Текст книги "Ловелас (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Я прислонился лбом к холодному кафелю. Мысли почему-то перескочили на её вчерашние слова о Голливуде. Голубые глаза, челюсть Джона Уэйна… Смешно. Делать карьеру киноактера я не собирался. Это целая профессия, на получения которой надо отдать несколько лет жизни. Потом мысли почему-то перескочили на то, как часто голливудские сценаристы эксплуатируют образ женщины в душе. Почему они так помешаны на этом? Наверное, потому что ванная – самое уязвимое место в доме. За этой хлипкой дверью человек остается один на один со своей наготой, смывая дневную пыль и заботы. Это идеальный момент для драмы: здесь и беззащитность, и интимность, и те самые слезы, которые в потоках воды выглядят куда эффектнее. Киноделы знают толк в эксплуатации женской слабости, превращая обычное мытье в акт либо высокого эротизма, либо леденящего ужаса. Я поставил себе зарубку в памяти насчет эротических фотографий для журнала. Девушка моется, вытирается… Будущий“Плейбой” уже начал жить собственной жизнью в моей голове.

Дверь в ванную приоткрылась, и в облаке пара появилась Китти. На ней был тот самый изумрудный халат, но он едва держался на её плечах. Лицо сияло, глаза искрились нескрываемым обожанием.

– Не против, если я присоединюсь? – прошептала она, и халатик соскользнул на пол, открыв её обнаженное тело.

Она шагнула под душ, вся такая теплая, влажная, стремясь прижаться ко мне. Но я не шелохнулся. Я заставил свой взгляд стать холодным, почти оценивающим, словно я рассматривал не любовницу, а некачественный товар на прилавке. Мой взгляд медленно опустился вниз, к её паху, заросшему густыми рыжеватыми кудрями. Китти, почувствовав перемену в моем настроении, замерла. Она попыталась нежно погладить меня по животу, с целью добраться до члена. Но я резким движением убрал её руки.

– Я люблю, когда там всё подбрито, – произнес я, глядя прямо на её лобковые волосы.

Кейтелин вздрогнула, её лицо залила густая краска смущения и испуга. Она прикрылась руками, словно Венера Милосская.

– О... Кит, я... я не знала. Прости. Я всё исправлю, обещаю! Завтра же...

– Завтра я буду занят, – отрезал я, не меняя ледяного тона. – Дела.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, но не для ласки. Моя ладонь легла ей на шею, властные пальцы слегка сжались. Я надавил, заставляя её опуститься на колени на скользкий пол. Китти подчинилась беспрекословно, глядя на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами. Я поднес свой уже вполне однозначно возбужденный член к её лицу.

– Открой рот.

– Но, Кит... я никогда этого не делала, – пролепетала она. – Я не умею...

– Всё когда-нибудь приходится делать в первый раз. Учись.

***

Едва я переступил порог издательства, как тут же понял, что спокойного утра не будет. Главред Коллинс, словно разъярённый носорог, метался по своему кабинету, исторгая потоки ругательств, которые эхом разносились по всему зданию. Это шла планерка с журналистами. Карали невиновных и награждали непричастных. У журнала горел дедлайн, нужно было сдавать свежий номер. А в нем не хватало материалов. Доставались из портфеля редакции старые материалы, обсуждалось, как их перелицовывать и сделать более актуальными.

А мне на работе подвалил “левак”. Точнее “калым”, т.к. все было почти официально. Ко мне подошёл тот самый журналист Синклер, который протащил джинсу в статью Esquire. Он был бледен, с красными глазами, явно провел бессонную ночь, но держался с напускным достоинством.

– Я слышал, Кит, ты футболист.

– Да, отыграл весь прошлый сезон запасным квотербеком в Троянцах.

– Ага, мы смотрели. Ты такой весь накаченный…

Странные комплименты. Этот Синклер не выглядел заднеприводным…

– К чему этот разговор? – поинтересовался я.

Журналист огляделся по сторонам, затем придвинулся ближе, понизив голос.

– Я хочу прошвырнуться в Уоттс, сделать репортаж – нужно, чтобы кто-нибудь прикрыл. У меня там есть черномазый дружок, но он какой-то мутный, надежды на него мало. Ему продать меня местным бандосам, что высморкаться.

