Текст книги "Невеста императора"

Автор книги: Игорь Ефимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Я отнял у нее руки и встал.

– Никогда! – сказал я. – Никогда не проси меня об этом. И тебе тоже – запрещаю обращаться к жрецам. Разбитое сердце может срастись обратно. Разорванная пополам душа – никогда.

А мальчику нашему становилось все хуже. Каждое движение причиняло ему боль. Красные пятнышки выступали на коже, потом высыхали и чернели. Ему всюду мерещились пауки, налитые кровью. Он просил прогонять их, но не убивать, а то кровь зальет белую стену. Иногда острая боль сводила ему живот и он начинал плакать так, что прохожие останавливались перед нашим домом, спрашивали, что происходит.

Но умер он тихо, ночью, один, когда даже измученная бессонницей мать забылась на несколько часов. Скульптору, пришедшему на следующий день, чтобы сделать эскиз для могильного барельефа, не пришлось даже приукрашивать черты его лица – таким оно было спокойным, умиротворенным. Будто он хотел сказать нам: «Вот я и справился с этим делом – самым трудным в жизни человека. Не бойтесь, придет время – справитесь и вы».

Когда после отпевания в церкви мы возвращались домой, я попытался взять жену за руку.

Но она отняла ее.

И с этого момента потянулись долгие дни, недели и месяцы горя, воспаляемого обоюдным одиночеством. Жена ни в чем не обвиняла меня, не вспоминала свою мольбу и мой отказ. Но я видел, что каждое мое прикосновение отзывается в ней содроганием. И это наполняло меня такой тоской, что даже теплота и мудрость Пелагия не могли прогнать ее.

(Юлиан Экланумский умолкает на время)

Цепочка кораблей вдали кажется неподвижной. Солнечные вспышки на веслах – это просто любовные сигналы, посылаемые гигантскими морскими светляками, приплывшими из Африки. Но если прикрыть глаза на одну оду Горация и два Катулловых стиха, то увидишь, что жуки переползли. Теперь они стоят напротив следующего камня. И значит, есть надежда, что карфагенский хлеб в конце концов доплывет до миллионов жадных римских ртов.

– Ты хочешь остаться на картине с закрытыми глазами? – говорит Деметра.

Она сидит в глубине веранды, укрытая от солнца, испачканная красками. У ног ее – хоровод разноцветных горшочков. Доска оперта на медный треножник, и она выглядывает из-за нее настороженно, как цапля из гнезда.

– Обрати особенное внимание на мой рот, – говорю я. – Он необычайно обидчив. Можешь растянуть мои уши, заузить лоб, искривить нос. Но рот ждет, чтобы его гордая римская сжатость была запечатлена на страх врагам и друзьям. Иначе он станет открываться сам собой по ночам и произносить с картины грозные Цицероновы речи.

Я начинаю фантазировать о том, как по возвращении расскажу Афенаис о встрече с Деметрой. Девушка, научившаяся рисовать, – это должно понравиться моей возлюбленной. Она даже может позавидовать ей, может почувствовать себя уязвленной. И тут начнется!.. «A-а, это та самая, что решила остаться девственницей?.. Наверное, страшна, как Эриния… „Не дам! не дам!“ – кричат дети про игрушку, которую у них никто и не просит… Нет? У нее живой умный взгляд?.. Умный – в том смысле, что она не могла оторвать его от тебя… Когда описание женской внешности начинают со взгляда, это означает, что о фигуре лучше не упоминать… Наверное, толстуха, обожающая свиные язычки с луком… Скорее худощава? Христианская постница, которая гордится торчащими костями?.. Бррр… И что же? Вы обо всем сговорились?.. Выбрали церковь для венчания?.. Будь осторожен: заждавшиеся невесты воображают, что на капитал их девственности наросли большие проценты. Твоим мужским способностям будет предъявлен изрядный счет…»

