Текст книги "Повелитель Хаоса 2 (СИ)"
Автор книги: Илья Соломенный
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Что ж, буду надеяться, что с этой частью проблем не возникнет.
А вот дальше…
Дальше во всех источниках, от толстого академического учебника до форумов, где резонанты делились опытом, было одно и то же:
«Каждый резонант понимает механизм поглощения в момент первого контакта с нексусом. Процесс глубоко индивидуален».
Вот так, да – индивидуален.
Хотя у «стандартных» типов резонантов, которых было большинство – аля стихийники-пироманты и ледники, телекины, левитаты или простые биоманты – всё выглядело довольно просто и похоже друг на друга, и это хоть как-то описывалось. Пироманты вплавляют ядро в себя, буквально: раскаляют его до жидкого состояния и впитывают через кожу – оттуда и шрамы. Телекины «синхронизируются», настраиваются на частоту нексуса, пока он не растворится в их собственном мозговом поле. Ледяные вмораживают ядра в себя слой за слоем, теряя чувствительность отдельных участков тела.
Сложнее было гибридам, владеющим двумя и более резонансами, или кому-то специфическому.
Типа «хаоситов» вроде меня, ещё и хрен пойми с какими наклонностями… Так что в учебниках про наш класс ничего конкретного сказано не было. Разве что – «хаос-резонанты относятся к редкой категории аномальных слияний, и их процесс поглощения нексусов требует индивидуального наблюдения специалистов».
Наблюдения специалистов, ха-ха! Вот уж чего мне сейчас точно не надо!
Я вздохнул ещё раз, и посмотрел на кейс.
– Ладно. Раз никто не знает, как это делается, буду разбираться сам. Не в первый раз.
Щёлкнув замками, я откинул крышку. Внутри, в углублении из мягкого чёрного материала, лежал камень.
Ничего особенного, если просто смотреть глазами – размером с грецкий орех, неправильной формы, матово-чёрный, как кусок антрацита. По его поверхности змеились тонкие золотые прожилки, будто кто-то залил трещины расплавленным металлом.
Но стоило только чуть сосредоточиться, как эти прожилки начинали едва заметно мерцать, то разгораясь, то затухая – в такт моему сердцу.
Вглядываясь в нексус, я внезапно ощутил, что меня буквально тянет к нему – физически притягивает, заставляя чуть ли не наклоняться над кейсом! Пальцы сами потянулись к ядру, и на этот раз я… Не стал им мешать.
Камень оказался тёплым и чуть-чуть… Живым, что ли? Он тихонько вибрировал в моей руке, и я накрыл его второй рукой, нырнул в концентрацию…
И мир исчез. Совсем! Пропал вяз, пропал овражек, пропали шелест листвы и бульканье ручья. Пропало даже моё собственное тело – и остался только нексус.
Огромный – нет, бесконечный! Сплетённый из тысяч (или миллионов?) чёрно-золотых струн, туго скрученных в шар, который заполнял собой всё вокруг. Эти струны пульсировали, дрожали, перетекали друг в друга, и от каждой исходил тихий, на грани слышимости, звон.
Я даже чуть запаниковал, и, не зная, что делать, потянулся к ближайшей…
И снова провалился – но ещё глубже!
Темнота… Бездонная темнота, усыпанная звёздами… Где-то вдали медленно, величественно сходились две ослепительные спирали, закручиваясь друг вокруг друга, и от их столкновения по пустоте расходились волны света…
Вспышка!
Существо. Огромное, больше горы, больше города, сотканное будто из тумана и тьмы. Оно повернуло ко мне то, что, наверное, было головой, и я почувствовал на себе его взгляд, холодный и древний, как сам космос…
Вспышка!
Огонь. Всюду огонь, чей-то крик, запах гари… И страх – такой, что не можешь двинуться, такой, что хочется лечь, свернуться в клубок и исчезнуть…
Вспышка!
Кухня… Кухня⁈ Жёлтые занавески в мелкий цветочек, солнце на клеёнке… Чьи-то тёплые руки подхватывают меня и подбрасывают к потолку, и мужской голос смеётся, а женский говорит: «Андрей, осторожнее, блин! Уронишь!»
И я, совсем маленький, хохочу так, что икаю…
Мама?
Папа?..
Вспышка!