Как оказалось, Уоттс – это главное негритянское гетто в Лос-Анджелесе. Место малоприятное и опасное, особенно для белых. Но тем и притягательное. Репортаж из жизни гетто должен выйти интересным и репортер надеялся его пристроить если не в консервативный Esquire, то уж в Лайф точно. И понятно, что не забесплатно. За такую статью с журнала можно слупить сто, сто пятьдесят долларов.

Я оценил ситуацию. Работа опасная, но, мой личный финансовый кризис заставлял быть более решительным.

– Сколько заплатишь? – поинтересовался я, глядя ему прямо в глаза.

– Двадцатка устроит? – вопросом на вопрос ответил Синклер.

– Давай хотя бы полтинник? – я не собирался уступать, мой внутренний финансист моментально пересчитал все риски – Там же и голову могут проломить…

Синклер на секунду замешкался, а затем его тонкие губы изогнулись в кривой усмешке.

– А ты, малый, не промах, тебе палец в рот не клади. Договорились! Встречаемся завтра в десять утра возле входа в редакцию.

Он кивнул мне и быстро удалился, растворившись в хаосе редакционного отдела. Я же остался стоять, прокручивая в голове детали предстоящей вылазки. Полтинник – это почти половина моей месячной зарплаты курьера, но риск был серьезным. Уоттс в пятьдесят втором году – это не просто бедный район, это бурлящий котел из обиды, расизма и нищеты, где законы белых работали очень избирательно, а чаще всего не работали вовсе.

***

К походу в местный «Гарлем» я подготовился основательно. Вечером, после работы, засел в своей мансарде, из кровати я аккуратно отвинтил круглое металлическое навершие – оно оказалось на удивление тяжелым, идеально ложилось в ладонь. Продел в декоративную проушину крепкую бечёвку, найденную в залежах старых газет в подсобке. На заднем дворе, под покровом темноты, я потренировался с деревьями. Удары получались хлесткие, оставляющие глубокие борозды на коре. Кистень, если его прятать в широком рукаве рубашки, можно было достать внезапно. Такое самодельное оружие могло сработать против неопытного противника, даже двух, но если мы попадем в толпу, то мало нам не покажется.

Понятно, что против негров со стволами моё оружие тоже не «взлетит», но огнестрела у меня не было, да и пользоваться им я толком не умел. Придется рассчитывать на внезапность и силу удара.

– Это ты Кит? Что ты тут делаешь? – на крыльцо вышла миссис Сильверстоун

– Дышу свежим воздухом перед сном – я незаметно спрятал кистень в рукав

– Будь осторожнее. Вчера кто-то ночью вломился в дом к соседке. Она закричала, взломщик убежал. Боже, столько преступности стало в городе… Цветные бесчинствуют, а полиция ничего не делает! Куда катится Америка?

– Надо уметь самому за себя постоять – я подошел к крыльцу, облокотился на перилы

– Это точно. Думаю прикупить себе револьвер и держать рядом с кроватью – миссис Сильверстоун внимательно на меня посмотрела – Выглядишь измученным. Осунулся. И дома вчера не ночевал!

Все то она видит, за всем следит…

– Подружка появилась

Даже две. Я дал себе слово заглянуть в кафешку, повидаться с близняшками. Хотя это и могло кончится опять какой-то дракой, но мне нужно было думать о моих будущих моделях. Где их брать?

– А… ну смотри, не надорвись! – засмеялась миссис Сильверстоун.

***

На следующее утро, темно-зеленый «Форд Кастом» 1950 года, слегка помятый по бокам, уже ждал меня у обочины возле входа в редакцию. За рулем сидел Синклер, нервно постукивая пальцами по рулю. Он был одет в поношенный твидовый пиджак, а на голове у него красовалась широкополая фетровая шляпа. Когда я подошел, он нервно кивнул на пассажирское сиденье.

– Падай сюда, Кит. Надеюсь, ты готов к приключениям?

– Лучше обойтись без них

– Это точно. К нам на хвост хотел упасть Берни, поснимать в Уоттс. Но я его отцепил.