О, как я мечтал, чтобы Афенаис приревновала меня к кому-нибудь! Когда родители написали мне из Македонии, что подыскивают для меня невесту, я не удержался, показал ей это письмо. И что же? Неисправимая насмешница заявила, что она готова отправить несчастной девушке послание и уговорить ее не пугаться внешнего вида жениха, его хриплого голоса, его расхлябанной походки. Она поклянется колчаном Дианы и шлемом Афины, что все эти мелкие недостатки и другие – которые вскроются в брачной жизни – вполне искупаются его главным и неоспоримым достоинством: великолепным почерком! Невесте нужно будет только постараться пережить супруга, и тогда всю оставшуюся жизнь можно будет любоваться каллиграфией его завещания. Это будет завидное вдовство…

– …В детстве я очень интересовалась родственными связями, – рассказывала Деметра. – Про каждого гостя в нашем доме мне непременно нужно было узнать, не родственник ли он нам. А если мы в родстве – то в каком? «Троюродный кузен жены твоего двоюродного дяди с материнской стороны», – говорили мне. И жадная детская память схватывала эту цепочку и уносила ее в свои кладовые, как сокровище. Едва научившись читать, я начала изучать нашу родословную. Все трибуны, консулы, военачальники рода Аникиев и даты их жизни и вступления в должность находили свое почетное место в моей пустой голове. Взрослые сначала посмеивались надо мной, но в конце концов начали пользоваться мною как справочником. Однажды отец даже разбудил меня, семилетнюю, ночью и стал уточнять имена префектов из нашего рода, назначенных императором Грацианом, потому что наутро ему предстояло делать доклад на эту тему в сенате.

Когда кисть не доносит краску в нужное место на моем портрете, она помогает ей пальцем, ладонью. Потом, забывшись, убирает волосы с лица, и мне с трудом удается удерживать улыбку при виде боевых узоров, покрывающих ее лоб и щеки. Мне хочется тянуть и тянуть это блаженное безделье под теплым морским ветерком, под ее внимательным взглядом, под тихим ручейком ее слов.

– …Конечно, во всем остальном я была нормальной малолетней глупышкой. Например, слова «кровный родственник» я понимала буквально, то есть считала, что родственниками делаются при смешивании крови. Когда мой ровесник, сын нашей вольноотпущенницы, рассадил в игре локоть до крови, я убежала с воплем. Я боялась, что его кровь капнет на меня и мы станем родственниками, чего мне совсем не хотелось. А как рождаются дети? Наверное, тоже от смешения крови. Женскую кровь я видела много раз – каждый месяц у наших служанок. Наверное, и у мужчин точно так же? Муж и жена дождутся, смешают свою кровь, и у них получится «единокровное дитя». Каково же было мое удивление, когда одна из служанок объяснила мне, что все наоборот: если идет кровь, значит, ребенка не будет.

Из дома приплывает удар тимпана – призыв к столу. Деметра встает, прикрывает незаконченную работу холстиной. Затем видит свое отражение в стекле окна и, ахнув, убегает умываться. А когда мы сходимся втроем в столовой и вместе опускаемся на колени для молитвы, я чувствую такой глубокий прилив благодарности к Господу за этот посланный мне день, и за этот дом, и двух женщин под его кровом, и за это теплое слияние с ними и со всем бескрайним царством Творения – от кораблей на горизонте до овец в горах, – что слезы закипают в глазах. Но в этих слезах чудится мне и привкус настоящей горечи. Ведь никогда, никогда не дано мне будет пережить минуту такого молитвенного слияния с моей невозможной, с моей остро жалящей, с моей неисправимой, с моей далекой, с моей неверующей…

Вчера я прервал работу на целый день, чтобы совершить поездку в Иерусалим. Пришла пора уплатить налог за поместье. Можно было, конечно, повременить, в этих краях никто не платит так рано. Откупщик был приятно удивлен звоном моих монет на своем столе, даже бестактно послал секретаря проверить золото кислотой. Но брат мой настаивает на ранней уплате налогов, чтобы у придворных интриганов в Константинополе не было ни малейшей возможности очернить его в глазах императора.