Корабли. Сотни, тысячи кораблей, хищных, острых, сверкающих, и все они разом ныряют в чёрную воронку, и пространство вокруг неё корчится, рвётся, взрывается… А потом из неё выплёскивается что-то… Что-то тёмное, поглощающее сам свет и…
Вспышка! Вспышка! Вспышка!
Картинки неслись одна за другой, накладывались друг на друга и перемешивались. Какие-то битвы, о которых я никогда не слышал, города, которых не могло существовать, лица, которых я никогда не видел, голоса на языках, которых я не понимал.
Боль, восторг, ярость, тоска – чужие, не мои… А может, и мои, я уже не мог разобрать…
Я тонул – это было очевидно. Меня затягивало всё глубже и глубже, и я уже совершенно не понимал, где я, кто я, есть ли вообще какой-то «я»? Был только поток – бесконечный, оглушающий, и рвущий на части остатки моего разума.
И в момент, когда я уже смирился с тем, что сейчас просто сольюсь с сонмом образов и чувств – в этот самый момент, в самой глубине этого безумия я вдруг заметил одну вещь.
Каждая картинка как будто бы дрожала по краям. И в момент, когда она переходила в следующую, она как будто… истончалась. И если присмотреться…
Нить!
Это была нить – чёрно-золотая, тонкая и натянутая.
Каждое видение, каждый образ, каждая вспышка были не картинкой! Они были сплетены из таких же струн, как и все аномалии, которые я когда-либо видел!
А со струнами я умел работать!
Это ощущение, это понимание так меня воодушевило, что всё то, в чём я растворился, стало как будто фоном, и моё сознание сразу же прояснилось – и я каким-то невероятным образом тут же ухватился за ближайшую чёрно-золотую нить.
Она обожгла мой разум, дёрнулась, попыталась вырваться – но я держал крепко! Потянул её на себя, и очередная картинка с какими-то живыми космическими существами, задрожала и… распустилась! Буквально расплелась, как старый вязаный свитер, если дёрнуть за нитку!
У меня в руках (откуда они вообще взялись?) осталась только сама нить – ровная, гладкая и тёплая.
Так…
Ещё одна.
Ещё, ещё, ещё…
Я вообще перестал думать – просто тянул, расплетал, распускал – нить за нитью, струну за струной. Они просто разматывались, а я подхватывал их, и…
Вплетал обратно.
Куда?
В себя!
Эта мысль пришла так внезапно, что я на секунду замер – а потом мгновенно и неосознанно вынырнул и…
Мир вернулся! Вяз, овраг, ветер в кронах.
Я сидел, привалившись спиной к стволу и тяжело дышал. Нексус, который всё также лежал на левой ладони, сейчас больше напоминал клубок светящейся пряжи – и он распускался прямо на глазах! Пальцы правой руки, вообще безо всяких моих команд, двигались с бешеной скоростью и вытягивали из него чёрно-золотые нити, одну за другой…
И на самом деле вплетали под кожу рук – просто подавая нитям сигналы, а те уже, словно живые, вонзались в оба моих запястья и исчезали внутри. Я сконценрировался и увидел, как под кожей как они ползут вверх по рукам, по венам, по каким-то каналам, о существовании которых я и не подозревал, разбегаются по всему телу…
– @#$% в '#$! – вырвалось у меня.
Только сейчас я почувствовал, как это…
– Жжётся, сука!
Будто у меня в венах вместо крови вдруг оказалась раскалённая магма! Голова вдруг закружилась так, что, если бы я не сидел – точно грохнулся бы. В ушах зазвенело, а перед глазами вспыхнули отголоски тех видений: кусочек звёздного неба, край жёлтой занавески, отблеск пламени…
Не знаю, сколько это длилось – но солнце, кажется, успело заметно сдвинуться. Ноги затекли так, что я их уже почти не чувствовал, а из носа потекла кровь. Я слизнул её с губы, продолжая скрипеть зубами и наблюдать, как мои пальцы выдёргивают из нексуса нити и вгоняют их под кожу…
Я не боялся – просто ждал, отчего-то понимая, что всё так и должно быть.
А клубок в моих руках становился всё меньше и меньше – пока последняя нить не выскользнула из пальцев, золотой искрой мигнула в воздухе и ушла под кожу на запястье.