– Это тот толстенький фотограф из редакции?

– Точняк. Мы с ним иногда работаем вместе. Местные если увидят, что их снимают на камеру – начинают беситься. Могут сразу наброситься. Так что я его послал.

Машина тронулась с легким рывком, Синклер включил приемник. Оттуда доносились бравурные новости о корейской войне. Американцы последовательно выносили ударами с воздуха всю энергетику Северной Кореи, более чем на две недели оставив почти всю страну без электричества. Вот такая реинкарнация войны с Украиной образца 22-27-го годов из будущего. Ведущий был полон оптимизма – северокорейские и китайские войска, в основном, занимают пассивную оборону, активных действий не предпринимают, скоро коммунисты сдадутся. Особенно, если к зиме поднажмем и совсем их оставим без света и тепла. “Враг будет разбит, победа будет за нами” и все в таком духе…

Синклер поморщился, нашел другую станцию с легким джазом.

Мы выехали на бульвар Сансет, двигаясь на восток, прочь от блеска Голливуда. Утренний трафик был не слишком плотным, и журналист, закурив сигарету, принялся рассказывать:

– Я, Кит, – он сделал затяжку, выпуская дым в приоткрытое окно, – пишу для Esquire уже почти десять лет. Начинал с обзоров книг, потом были театральные рецензии. Сейчас мой основной хлеб – это социальная тематика. Правда, Роберт, наш главред, считает, что с ней легко поиметь проблем и это тема не для глянцевого журнала. Поэтому мои материалы всегда идут с боем. Или не идут вовсе.

Я кивнул, вспоминая разговор с Галлахером о цензуре и цензорах. Синклер, похоже, был одним из тех, кто постоянно натыкался на эти невидимые стены.

– И что, многие твои статьи не публикуют? – спросил я, пытаясь выведать больше информации.

– Постоянно, Кит. Постоянно. – В его голосе прозвучала горечь. – Считай, пишу “в стол”. Иногда я думаю, что мне платят просто за то, чтобы аккуратно складывал их в ящик. Роберт – чертов консерватор. Он боится всего, что может вызвать резонанс, боится за рекламодателей, за тиражи. Ему нужны легкие, беззубые материалы о гольфе, яхтах, дорогом бухле…

– Например что последнее тебе не дали выпустить? – я повернулся к нему.

Синклер бибикнул автомобилю, что думал нас подрезать, его взгляд стал жестким.

– Например, моя последняя большая работа. Называется «Невидимые заборы Лос-Анджелеса». Это был материал о том, как девелоперы и банкиры, при поддержке города, создают гетто. Знаешь, эти линии на картах, по которым черным не разрешают покупать дома. Красные зоны, где нет нормальных школ, больниц. Никто не хочет туда инвестировать, и районы умирают. Я провел там три недели, общался с людьми, собирал свидетельства. А Роберт сказал: «Фрэнк, это не наш формат. Кому интересно читать про бедность? Наши читатели хотят забыть о проблемах». Зато охотно опубликовал статью о том, как правильно выбрать сигары к вечернему смокингу.

– Так зачем мы тащимся в гетто? – удивился я

– Да есть мысли доработать статью, дать туда больше позитива, надежды. Тогда уломаю Роберта. Хотя ума не приложу, где там можно собрать “позитива”. Там только от взгляда на безногих военных инвалидов плакать хочется. Знаешь, что придумали северокорейцы? Бамбуковые пехотные мины! Срезается стебель бамбука, которого там жопой ешь, вставляется гвоздик вниз, над ним обычный патрон и нажимной механизм. Идет наш патруль по джунглям. Наступил ногой, выстрел. Солдат ранен в ступню, его надо эвакуировать. Дешево и сердито – сразу три или четыре бойца выпадают из военной операции.