От сборщика налогов я отправился на почту. Курсус публикум работает последние годы из рук вон плохо. Письма ползут месяцами, часто пропадают. Чиновники уверяют, что во всем виноваты грабители, нападающие в дороге на почтарей. Что-то не верится. Неужели грабителя может привлечь торба с деревянными табличками и глиняными черепками, исписанными семейными новостями? Ведь живые деньги никто уже не посылает – только записку от одного менялы к другому. Грабитель в глазах чиновника – полезнейший человек, удобная ширма, за которой можно распродавать казенных лошадей и фураж.

Писем для меня не было. Зато мне удалось узнать, что императрица Евдокия со своей свитой отплыла наконец из Константинополя и благополучно достигла Смирны. Если тень бывавшего там Гомера еще витает над этим древним понтийским городом, она, наверное, порадуется появлению благочестивой путешественницы, память которой хранит под венцом больше строчек из «Илиады» и «Одиссеи», чем голова любого профессора.

Памятуя просьбы брата, я пересилил себя и зашел помолиться в церковь Страстей Господних. Там было пусто, покойно, пахло влажным камнем и засохшими цветами. Хотелось верить, что Господь всегда присутствует в церкви Своей, какой бы священник там ни служил. Просто наша душа не может открыться Ему, если воздух заполнен бессмысленными словами, вылетающими из лживого рта. Но сейчас, под шелест сквозняков, мне легко было погрузиться в отраду молитвы и призвать благословение Господне на венценосную паломницу, плывущую в город Его.

Конечно, я не мог вернуться в поместье, не заглянув в книжную лавку. И нежданная удача вдруг слетела там ко мне, как бабочка на ладонь. Книготорговец, завидев меня, начал потирать руки, оглядываться, подмигивать. Потом поманил переписчика и велел ему помочь двум покупателям, искавшим на полках ранние эпистулы Иеронима из Вифлеема. Сам же увел меня в заднюю комнату, запер за собой дверь на засов, затем запустил руку в мешок с шерстью и извлек оттуда три толстых свитка.

Я поднес один из них к лампе, отогнул начало и прочитал имя автора на верхней строке: Никомед Фиванский.

Увы, видимо, я не сумел сохранить на лице выражение бесстрастного и ленивого любопытства. Книготорговец придвинулся ко мне ближе и задышал тяжело, как рыболов, у которого натянулась леса.

Я слышал об этой книге. Слышал, что автор ее жил раньше в Константинополе, а сейчас находится на дипломатической службе при дворе западного императора. В его распоряжении были знаменитые труды Олимпиодора из Феб, Зосимуса, Созомена. Но он и сам был свидетелем многих важных событий. Только высокое положение придворного позволило ему опубликовать исторический обзор первой четверти нашего века. Рассказывали, что сам Папа Сикст Третий обращался к императору с просьбой запретить эту «зловредную книгу, принижающую дела и слова пастырей Церкви Христовой». Но Валентиниан Третий (сын Галлы Пласидии) взял автора и его труд под свою защиту. У нас же, в восточной половине империи, епископы сумели добиться своего, и книгу можно было передавать из рук в руки только так – в задних комнатах, тайком, замирая от страха.

– Сколько? – спросил я шепотом.

Книготорговец, видимо, взвесил блеск моих глаз на весах своего многолетнего опыта и поднял вверх растопыренные пальцы.

– Пять нумизматиев? – ахнул я, – Ты сошел с ума. В прошлый раз я купил у тебя полного Тацита всего за два. Нет и нет. Максимум, что я могу заплатить, – это три.

Книготорговец придвинулся ко мне вплотную, хитро сощурился и добавил к растопыренным пальцам еще один.

Проклиная жадного знатока книжных страстей и собственную несдержанность, я выгреб из кисета все оставшиеся золотые, набрал еще горсть меди и поспешил прочь из лавки, унося бесценные свитки в грязной лошадиной торбе.

Пришлось возвращаться домой, не купив ни лекарственной мази для десен, ни черепицы для прохудившейся крыши, ни обещанных Бласту новых сандалий, ни свежих сазанов, которых научились разводить в местных прудах сирийские рыбоводы.