На ладони не осталось ничего. Только в руках пульсировало тепло, медленно расходящееся по всему телу, и странное, звенящее ощущение… полноты? Будто до этого я всю жизнь был пустой бутылкой, и даже не подозревал об этом.
Я медленно поднял руки и посмотрел на них.
– Ну… Руки как руки. Только трясутся немного…
Стоило только мне это сказать, как левое предплечье, чуть выше чёрного браслета, обожгло – коротко и остро, как от прикосновения раскалённой иглы.
Я опустил глаза и в который раз за сегодня выругался. Только на этот раз, скорее, восхищённо. По коже, от запястья к локтю, медленно проступали линии – тонкие, чёрные с золотом, они изгибались, переплетались и складывались в узор.
Или в руны?
Они проступали одна за другой, будто кто-то невидимый выводил их на моей коже раскалённым пером.
Фырк, опять появившийся на корне, подался вперёд и вытянул шею, принюхался к моей руке. Шерсть у него на загривке встала дыбом.
– Как думаешь, что это за хрень? – спросил я.
Глава 8
Первое, что пришло в голову – у меня глюки.
Ну мало ли! Хрен знает сколько времени сидел, вплетал в себя взятую хрен знает откуда какую-то неведомую хрень, видел столкновения галактик и древних тварей размером с город…
После такого всякое может померещиться…
Я зажмурился, потряс головой и открыл глаза – руны никуда не делись. Чёрные с золотом, чуть выпуклые, будто их выжгли. Одна у самого запястья, сразу над браслетом. Вторая посередине предплечья. Третья ближе к локтю. Угловатые, острые, ни на что не похожие – ни на кириллицу, ни на латиницу, ни на иероглифы, которые я видел в китайских забегаловках.
Я осторожно провёл по рунам пальцем. Хм, а на ощупь – кожа как кожа! Только чуть теплее, чем вокруг, да и всё.
– Ну зашибись, – пробормотал я, – Сам себе набил первую татуху.
Фырк, всё это время сидевший на корне, снова наклонился над моей рукой, перестал топорщить шерсть и обнюхал предплечье – а затем чихнул.
– Да я сам в шоке, – усмехнулся я.
Пораскинув мозгами, решил проверить, что же это всё таки такое, скользнул в концентрацию – и руны слегка зашевелились.
Нет, кожа не двигалась, но в концентрации каждая руна оказалась сплетена из тончайших чёрно-золотых нитей – и эти нити дрогнули, едва я на них посмотрел. Потянулись друг к другу, перестроились, и я вдруг понял, что читаю их смысл!
Как во сне, когда смотришь на вывеску и знаешь, что там написано – хотя буквы плывут и путаются.
Первая руна, та, что у запястья, сложилась в слово: «Перенаправление».
И тут же, следом, пришло понимание – будто кто-то вложил его мне прямо в голову.
Это то, что я уже умел!
Порванный спиннер в машине у Макса, энергоканат в «Маро», который я развернул так, что аномалия сожрала сама себя, торшер в «Пассаже», чью энергию я выбросил в никуда, огонь и лёд из дешёвых артефактов, которые я свёл в одну точку, чтобы получить взрыв, энергия защитного кольца, которую я перекачал в нить Фырка.
Всё это было одним и тем же – перенаправлением! Взять поток, который течёт в одну сторону, и развернуть его туда, куда нужно мне.
Я поднял руку и посмотрел на пальцы. В концентрации по ним бежали тонкие чёрно-золотые искорки, которых раньше не было. И это были не иглы – скорее, провода.
– Так… Значит, это моё типа официальное умение? Но оно же у меня было? – спросил я ни у кого конкретного, – Может, теперь станет проще? Или сильнее? Или и то и другое? А, ладно, разберёмся… Если апнул второй класс, то с тройками точно смогу работать – уже хорошо!
Я кивнул сам себе, и посмотрел на вторую руну, посередине предплечья – нити под кожей тут же перестроились, и в голове всплыло: «Перевод».
– Перевод Чего? Куда?
На этот раз понимание пришло не целиком, а какими-то обрывками образов. Что-то про звук, про смысл, про то, что у всего живого есть голос, а у голосов есть струны. И что эти струны можно… читать?
Образы исчезли из головы так же быстро, как появились, и я нахмурился.
Нет, не вкуриваю…
Почесав затылок, я посмотрел на Фырка, который так и сидел передо мной, буравя руны подозрительным взглядом.