– Или вот еще, – продолжал Синклер, явно входя в раж. – «Тени над апельсиновыми рощами». О том, как живут мексиканские мигранты в долине Сан-Хоакин. Они гнут спины за копейки, их дети работают в поле, а работодатели обманывают их с зарплатой, угрожают депортацией. Я хотел показать, что это рабство в самом его неприглядном виде. Что же Роберт? Сказал, что это «слишком мрачно» для Esquire. «Негры и мексиканцы? Слишком много проблем, Фрэнк. Пусть об этом пишут коммунисты в своих подпольных газетах». А на следующий день напечатал рецепт идеального коктейля для вечеринки в Беверли-Хиллз.

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Вот оно. Это было именно то, что мне нужно для «Ловеласа». Не просто картинки, а острый, глубокий контент, который будет шокировать, заставлять думать, и при этом будет «прикрыт» пикантными фотографиями. Если притянут за нюансы в номере – можно будет поднять вой на всю Америку насчет цензуры. Пока в джунглях комми калечат негров, белый американский истеблишмент пытается замести проблемы под ковер.

Глава 12

– Берни, сукин ты сын! – стоило Фрэнку увидеть пухлого фотографа на парковке возле Уоттс, куда мы зарулили оставить тачку, у журналиста “упало забрало”. Он прямо таки начал орать на толстяка, не стесняясь и мата. А тот лишь посасывал сигару, щурился на утренне солнце. В некоторых местах бодрого спича журналиста даже согласно кивал.

– Мне похер, Синклер – наконец, Берни это все надоело, он начал тыкать в Фрэнка сигарой – Мне нужны свежие фото страдающих черномазых и я их получу! А то, что застал вас… Ну это просто так совпало.

– Ага, лечи кого-нибудь другого. Ты уже ходил со мной в гетто и знаешь все мои точки. Короче так. Я Киту плачу за охрану полтос. С тебя половина.

– Договорились – послушно согласился фотограф, оглядел меня с ног до головы. И видимо признал достойным защищать его августейшую фигуру.

Пока мы шли по улицам в сторону Уоттса, я задумался над созданием пула статей, которые можно будет использовать в разных номерах «Ловеласа». Такой вот издательский портфель. И тут Синклер был ценным кадром. Его способность находить острые темы, его талант к расследованиям – это золото, которое Роберт Коллинс просто закапывал в землю. Мой будущий журнал должен был стать той платформой, где такие материалы найдут своего читателя. Я мог бы предложить ему публиковать эти «отвергнутые» статьи, при этом сохраняя их остроту. Пусть читатели приходят за красивыми женщинами, а остаются с умными текстами.

Не прошло и четверти часа, как пейзаж начал резко меняться. Пропали аккуратные газоны, асфальт сменился потрескавшимся бетоном, а кое-где и просто грунтом. Дома стали теснее, однообразнее, многие были обветшалыми, с облупившейся краской и выбитыми стёклами, заткнутыми картоном. Улицы были грязными, по обочинам валялся мусор. Воздух стал тяжелым, пахнущим жареным мясом, мочой, гниющими отходами и почему-то жженым сахаром.

Публика тоже изменилась. Сначала стало больше цветных на улице, потом остались и вовсе только они. Мужчины в грязных майках и рабочих комбинезонах стояли группами возле углов зданий, их взгляды были тяжёлыми и настороженными. Женщины с детьми, одетые в поношенную одежду, спешили по своим делам. В толпе были видны не только бедняки, но и негритянские “модники”. Мужчины в костюмах “зут” с невероятно широкими плечами, длинными разноцветными пиджаками и сужающимися книзу брюками. Но они были единичными явлениями, в основном я видел только кричащую нищету.

Здесь не было пальм, только редкие, чахлые кусты, торчащие из земли. Вместо неоновых вывесок – самодельные, неровные надписи: «Ланчи», «Ремонт», «Галантерея». Музыка из проезжающих машин была громкой, с глухим басам. Ее Фрэнк окрестил афро-джазом.

Это был другой мир, не похожий ни на один район Лос-Анджелеса, который я видел до этого. Мой кистень, спрятанный в рукаве, казался вдруг нелепым и детским. Если на нас разозлятся местные – мигом порвут на британский флаг.

– Ага, вон и склад Мелвина – увидел вывеску Синклер – Там нас должен ждать мой знакомец. Мы договорились в полдень.