Но зато теперь у меня есть подробные показания надежного свидетеля. Который не побоялся правдиво запечатлеть на пергаменте шум быстротекущего времени, услышанный им. И я без труда, отмотав лишь несколько локтей первого свитка, нахожу нужное мне место и могу перенести в свой труд отчет о летних месяцах 406 года.

НИКОМЕД ФИВАНСКИЙ О ВОЙНЕ С РАДАГАИСОМ

Когда пришли известия о полчищах вандалов, свевов и остготов, собранных в верховьях Дуная вождем по имени Радагаис, Стилихон поспешил к своей армии, стоявшей в Лигурии. Но увидев, что численность ее весьма сократилась из-за неуплаты жалованья и дезертирства, он стал настойчиво просить императора Гонория и римский сенат собрать нужную сумму денег и послать ее Алариху в Иллирию, чтобы тот выступил против Радагаиса в союзе с римлянами.

На это ему отвечали, что варвар Аларих просто возьмет деньги и нарушит данное слово. А нужно, мол, предпринять действия и разослать ложные письма и известия, которые бы убедили Радагаиса двинуть свои полчища не на запад, а на восток, не в Италию, а в Иллирию. И пусть там два варвара, Радагаис и Аларих, дерутся друг с другом до полного уничтожения. Нужно вспомнить, как Юлий Цезарь умел стравливать между собой племена галлов, а потом и германцев и добивался победы.

Тщетно Стилихон уверял императора и сенаторов, что Алариха нельзя считать уже варваром, что это христианин и римский воин, который никогда не нарушал данного слова; что он стоит во главе дисциплинированной армии, которая будет исправно служить тому, кто ей платит; что константинопольский двор сильно затянул с отправкой жалованья визиготам и что, если взять их сейчас на содержание, можно в придачу получить всю Иллирию под власть императора Гонория.

Тем временем отдельные отряды вандалов и свевов начали проникать через Альпы в Италию, а один даже появился под стенами Флоренции. И это нагнало на итальянские города такого страха, что большие суммы денег были собраны и посланы Стилихону. Что позволило ему призвать дезертиров обратно, набрать новых солдат, а также послать денежные подарки дружественным вождям аланов, гуннов и визиготов, призывая их выступить вместе против Радагаиса. Так что, пока его армия, не имевшая и двадцати тысяч воинов, быстрыми маршами двигалась через заальпийскую провинцию Рэтия в направлении Дуная, к ней сумели присоединиться вспомогательные отряды союзных племен, а также двенадцать тысяч визиготов, посланных Аларихом.

Радагаис никак не ожидал увидеть армию Стилихона так быстро вблизи своего лагеря. Ибо варвары, при всей их хитрости, жестокости и смелости, довольно беспомощны, когда дело доходит до измерения времени и расстояний. И те вожди варваров, которые обещали Радагаису свою помощь, запаздывали в пути, а он не осмеливался вступить в решительную битву до их прихода.

Римляне тем временем начали быстро окружать варварский лагерь рвом и частоколом. Те поначалу только смеялись, потому что у них были большие запасы еды, а сам лагерь был устроен в месте, богатом колодцами и источниками. Однако в летней жаре еда стала быстро портиться, а от тесноты и грязи среди варваров, не имевших привычки мыться, начались болезни.

Римляне же устроили свой лагерь по обычным правилам. Они первым делом построили три бани, сделали уборные с проточной водой, и врачи легионов строго следили, чтобы даже аланы, гунны и визиготы из вспомогательных частей мылись каждый день. Если замечали заболевшего, то немедленно отводили его в отдельную палатку. Среди варваров в это время болезни только усиливались, и вонь нечистот и отбросов поднималась над их лагерем.

Другие историки обычно не пишут о таких низменных вещах. Они стремятся объяснять победы римского оружия доблестью солдат и гением полководца. Я это безусловно признаю, но все же считаю своим долгом отметить, что в войнах с варварами хорошие римские уборные были не менее сильным оружием, чем римские мечи.

Дождавшись, чтобы болезни сделали свое дело, Стилихон внезапно напал на лагерь варваров и в короткой жестокой битве изрубил добрую половину их. Оставшиеся были взяты в плен, а многие потом присоединены к римскому войску. Радагаис был схвачен и тут же публично казнен.