– Ну и что ты на это скажешь, рыжий? – спросил я, – Есть идеи?
Фырк склонил голову набок.
– Мряф.
И в следующую секунду звук… повис в воздухе!
Я не знаю, как ещё это описать. Обычно слова рыжего пройдохи просто звучали и исчезали, как любой звук. А сейчас, едва вырвавшись из пасти, они будто зацепились за что-то, вытянулись в тонкую светящуюся нить, закрутились… И сложились в буквы!
Кривые и неровные, правда, скачущие вверх-вниз, будто их писал первоклассник – да и то, левой ногой. Часть букв была повёрнута не в ту сторону, часть налезала друг на друга, а одна вообще висела отдельно, где-то сбоку.
Но я смог их прочитать.
«ВЫГЛИДИШ ЕЩЁ ХУЖЕ ЧЕМ ОБЫЧНА»
Надпись повисела перед моим взглядом пару секунд, мигнула и рассыпалась золотистой пылью.
А у меня просто отпала челюсть.
Фырк, впрочем, тоже сидел с таким видом, будто его по голове чем-то огрели. Лисо-кот вытаращил глаза и тоже смотрел на то место, где только что была надпись.
– Ты… – выдавил я наконец, – Ты сейчас… Это ты сказал?
Фырк медленно перевёл взгляд на меня.
– Фыр-р-р, – протянул он.
«А КТО ЕЩЁ, БОЛБЕС?»
Я открыл и закрыл рот снова и, не выдержав, расхохотался. Смеялся несколько минут, прежде чем успокоился, вытер слёзы и снова обратился к рыжему:
– Значит, ты меня понимаешь?
– Фырк.
«ВСЕГДА ПАНИМАЛ. ЭТО ТЫ ТУПОЙ»
– Ах ты ж… – я снова хрюкнул от смеха, – Ну спасибо!
– Мррф.
«ЕСТЬ ХАЧУ»
– Кто бы сомневался…
Перевод, значит… Охренеть, просто охренеть… Я могу понимать аномалии! Ну, по крайней мере, разумные, которые вообще способны что-то «говорить», пусть даже фырканьем.
Офигеть.
Нет, правда – офигеть!
А ведь Зверева упоминала что-то такое, в тот день, когда меня выпустили… Как она тогда выразилась – «сможешь быть переводчиком для аномальных существ, например»? Ну вот, получите-распишитесь. Пророчица, блин.
Интересно, это я теперь вообще с любой аномалией могу договориться?
Не, вряд ли… Наверняка это работает только с аномалиями-существами. О чём разговаривать с микроволновкой той же? Хотя… Надо будет проверить, однозначно!
– Так, ладно, надо разобраться с оставшимся левел-апом…
Я перевёл взгляд на третью руну, у локтя.
Нити дрогнули, перестроились: «Сдвиг».
И всё – никаких образов, никакого понимания.
– Странно…
Я коснулся руны пальцем – ничего. Надавил посильнее – так же безрезультатно. Попробовал сосредоточиться на ней в концентрации, «потянуть» за её нити, как тянул за струны аномалий. Натянулись-то они послушно, но тут же скользнули обратно.
– Ладно, зайдём с другой стороны.
Я поднял с земли небольшой камешек, положил на ладонь, уставился на него и подумал: «Сдвиг!».
Нифига.
Подумал ещё раз, громче – если так вообще можно сказать о мыслях.
Камешек лежал на месте.
Я попробовал «сдвинуть» его взглядом. Попробовал представить, что он перемещается. Попробовал зажать в кулаке и разжать, надеясь, что он куда-нибудь денется.
Сероватая хреновина упорно лежала на ладони, а руна у локтя едва ощутимо кольнула, как от слабого разряда статики – и затихла.
– Да ну тебя, – вздохнул я и выкинул камешек в кусты.
Фырк проводил его взглядом.
– Фырк.
«НЕ ПАЛУЧИЛАСЬ»
– Спасибо, кэп, – буркнул я, – Сам вижу.
Ладно, ничего страшного. Два из трёх – тоже неплохой результат. А с третьей руной разберусь позже. Почитаю что-нибудь, поищу. Может, это вообще что-то, что откроется потом, когда подрасту?