Темнокожий мужчина, пожилой, с морщинистым лицом и тяжелым взглядом, вышел из-за угла склада. На нём была чистая, но поношенная куртка, а в руках он держал тяжелую связку ключей, которую ловко перекидывал из руки в руку. Не хуже моего кистеня оружие, если зарядить в голову или лицо...

– Фрэнк, ты как всегда во время, – голос черного был низким, хриплым. Он кивнул, узнав Берни, поразглядывал меня. – Это ваш телохранитель?

– Это Кит, футболист, – Синклер махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности. – Мелвин, нам нужна твоя помощь. Я хочу повидаться с пастором Далби, побывать на его службе. Потом поговорить с каким-нибудь хилером. Можно нелегальным. Посмотреть, на его процедуры.

– Я бы хотел заснять, как именно лечит хилер – тут же вмешался Берни

– Побьют – коротко произнес Мелвин

– У меня все предусмотрено – тут же отреагировал толстяк, показал нам наплечную сумку – Глядите, как ловко я спрятал камеру.

Он открыл баул, там под какими-то тряпками находилась фотокамера с леской на затворе. Объектив был выведен в небольшую дырку, которую прикрывала узорчатая нашлепка внахлест. Сама сумка тоже была с вышивкой, так что даже вблизи ничего не было видно. Кучеряво!

– Хитро сделано – согласился Мелвин – А щелчок затвора?

– Начинаю кашлять – пояснил Берни – Все предусмотрено

– Ладно, будет вам хилер. Один из лучших, из вуду. Приехал с Ямайки недавно.

Мы с корреспондентами переглянулись. Ради такого стоило рискнуть и зарулить в гетто.

– Что еще? – поинтересовался Мелвин – Чувствую себя официантом, что принимает заказ.

– Я слышал… – осторожно произнес Синклер – В Уоттс появились нелегальные негритянские стрип-клубы.

– Мэн! – возмутился негр – Там белых не бывает. Нас за такое уделает на входе охрана.

– Ну может ты сможешь договориться с владельцем? – журналист незаметно достал пачку баксов, отсчитал пятьдесят долларов десятками, аккуратно передал Мелвину. Тут огляделся, осторожно взял деньги.

– Ладно, будет вам черная стрипуха.

***

Церковь пастора Далби снаружи выглядела как обычный склад из потемневшего кирпича, зажатый между прачечной и лавкой старьевщика, но внутри пространство буквально вибрировало.

Мы просочились внутрь в самый разгар службы. Синклер и Берни старались не отсвечивать, но три белых физиономии в этом море антрацитовых лиц сияли, как неоновые вывески в безлунную ночь. Мелвин шел впереди, уверенно кивая знакомым, выполняя роль нашего ледокола в этих неспокойных водах.

Сказать, что это была служба – значит ничего не сказать. Это был экстаз. На возвышении бесновался хор в ярко-синих мантиях. Мужчины и женщины раскачивались в такт, который задавал не только песнопения, но и мощные хлопки сотен ладоней. Богослужение захлестывало зал волнами. Люди не просто пели – они выкрикивали свою боль и надежду прямо в лицо небесам. Женщины в невероятных шляпках с перьями впадали в транс, вскидывая руки кверху и выкрикивая «Аллилуйя!» и «Аминь!». Кто-то пускался в пляс прямо в проходах, и в этом не было грамма того чинного пуританства, к которому привыкли в белых кварталах Лос-Анджелеса. Это была первобытная энергия, обузданная ритмом. Спиричуэлс.

Долго в таком темпе местные негры не выдержали, служба после короткой проповеди высокого, лысого пастора с мясистым носом и губами, закончилась. Народ начала расходится. К священнику тут же метнулся Синклер, отвел его в сторону, начал что-то расспрашивать, чиркая в записной книжке. По лицу репортера было видно, что он роет золотую жилу.

Берни в это время тоже развил бурную подпольную деятельность. Его наплечная сумка «с секретом» висела на животе. Он периодически заходился в натужном кашле, и я понимал, что в этот момент затвор его скрытой камеры делает очередной кадр. Толстяк умудрялся при этом сохранять самое невинное и даже слегка напуганное выражение лица, что в его исполнении выглядело почти комично.

