норова, 95), который видел в Хевроне (около 1115 года) прекрасное здание, под которым находилась пещера с гробницами патриархов, а над ними род круглой часовни. По Розену (1. с. 392), крестоносцы отличались на столько веротерпимостью, что не запрещали входа в это святилище даже евреям, хотя, кажется, посдедние этою милостью не пользовались даром, судя по тому, что говорят Веньямин Тудельский, бывший в Палестине в 1163 году, и его единоверец Петахия, из Регенсбурга, который прибыл туда несколько лет спустя (Rosen, 1. с. 417). Выше уже было замечено, что, еще до взятия Египтянами Птолемаиды, Хеврон снова подпал под их власть, и что с этого времени христианаи, желавшим добраться до него, в свою очередь, пришлось платить более или менее за это удовольствие. Из числа тех из них, которые посетили Хеврон прежде Шильтбергера, некоторые оставили нам описание ими там виденного и слышанного, а именно немецкий монах Brocardus, к концу XIII столетия, Англичанин sir John Maundeville в 1322 году и немецкий паломник Ladolph von Suchem, коего труд (Libellus de Itinere ad T. S.) считается, обыкновенно, лучшим путеводителем по святым местам для XIV столетия.
Де Ланнуа, бывший в Палестине в одно время с Шильтбергером, не говорит, что сам он посетил Хеврон; но он прибавил к описанию своего путешествия в Сирию и Египет список святым местам (р. 48-69 изд. Монского), составленный, по его словам, папою св. Сильвестром, по просьбе св. императора Константина и его матери "madame sainte Helaine". В этом списке, явно относящемся к гораздо позднейшему времени, упомянуты три города "de Ebron", т. е. Хеврон: "la neufve et la moienne, de laquelle est l’eglise ou sont ensepvelis Adam, Abraham, Isaac et Jacob et leure femmes"... "Item, Ebron, la vielle, en laquelle David regna sept ans et six mois". Мне казалось кстати привести здесь это место из книги, вышедшей только в ста экземплярах, так как в приведенных основательных трудах Норова, Раумера, Розена и других авторов, содержащих в себе много подробностей о Хевроне, говорится об одном только городе сего имени.
Риттер (XVI, 230) говорит впрочем не только о двух городах, но еще о находившихся в их соседстве развалинах города Luar или Iuel, бывшего, по преданию, резиденциею Давида в течение семи лет.
120
Легенда приписывает матери Константина построение церкви Благовещения, упомянутой Шильтбергером и которая в его время была уже в развалинах. На месте, ею занимаемом, стоит ныне, по Раумеру (р. 136), красивая католическая церковь, построенная в 1620 году; но столп, находящийся в пещере в семнадцати ступенях под хорами, указывает еще то место, где стояла пресвятая Богородица, когда увидела пред собою архангела Гавриила. Нельзя не согласиться, что этот столп есть тот самый, о котором говорит Шильтбергер. Касательно же самой церкви, от которой он видел одни только развалины, мы узнаем от паломника Даниила (изд. Норова, 132), что она была возобновлена Франками и отличалась своею величиной и красотою. По приказанию султана Бибарса, она была разрушена в 1263 году (Weil 1, 46; cf. Quatremere 1, 1 р. 200) и, без сомнения, не была снова построена в период, с тех пор протекший до той эпохи, когда Шильтбергер был в этих местах.
121
Толкователи нашего путешественника не угадали, кого или что он разумел под спутником своим, которого он называет «koldigen». Г. Кёлер также не объясняет этого слова, которое без всякой надобностн поместил в свой список (р. 379), так как он и тут опять довольствуется присовокуплением к нему вопросительного знака, хотя принужден сознаться, что оно встречается не только у Неймана, но и в приведенных им книгах: «Auch die beiden Drucke haben diess mir raethselhafte Wort».
Не льщу себя тем, что мне удалось открыть тут ларчик, так как не смею думать, чтобы читатели согласились со мною, если бы я хотел утверждать, что товарищ Шильтбергера, во время его странствования в Иерусалим, принадлежал к монашескому ордену Календер, коего учредитель случайно также назывался Иосиф и который, вероятно принадлежал к орденам второго класса, именуемым Колъ (Coll; Mouradgea d'Ohsson, нем. пер. II, 542), так что товарищу Шильтбергера шло бы название Колджи (подобио балтаджи, кафаджи и пр.), которое им могло быть превращено в колдиген. В ожидании, что мне сообщат лучшее объяснение сего слова, я пока позволил себе заменить его в тексте моим колджи
122
У Турок Иерусалим ныне называется Кудс Шериф. Нельзя не узнать первую половину сего наименования в Шильтбергеровом Kurtzitalil, или Kurtzitald, которым, по его мнению, мусульмане, в его время, означали главный город Палестины. Но так как он уже не мог до такой степени изувечить слово Шериф, чтобы оно превратилось в италиль или в италд, то я в своем переводе оставил одно только Кудс (святилище), не осмеливаясь, из опасения снова ошибиться, присовокупить к нему свою транскрипцию ничего не значущего italil или talil, хотя оно мне напоминает слово халил (друг), применяемое преимущественно к Аврааму, «другу Божию», почему и ныне еще ворота Иерусалимские, ведущие в Хеврон, называются Баб-ел-Халил (cf. Raumer, 201 прим. 192).
ІІодобно Шильтбергеру, де Ланнуа (р. 103) жалуется на недостаток воды в Иерусалиме: "car peu souvent y pleut, mais y a puich et sisternes assez pour avoir eane par habondance s’il pleuvait largement, et la meilleur eaue qui y soit ay est d’un puich sourdant qui est en l’eglise du Saint-Sepulcre". Интересно было бы справиться на месте о справедливости сего известия.
123
Во времена игумена Даниила, в мраморных досках были еще три «оконца крутла», чрез которые можно было видеть и целовать святой камень (р. 22). В настоящее время все они покрыты мрамором, потому что, как замечает г. Норов (26), поклонники нередко отламывали частицы от святого камня.