Кстати, о «подрасту»…
Я прислушался к себе, и вдруг понял, что внутри было… просторнее. Странное ощущение – будто кто-то раздвинул стенки комнаты, в которой я жил всю жизнь, и теперь в ней стало больше воздуха. Резерв энергоманипуляций? Потолок класса? Учебники называли это по-разному, но смысл был один.
Подспудно я понимал, что всё-таки взял второй класс! Узнаю точно на следующей проверке, и пока лучше даже не загадывать, но ощущения были именно такими – что я стал сильнее!
Встав, я охнул, и ухватился за ствол вяза. Ноги затекли и подкашивались, голова слегка кружилась, а во рту был привкус крови. Интересно, сколько я тут просидел? Солнце уже явно перевалило за полдень – так что даже больше, чем пару часов…
Я ещё раз посмотрел на руку и увидел, что руны стремительно бледнели – медленно уходили под кожу, становились всё тоньше, всё прозрачнее. Минута – и от них остались только едва заметные светлые линии, как старые зажившие царапины. Если не знать, что там что-то есть – и не заметишь.
А вот в концентрации они вспыхивали, как и прежде, чёрно-золотым.
Ну хоть так, без лишнего пафоса. А то что-то пока не хочется всем подряд объяснять, откуда у меня на руке гламурные иероглифы…
Я подхватил рюкзак с пустым кейсом и полез наверх, из оврага, через ту же крапиву. Фырк трусил следом.
– Мряф, – донеслось сзади.
Я обернулся.
«ЕСТЬ ХАЧУ. ОЧЕНЬ»
– Да понял я, понял! – рассмеялся я, – По дороге зайдём в магаз, куплю тебе колбасы. Проглот…
– Мрррфрк!
Надпись на этот раз получилась такой корявой, что я её не разобрал. Но, судя по тому, как рыжий припустил вперёд, это было что-то очень одобрительное.
* * *
Артём Соколов. Загородное поместье Соколовых, Московская область,
городской округ Мытищи, деревня Ульянково.
Кабинет отца Артём с детства не особо любил.
Не за что-то конкретное – по совокупности причин, скорее. Высокие потолки с лепниной, тёмное дерево панелей, тяжёлые бархатные шторы, которые никогда не открывались до конца, отчего даже в самый солнечный день здесь стоял полумрак. Запах кожи, дорогого табака и алкоголя.
На стенах – фотографии. Отец с министрами, отец с генералами, отец с каким-то иностранным президентом, имени которого Артём даже не знал. Отец на открытии нового корпуса «Пересвета». Отец, отец, отец!
И ни одной фотографии Артёма.
В углу, под стеклянным колпаком на подставке из чёрного мрамора, лежал нексус. Огромный, с кулак, тускло-багровый – и давно мёртвый. Это был первый нексус, который отец когда-то добыл, ещё в те времена, когда «Пересвет» был маленькой охранной конторой на задворках Москвы.
Трофей – и напоминание о том, с чего всё начиналось.
Сам Валерий Геннадьевич Соколов – худой, широкоплечий мужчина за пятьдесят с короткой стрижкой чёрных с проседью волос, аккуратно подстриженной бородой и мощными бровями – сидел за массивным письменным столом и читал что-то на планшете. И читал он медленно, не торопясь – будто сына, который вот уже десять минут стоял перед ним навытяжку, в комнате вообще не было.
Артём ждал – он знал эту игру с пяти лет.
Отец никогда не начинал разговор первым, если собирался отчитывать. Он заставлял ждать – минуту, пять, десять, двадцать – в зависимости от тяжести проступка. Делал это Валерий Геннадьевич для того, чтобы провинившийся начал нервничать, переминаться с ноги на ногу и прокручивать в голове всё, что натворил.
Артём давно этому научился.
Наконец отец отложил планшет и снял очки, аккуратно сложил их и положил их рядом, и только тогда поднял глаза на сына.
Глаза у Валерия Геннадьевича были серыми. Обычными, человеческими, без единой искры жёлтого. Во многочисленной семье Соколовых он был единственным мужчиной, у кого не получилось приобрести резонанс. Он едва не погиб, пытаясь, но так и не обрёл дара – в отличие от отца и двух братьев.
И тем внушительнее казалась его фигура, способная даже без резонанса построить огромную корпорацию и держать за яйца изрядную часть столичных воротил.
– Сядь, – сказал отец.