Мне делать было решительно нечего. Я не был ни пишущим журналистом, ни фотографом-шпионом. Поэтому я просто начал бродить вдоль стен, разглядывая убранство. Церковь была бедной, но украшенной с какой-то трогательной страстью. Вместо дорогих витражей в окнах были вставлены куски крашеного стекла, создавая причудливую мозаику. Стены украшали самодельные стяги из бархата и атласа с вышитыми золотой нитью цитатами из Писания. Но больше всего меня поразило распятие за спиной пастора. Иисус на нем не был изможденным евреем. Это был мощный чернокожий мужчина с широкими плечами и волевым лицом, вырезанный из темного, почти черного дерева. Рядом висели сплетенные из сухих трав венки и странные связки цветных перьев.

Черные прихожане проходили мимо нас, бросая на белых пришельцев удивленные взгляды. В воздухе повисло негласное: «Что вы здесь, черт возьми, забыли?».

Мелвин в это время о чем-то доверительно ворковал с огромной негритянкой, настоящей матроной в платье цвета спелой сливы. Она возвышалась над ним, как скала. Я невольно засмотрелся на её формы – груди этой женщины были поистине монументальными, каждая по отдельности больше моей головы. Мелвин, не переставая улыбаться, ловко передал ей пачку купюр. Женщина спрятала деньги в необъятном декольте и благосклонно кивнула.

Я развернулся, чтобы вернуться к Синклеру и пастору, и едва не сбил с ног девушку, которая выходила из бокового ряда.

Замер как вкопанный. Бывают такие моменты, когда профессиональный взгляд ценителя красоты срабатывает быстрее, чем рассудок. Передо мной стояла законченная фотомодель. Высокая, стройная, с длинными, бесконечными ногами. Кожа цвета темного шоколада с матовым отливом, ни капли той карикатурности, которую привыкли рисовать в газетах. Никаких «губ варениками» – четко очерченные, чувственные. Прямой нос, высокие скулы и глаза – огромные, миндалевидные, смотрящие на меня с вызовом и легким испугом.

Её прическа была для 1952 года верхом авангарда: волосы не были выпрямлены, как у большинства местных дам, а уложены в сложную корону из тонких тугих косичек, переплетенных серебряной нитью. Под простеньким хлопковым платьем угадывалась тяжелая, высокая грудь и узкая талия. Живая Наоми Кэмпбелл, только на сорок лет раньше и с какой-то внутренней чистотой в образе.

– Осторожнее, сэр, – произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. – Вы так смотрите, будто увидели привидение.

Я быстро взял себя в руки и включил всё обаяние, какое мог.

– Привидения обычно бледные и скучные, – я улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. – А вы – самое яркое событие в этой церкви после проповеди пастора Далби.

Она приподняла одну бровь. – И что же белые джентльмены ищут в Уоттсе в воскресенье утром? Заблудились по дороге в Голливуд?

– Мы журналисты. Ищем материалы для статей, – я развел руками. – А нашли красоту и грацию. Я – Кит Миллер. А тебя как зовут?

– Я – Эстер. И… меня мама ждет на выходе.

А девочку то пасут… Ну и правильно, такую красоту на улицу одну страшно выпустить.

– Эстер – прелестное имя! Так звали древнеримскую богиню грации – тут же на ходу я придумал легенду – Которая стала причиной раздора олимпийских богов и даже войны

– А я думала ее звали Елена – девушка покачала головой, не ведясь на мое вранье

Еще и образованная. Вообще замечательно!

– Это у греков. А я про римлян. Слушай, я не просто так болтаю. Я занимаюсь издательским делом. Журналы, фотографии... Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое должно быть на обложке «Life». У тебя потрясающие данные.

Она недоверчиво сощурилась, оглядывая мой дешевый пиджак.

– Фотомодель? Из Уоттса? Вы, должно быть, перегрелись на солнце, сэр. Белые журналы не печатают таких, как я.

– Это пока не печатают, – я шагнул чуть ближе, понизив голос. – Мир меняется, Эстер. Быстрее, чем кажется. Я хочу сделать несколько пробных снимков. Профессиональных. Ты даже не представляешь, как камера тебя полюбит.