Гордый своей победой Стилихон вернулся в Рим, где в его честь была сооружена триумфальная арка, украшенная трофеями и статуями. Однако отряды англов, бургундов, свевов, саксов, вандалов, которые не поспели на помощь к Радагаису, тем временем накапливались в германских лесах. И в самом конце года, когда вследствие сильных морозов Рейн замерз на всей ширине, полчища варваров пересекли его по льду и хлынули в незащищенную Галлию.

(Никомед Фиванский умолкает на время)

ГОД ЧЕТЫРЕСТА СЕДЬМОЙ

ГАЛЛА ПЛАСИДИЯ – О КРОВОСМЕСИТЕЛЬНОМ СВАТОВСТВЕ

Сын Стилихона, Эферий, был задет стрелой во время похода против Радагаиса, и раненая голень плохо заживала. Дворцовые хирурги пробовали то сицилийскую мазь, то припарки из молочая, то змеиный яд, размешанный в святой воде. Эферий стучал костылем по залам и коридорам, томился скукой. Мне было жаль его, и я разрешала ему навещать меня чаще, чем это хотелось бы его отцу, но все же реже, чем хотелось бы его матери – Серене. Нянька Эльпидия садилась сбоку и следила, чтобы расстояние между нашими коленями оставалось достаточным для проезда по крайней мере четверки лошадей. Если кончик моей туфли выглядывал из-под платья, она громко кашляла и заводила глаза к потолку.

Я с интересом расспрашивала Эферия о римских порядках, многие из которых казались мне весьма диковинными. Например, в Константинополе я никогда не слыхала, чтобы усыновленный мог стать полноправным наследником имени и состояния. В Риме же человек мог обзавестись сыном, не подвергая себя бурям и смерчам брачной жизни. Усыновление было таким же священным обрядом, как и брак. Многие важные должности по закону должны были предоставляться только главам семейств. И вдовый или даже холостой кандидат мог легко обойти это препятствие, выбрав себе «сына» из толпы молодых клиентов. Рядом с понятием «выгодный брак» жило понятие «выгодное усыновление». Законы повсюду теснили непослушную природу, а когда они сами становились препятствием, сочинялись новые законы для обхода прежних.

– Как я ненавидел риторские упражнения в школе, – рассказывал Эферий. – Нужно было изламывать свой мозг, решая бессмысленные юридические казусы. «Представим себе, – говорил, например, наш профессор, – что в стране принят закон, дающий изнасилованной женщине право решать судьбу насильника: либо присудить его к смерти, либо выйти за него замуж. И представим себе, что насильник изнасиловал не одну женщину, а двух. И одна потребовала его в мужья, а другая требует его смерти. Как должен поступить судья?»

Эльпидия начинала возмущенно кашлять, а мы со смехом пускались в эротический лабиринт римского правосудия и блуждали в нем, пока не напарывались на минотавра полной бессмыслицы.

Время от времени военачальник Стилихон приезжал в Равенну с докладом императору. Эферий в эти дни не показывался у меня, но отец его почти каждый день наносил мне визит. Его посещения рождали во мне душевную смуту, в которой громче всего пели два несовместимых голоса: голос гордости и голос стыда. Мое тщеславие пузырилось от мысли, что такой могущественный человек говорит со мной о государственных делах. Но моя трезвость прокалывала этот пузырь, напоминая, что я не знаю и половины названий захваченных и сданных галльских городов, упоминаемых Стилихоном, не говоря уже об именах варварских вождей и римских легатов, подступавших к их стенам.

В том году несчастная Галлия сделалась добычей многих хищников. Со стороны Рейна летели и летели новые варварские шайки, возбужденные беззащитностью богатого края. С юга, со стороны Пиренеев, нападали вандалы, основавшие там свое королевство. Наконец, взбунтовались легионы в Британии и под командой узурпатора, назвавшего себя Константином Третьим, пересекли Ла-Манш.