Артём сел в кресло напротив.
– Я прочитал тот рапорт, – произнёс Валерий Геннадьевич. Голос у него был ровный и негромкий. Он вообще старался никогда его не повышать – ему это было не нужно, – И твою объяснительную. А также показания Кочетова, Гусева и Мелехова.
Он сделал паузу.
– Знаешь, что меня во всём этом удивило больше всего?
– Нет, отец.
– Скорость, с которой ты умудрился превратить успешную операцию в скандал. Два нексуса, Артём – ты вынес из аномалии два нексуса – то, о чём сейчас должна была говорить вся Москва. А вместо этого теперь все наперебой рассказывают о том, как сын Соколова избил практиканта, требовал его обыскать, а потом оказалось, что он просто «сорвался».
Артём сжал челюсти.
– Отец, я…
– Я не закончил.
Артём замолчал.
– Детдомовец, – продолжил Валерий Геннадьевич, и в этом слове не было ни злости, ни презрения, только констатация, – Сирота без роду и племени, практикант первого класса, которого Бюро держит на поводке, как какую-то собачонку – пишет рапорт на моего сына. При всех. И почему-то его поддерживают два капитана и подполковник Бюро. Ты понимаешь, как это выглядит?
– Понимаю.
– А я полагаю, что не понимаешь. Если бы понимал – не допустил бы… Такого.
Отец откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.
– Мне всё равно, как ты относишься к этому мальчишке, Артём. Можешь его ненавидеть, можешь презирать – это твоё дело. Но ты дал волю эмоциям, поторопился и оказался в центре внимания. Я знаю, что тебе это нравится – но внимание не всегда нужно. Ты потерял контроль над ситуацией, и позволил какому-то оборванцу выставить тебя дураком – вот что непростительно.
Артём молчал, хотя внутри него всё кипело. Хотелось вскочить, ударить кулаком по столу, сказать, что Рублёв – вор, что эта мразь каким-то образом стащила у него из-под носа образцы, что…
– Отец, – Артём заставил свой голос звучать ровно, – Я знаю, что допустил ошибку. Но этот Рублёв…
– Довольно. Нет смысла рассуждать о том, кто прав и кто виноват. Это уже случилось – и надо просто сделать выводы, – Валерий Геннадьевич чуть подался вперёд, – Ты заигрался, сын. Решил, что тебе всё дозволено, что наша фамилия – это щит, который прикроет от любых последствий. Так вот: фамилия – это не щит. Это ответственность! И я очень надеюсь, что такого больше не повторится.
– Не повторится, – глухо ответил Артём.
– Хорошо.
Отец снова взял планшет, пролистал что-то.
– Тебе не десять лет, так что не вижу смысла распекать тебя. Давай лучше поговорим о последствиях. Рапорт, который подал этот оборванец – серьёзный. Мелехов действительно приложил к делу запись с браслета Рублёва. Мальчишка не соврал – Бюро писало его всё время экспедиции, так что звук там есть. Включая твоё обещание его убить и сделать вид, что не успел спасти.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Запись. Чёртов браслет! Откуда ему было знать…
– Угроза сослуживцу… Не смотри на меня так, вы месте были в этой экспедиции! Угроза сослуживцу убийством, при исполнении… Рукоприкладство в отношении младшего по званию… Нарушение приказа руководителя экспедиции… Самовольный захват нексуса чужой группы… Ты понимаешь, что тебе грозило?
– Понижение? – выдавил Артём.
– Это в лучшем случае – и до сержанта! Плюс – отстранение от выездов в аномалии на неопределённый срок, и мне намекнули, что эта «неопределённость» была бы минимум годом. Плюс – служебное расследование, – Валерий положил планшет на стол, – Ты бы сидел в офисе и перекладывал бумажки, как тот однорукий технарь из ОКР-13.
Артём стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки.
Сидеть в офисе – после всех лет тренировок? После всех шрамов, о которых никто не знал, потому что он прятал их под рубашками с длинными рукавами? После всего, что он сделал, чтобы доказать, что он не просто «сынок Соколова»…
И всё это – из-за какого-то детдомовского выродка!
– Надеюсь, ты осознаёшь серьёзность таких последствий. Но благодаря моему влиянию, – продолжил отец, – ничего этого не случится. Месяц без выездов. Взыскание без занесения в личное дело. Формальное извинение перед Рублёвым, письменное, через Бюро. Ты его подпишешь.