– Мама меня убьет, если узнает, что я путаюсь с белым фотографом, – она качнула головой, но в глазах уже вспыхнул интерес. Тщеславие – это то, что объединяет всех женщин, независимо от цвета кожи.

– Мы найдем способ сделать это прилично. Дай мне свой телефон. Я позвоню, и мы обсудим детали.

Эстер грустно усмехнулась: – Телефон? В нашем доме телефона нет даже у домовладельца. Мы живем вдвоем с сестрой и матерью.

– Как же мне тебя найти? Я не могу просто так потерять будущую звезду.

Она на мгновение замялась, оглянулась на матрону, с которой беседовал Мелвин, а потом быстро прошептала: – Записывайте, если есть на чем. Это номер миссис Грин, нашей соседки через два дома. Она передаст мне, если вы... если вы правда позвоните, а не просто тренируете на мне свое красноречие.

Я быстро выудил из кармана блокнот и карандаш. Записал цифры. – Я позвоню, Эстер. Обязательно.

– Посмотрим, мистер Миллер, – она ослепительно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и грациозно пошла к выходу. Боже, какая похода! Осанка, бедра двигаются туда-сюда, выписывая плоскую восьмерку… У дверей она обернулась, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и скрылась в ярком солнечном свете улицы.

Мелвин подошел ко мне, вытирая пот со лба. – Вижу, ты уже нашел себе приключение, Кит? Советую быть осторожнее. Такие девочки все наперечет.

– У нее есть парень?

– Откуда я знаю? – пожал плечами наш проводник – Если и есть, то из таких, которому тебе голову проломить – раз плюнуть. Не нужны тебе такие приключения, поверь. В Уоттс скорая не ездит. Захочешь черного шоколада, проще по телефону вызвать шлюху в белом квартале. Дать телефончик?

– Не надо. И это не приключение, Мелвин, – я спрятал блокнот в карман. – Это инвестиция. Пойдем, кажется, Синклер закончил свои секретные переговоры.

Мы вышли на улицу, где жаркий воздух Лос-Анджелеса после прохлады церкви показался нам раскаленным паром. Но в моем кармане лежал номер телефона, который мог открыть мне двери в совершенно другой мир этого города.

Глава 13

После церкви, мы решили перекусить. Наступило время ланча, Синклер намекнул Мелвину, что мы не против отведать негритянской еды.

– Точно уверены? – уточнил наш проводник – Потом неделю будете дристать

– Уже питались тут – отмахнулся Берни – Не умерли. Потом редакция за все платит.

– Чеков для бухгалтерии нам тут не дадут – покачала головой Синклер – Я заплачу.

– Ну ладно, раз такие смелые, пойдемте – пожал плечами Мелвин – Есть тут одно местечко…

По дороге Берни привязался к Синклеру на предмет его общения со священником.

– Ну, Фрэнк, – произнес он расстегивая мокрую от пота рубашку на несколько пуговок,. – О чем вы там шептались с пастором? Он выглядел так, будто собирался отлучить тебя от церкви прямо на месте.

Синклер усмехнулся, вытер шею платком. Он тоже страдал от жары. Как и мы все. Разве что Мелвину было все-равно.

– Далби – тертый калач. Он понимает, что пресса – это его единственный мегафон для местной общины. Знаешь, Кит, я думал, он начнет жаловаться на полицейский произвол или на то, что белые не пускают их в приличные школы. Но он сказал другое. Самая страшная опухоль Уоттса – это не сегрегация. Это ром.

– Ром? – удивился я.

– Паленый ром, – мрачно вставил Мелвин, не оборачиваясь. – “Рот-гат”. Его гонят в каждом втором подвале. Для быстроты брожения добавляют медный купорос. Ну и все, что найдут под рукой. Древесный спирт, денатураты. Люди слепнут через неделю, подыхают через месяц.

– Гетто спивается, Кит– подтвердил Синклер – И делает это с бешеной скоростью.

– Плодятся они еще быстрее – отмахнулся циничный фотограф

– И власти штата об этом знают? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Знают? – журналист рассмеялся. – Они аплодируют стоя, прикрыв глаза ладошкой. Пастор Далби прямо сказал: «Для белых парней из мэрии каждый мертвый ниггер в Уоттсе – это сэкономленный цент на пособиях». Зачем тратить пули, когда они сами заливают себе в глотки яд? Гнойник должен лопнуть сам собой. Это тихий геноцид, Кит. Идеальное преступление, потому что жертвы сами платят за свою смерть.

Договорить про беды гетто мы не смогли, Мелвин привел нас к заведению без вывески – облупившаяся краска на двери и запах, который заставил мой желудок сделать сальто. Это не был запах стейков из фешенебельного «Муссо и Франк», напротив которого располагался офис Эсквайера. Это был дух Юга, густой, как патока. Я не удивлюсь, если и тут в подвале гонят рот-гат.

Внутри было темно и почти пусто. Потолочный вентилятор лениво разгонял мух. Мы уселись за липкий стол, и перед нами без лишних слов поставили четыре надтреснутые тарелки с едой. Меню тут не было – ешь, что подали.

– Это «Соул фуд», парни, – пробасил Мелвин, вонзая вилку в нечто серовато-коричневое. – Еда для души. В белых кварталах такое не подают, там слишком брезгливы для настоящей жизни.

На тарелке дымились «читлинс» – свиные потроха, тушенные в каком-то невообразимом рассоле, рядом лежала горка «колард гринс» (листьев горчицы), пропитанных беконом, и кусок золотистого кукурузного хлеба. Но гвоздем программы были жареные свиные уши – хрустящие, истекающие жиром и обсыпанные кайенским перцем. Их подали отдельно. Как и напитки.

Берни с подозрением ткнул вилкой в потроха.

– Мелвин, я, конечно, за правду жизни, но это выглядит так, будто свинью вывернули наизнанку прямо здесь, на столе.

– Ешь, Берни, – усмехнулся Синклер, уже вовсю работая челюстями. – В этом и суть. Негры на плантациях столетия получали те части туши, которые господа выбрасывали собакам. Потроха, копыта, хвосты, уши. Они научились превращать отбросы в деликатес. Это еда выживших.

Я откусил кусок свиного уха. Хрустнуло на зубах, а потом рот обожгло специями так, что я едва не выронил вилку. Ну такое себе…

– Черт, – я потянулся за стаканом ледяного чая, который был приторно сладким, как консервированный сироп. – Это не ланч, это проверка на прочность.

– Вот именно, Кит, – Мелвин посмотрел на меня своими грустными глазами. – Весь Уоттс – это проверка на прочность. Вы, белые, едите свиную вырезку и думаете, что жизнь – это мягкий кусок мраморного мяса. А мы едим то, что требует усилий, чтобы это прожевать.

Берни, преодолев брезгливость, отправил в рот порцию читлинс. Его глаза округлились.

– Знаете... а ведь в этом что-то есть. Очень специфический вкус. Землистый, тяжелый. Синклер, запиши для статьи: «В гетто даже еда имеет вкус борьбы».

– Запишу, – кивнул Фрэнк, вытирая жирные губы салфеткой. – Но посмотри вокруг. Мы здесь единственные белые. Нас не вышвыривают только потому, что Мелвин с нами – журналист понизил голос – Кит, ты заметил, как за соседним столиком парень на нас смотрит? У него в глазах столько «любви», что можно осветить весь Лос-Анджелес.

Я мельком глянул в сторону. Молодой негр в засаленной кепке действительно сверлил нас взглядом.

– Он видит не журналистов, – тихо произнес я, ломая кукурузный хлеб. – Он видит трех бритых, приглаженных чистоплюев, которые вечером уедут в свои домики с газонами. Для него мы – туристы в зоопарке.

– А разве это не так? – Мелвин внезапно перестал улыбаться. – Вы пришли сюда за «жареным» материалом. За снимками хилеров и голых негритянок. Вы едите наши потроха, чтобы потом рассказать об этом за коктейлем в баре «Амбассадор». Но вы никогда не узнаете, каково это – когда эта еда единственная и на следующий ланч бабок уже нет.