– Отец…
– Ты его подпишешь, – повторил Валерий Геннадьевич, – Чтобы этот беспризорник утёрся, обмазался им и каждый день смотрел на него как на свою самую большую победу в жизни! А ты… Ты будешь вести себя тихо. Потому что разговоры идут, Артём. Об этой истории уже знают в совете директоров, знают в Бюро, знают люди, которые очень хотели бы, чтобы я оступился. И если сейчас с этим Рублёвым что-то случится – хоть что-нибудь, хоть он под машину попадёт, хоть с лестницы упадёт – первое, о чём все подумают, это…
– Соколовы.
– Соколовы. А мои противники только этого и ждут.
Валерий посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.
– Поэтому Рублёва пока не трогать. Ни ты, ни твои люди, ни кто-либо ещё, его пальцем не коснётесь! Ясно?
Артём проглотил всё, что рвалось наружу.
– Ясно, отец.
– Хорошо.
Валерий Геннадьевич поднялся из-за стола. Подошёл к окну, чуть отодвинул тяжёлую штору. Снаружи, за стеклом, раскинулся идеально подстриженный газон, а за ним – сосны, сосны и сосны, до самого горизонта.
Загородное поместье было весьма немалого размера, и на его территории располагался огромный бор.
Долгое время Соколов-старший молчал. Артём же сидел и ждал.
– Я поднял эту семью с нуля, – негромко сказал Валерий, не оборачиваясь, – Я сделал фамилию Соколов такой, что её знают в Кремле, новом и старом. Я положил на это тридцать лет жизни.
Он отпустил штору, и та тяжело упала обратно, снова погружая кабинет в полумрак.
– И я никому не позволю вытирать об неё ноги. Ни детдомовцу, ни Бюро, ни кому бы то ни было ещё.
Отец медленно повернулся к сыну. Серые человеческие глаза в полумраке казались почти чёрными.
– Пока что мы его не тронем – но узнать об этом Рублёве нужно всё. Кто он, откуда взялся, почему Бюро так с ним носится, кто его родители? Почему он полгода сидел в «Трубе», и что делал в КВ221Ц восемь месяцев назад.
Артём поднял голову.
– Не понял… Он бывал там⁈ Восемь месяцев назад⁈
Отец едва заметно улыбнулся.
– Ты правда думал, что я не наведу справки о человеке, который пишет рапорты на моего сына?
* * *
Андрей.
Уведомление пришло в половине девятого утра. Я как раз доедал яичницу и пытался объяснить Фырку, что колбаса, купленная вчера – это вчерашняя колбаса, и сегодня её уже нет, потому что кое-кто сожрал её целиком ещё в метро!
«Квас» звякнул, и над браслетом всплыло сообщение:
«Рублёв А. А. Вам надлежит явиться в 11:00 в каб. 2014 (отдел ликвидаций аномальных последствий). Зверева М. А.».
Я так и замер с вилкой в руке.
Так, спокойно…
Вчера я поглотил нексус, полученный от частного торговца за ворованные образцы. Сегодня меня вызывают в Бюро.
Совпадение? Не думаю…
Хотя…
Может, всё-таки рапорт? Дирижёр же сказал, что в ближайшие пару дней его можно будет дополнить лично – вот меня и вызывают дополнять. Логично? Логично.
– Фырк, – донеслось с подоконника.
«КОЛБАСА ГДЕ?»
– Нету, – буркнул я мысленно. Привык так общаться с рыжим довольно быстро – да и для моего браслетика было безопаснее, чтобы я не бормотал постоянно себе под нос какие-то фразы. Сомневаюсь, что они пишут меня прям круглосуточно – но рисковать не стоило, – Ты же и сожрал её, проглот! И вообще, собирайся, едем в Бюро.
Пауза.
– Марррфф
«НЕ ХАЧУ В БУРО»
– Думаешь, я хочу? Оставайся для всех невидим – и проблем не будет.
В назначенное время я был на месте – пялился на дверь с табличкой «Зверева М. А., начальник отдела ликвидаций аномальных последствий».
Я постучал.
– Входи, Андрей.
Милослава Андреевна сидела за своим огромным столом всё в той же позе, в которой я видел её в самый первый день: нога на ногу, очки-половинки на носу, чёрные волосы собраны в высокий хвост, револьвер на боку. Блузка сегодня была не белой, а тёмно-бордовой, и это ей, надо признать, шло. Да с такими… Кхм… С такими глазами всё, что угодно, идёт…
– Присаживайся, – кивнула она на кресло.
Я сел.
– Выглядишь лучше, чем я ожидала, – Зверева окинула меня взглядом поверх очков, – После того, что мне рассказали про КВ221Ц, я думала, ты придёшь на костылях.
– Я живучий.
– Я заметила, – она хмыкнула, открыла ящик стола и достала оттуда тонкую папку и небольшую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом, – Ну что ж, не буду томить. Ты, наверное, гадаешь, зачем тебя вызвали?
– Рапорт? – предположил я.
– И рапорт тоже. Но сначала – приятное.
Она открыла папку, достала оттуда плотный лист с гербом Бюро и тиснёной спиралью в шестиграннике и протянула мне.
Я взял, пробежался по нему глазами, и заржал.
'БЛАГОДАРНОСТЬ.
Объявляется практиканту группы ОКР-13 Рублёву Андрею Андреевичу за проявленные мужество, находчивость и самоотверженность при выполнении задач в ходе сводной экспедиции в пространственную аномалию КВ221Ц…'
И подпись – размашистая, с завитушками.
Сам Никитин, директор Бюро и министр аномальной защиты?
Весомо!
Я поднял глаза на Звереву.
– Серьёзно, грамота?
– Благодарность, – поправила она, – От имени Бюро. По ходатайству капитана Кольцовой, капитана Кочетова из «Уголька», капитана Гусева из «Моргенштерна» и подполковника Мелехова. Для практиканта, который работает у нас пару месяцев, получить поощрения от четырёх не самых последних резонантов столицы это… необычно.
Офигеть! Наверное, это первая грамота в моей жизни – в школе мне выписывали разве что выговоры. И один раз, кажется – справку о том, что я «систематически срывал уроки физкультуры». Правда, физрук был редкостным мудаком, но кого это волновало…
– Повешу на холодильник, – вместо всех этих размышлений произнёс я вслух.
Уголок губ Зверевой дрогнул.
– Повесь. А это, – она подвинула ко мне бархатную коробочку, – прилагается к «грамоте».
Внутри лежал перстень – массивный, из почти чёрного металла, с небольшим камнем глубокого синего цвета. Простой, без излишеств – но стоило мне коснуться его в концентрации, как камень вспыхнул изнутри серебристо-перламутровым светом.
Экзомантия?
Я пригляделся, и увидел, что струны, из которых состоял перстень, были вроде как сложены в несколько раз, как оригами.
– Перстень-склад, – пояснила Зверева, – Половина кубического метра внутреннего объёма. Настраивается на владельца при первом надевании. Управление мысленное, как у браслета.
Я лишь присвистнул. Пространственные артефакты стоили немалых денег – даже самые маленькие, на пару кубометров, шли по цене подержанной иномарки. Этот, конечно, поменьше – но тоже не из дешёвых! Можно таскать с собой весь свой инвентарь, все артефакты, запасную одежду, аптечку…
Хм, а Настина сумка-мешок, интересно, какого объёма?
Я надел перстень на средний палец правой руки. Металл на секунду обжёг холодом, потом потеплел. Вытянув руку в сторону, я дал мысленную команду – и пространство рядом со столом будто кто-то ножом разрезал. Второй рукой я забрался туда и пошерудил – реально, будто большая металлическая коробка!
Интересно, а есть в этом колечке какая-нибудь «закладка», через которую Бюро может в любой момент посмотреть, что у меня внутри?
Хах, даю руку… Ладно, даю палец на отсечение, что есть! Значит, ничего лишнего туда не класть. Ну и пофиг – для лишнего и незаконного у меня есть Фырк. А это всё равно реально полезная вещь!
– Спасибо.
– Не за что, Рублёв, ты это в полной мере заслужил, – Зверева откинулась в кресле, достала из серебряного портсигара толстую коричневую сигарету с золотым фильтром, щёлкнула зажигалкой. Выпустила дым в потолок, – А теперь давай просто… Поговорим. Как ты? Освоился?




