Голос у Стилихона был глухой, сдавленный. Если бы статуя, держащая крышу храма, вдруг заговорила, у нее мог бы быть такой же напряженный голос. Он терпеливо посвящал меня в тайны законов войны, которые так часто отказывались подчиняться законам математики. Как листы с капустного кочана, снимал он один за другим цветистые рассказы историков и летописцев, и из-под них вылезала единственная твердая основа истории, которую он понимал, в которую верил: меч. Тайна, однако, состояла в том, что десять мечей могли оказаться сильнее ста, если эти десять мечей были в руках солдат, готовых умереть друг за друга и за своего полководца. Именно поэтому маленькая Римская республика сумела покорить всю Италию, а тридцатитысячное войско Александра Македонского смогло завоевать двадцатимиллионную Персию.

Но в наши времена все переменилось. Теперь римляне и греки стали избалованны и развращены, как когда-то этруски и персы. А перешедшие Рейн варвары часто показывали сплоченность и мужество, каких уже не найти в римском войске. Единственный выход – послать против них недавних варваров, перешедших под власть Рима. Например, визиготов. Разгромить Радагаиса в прошлом году удалось лишь потому, что многие варварские вожди, обещавшие ему союз и помощь, замешкались в пути. А замешкались они тогда, когда узнали, что Аларих двинул свою армию из Эпира на север, на помощь римлянам. Конечно, ему была обещана за это изрядная плата. Но теперь сенат отказывается выслать уговоренную сумму, и римская армия опять лишается своей главной вспомогательной силы.

Здесь разговор переходил уже от тайн войны к тайнам политики. И снова никакой Пифагор, наверное, не смог бы составить теорему для сторон этого вечного треугольника, приоткрывшегося мне еще в годы жизни в Константинополе: власть – армия – деньги. Деньги текли в казну лишь до тех пор, пока сборщики налогов боялись грозного императора и не решались набивать казенным золотом собственные кошельки и сундуки. Если же император не был грозен, а армия забывала о воинском долге и повиновении, а жадность мытарей делалась ненасытной, треугольник размякал, таял, превращался в тот самый круг, который справедливо именуют порочным.

На всю жизнь запомнила я тоскливое выражение глаз Стилихона и его голос согнутого тяжестью атланта. Довольно скоро я догадалась о цели его визитов. Конечно, он знал о моих долгих беседах с братом Гонорием в библиотеке и на птичнике. И надеялся через меня повлиять на императора, склонить его к тому решению, которое казалось ему единственным выходом из тупика: взять визиготов Алариха на военную службу, платить им исправно жалованье и с их помощью разгромить узурпатора Константина, захватившего к тому времени почти всю Галлию.

Ах, знал бы генерал Стилихон, как трудно мне было вставить хоть слово в лихорадочные монологи моего брата! Гонорий не хотел никого слушать, ему всюду мерещились измена, клевета, обман. В лучшем случае – глупость. Он и меня уговаривал не верить никому, а особенно – Стилихону и Серене.

– Я их пленник – ты разве не видишь, – шептал он. – Мой трон пропитан кровью моих предшественников. И каждый из них погиб от руки своего военачальника. Императору Грациану не было и двадцати четырех лет, когда Меробадис предал его и отдал на погибель. Валентиниану Второму шел двадцать первый год, когда собственный главнокомандующий задушил его в спальне. (Пусть дураки верят россказням о самоубийстве!) Мне сейчас двадцать три, и я жду измены со дня на день. Ведь все повторяется! Я тоже с малолетства отдан под власть Стилихона. Он тоже из варваров, как были Меробадис и Арбогаст. Думаешь, я верю ему, что он хочет отбить Иллирию для меня? Для себя он хочет отбить ее, для собственного сынка!.. И потом посадить его на трон, когда меня найдут внезапно умершим по загадочным причинам…

Я пыталась уверить брата, что Стилихон верен ему и думает лишь об укреплении его власти. Но слова мои отскакивали от стены страха и ненависти, за которой укрылась измученная душа императора. А в один из дней он вызвал меня в библиотеку на заре и обрушил на мою непроснувшуюся голову план, сочиненный им в поту бессонной ночи:

– Я понял!.. Выход есть… Я знаю, что мы должны делать!.. Это единственное спасение!.. Мы должны пожениться – ты и я… Тогда никто не посмеет нас тронуть… Армия помнит нашего отца, она станет слушаться только наших приказов. У трона не будет других законных наследников, кроме наших детей… И Стилихону с Сереной придется искать для своей Термантии другого женишка. Епископы дадут согласие на наш брак. Ведь матери у нас разные – это главное… Ведь даже библейский Иаков женился на Рахили, которая доводилась ему кузиной… С тобой я чувствую себя сильным, чувствую настоящим мужчиной…

В какой-то момент он так сильно сжал мои локти, что я невольно вскрикнула. Дверь открылась, и в библиотеку вбежал рослый центурион. Гонорий нехотя выпустил меня. Центурион прижал руку к груди, попятился.

– Констанциус, – позвал Гонорий, – сколько тебе нужно солдат, чтобы защищать этот дворец?

– Триста, о цезарь. А если бы найти таких, которые умели бы обходиться без сна, хватило бы и сотни.

– И сколько у тебя есть на сегодня?

– Вполне надежных? Дюжины три. Зато этих я отбирал сам. Они умрут за своего императора. И их будет больше. Но мне нужно время.

– Не знаю, Констанциус… Не знаю, сколько времени у меня осталось… Ты можешь идти. Но с сегодняшнего дня – запомни – ставь караул из своих надежных и к дверям моей сестры.

Брат не оставил свою безумную затею. Снова и снова уговаривал он меня подняться над предрассудками и выйти за него замуж. Я видела, что мысль эта приводила его в такое возбуждение, что возражать ему было бы просто опасно. Поэтому стала просить отпустить меня в Рим, где я могла бы посоветоваться с Папой Иннокентием, успокоить свою совесть.

Наконец он нехотя согласился. Уговорил только взять клетку с двумя испанскими почтовыми голубями и обещать немедленно известить его, если со мной что-нибудь случится. В дорогу он выделил мне отряд стражи, командовать которым поручил тому самому центуриону Констанциусу. Беседы с этим храбрым и умным офицером очень скрасили мне путь от Равенны до Рима. Поэтому, что бы там ни сочиняли клеветники, мы не были чужаками друг для друга, когда судьба свела нас снова десять лет спустя.

(Галла Пласидия умолкает на время)

Приподняв край холстины, я украдкой смотрю на незаконченный портрет. Кто этот усталый, побитый невзгодами мужчина? Откуда она взяла язвительный перекос губ? угасшие, без блеска глаза? недоуменно вздернутые брови? А этот налет щетины на горле – просто откровенная клевета. Бласт бреет меня каждое утро. Главное же впечатление от портрета: человек этот еще не живет, а только ждет. Неизвестно чего. Может, начала жизни. Похоже, много лет ждет и почти утратил надежду дождаться.

Заслышав шаги Деметры, я поспешно отбегаю, сажусь на табурет у края веранды. Она отгоняет пчел, прилетевших на запах медовых красок, возобновляет работу. Я рассказываю ей о вчерашней охоте на зайцев в горах. Вольноотпущенник Фалтонии Пробы, Кирус, дал нам хороших собак и новенькие сети, а сам взвалил на спину своей лошади больного и дряхлого пса, с которым он всю дорогу разговаривал как с человеком. Но каждый раз, как пес поднимал уши и открывал глаза, под копытами лошади оказывался заячий след. Видимо, его обоняние так обострилось с утратой зрения и слуха, что он с высоты мог учуять то, что наши собаки не замечали, носясь в траве. Мы загнали в сети пять зайцев и трех фазанов.

Рассказывая, я неестественно смеюсь, решительно сжимаю челюсти, вздергиваю подбородок. Я изо всех сил пытаюсь отмежеваться от усталого человека на портрете. Деметра, кажется, не обращает внимания на мои ужимки, продолжает сочинять и выписывать красками кого-то несуществующего. Или она умеет глядеть сквозь время и рисует будущего меня?

– …Этого Кируса отец отпустил на волю, когда он был еще совсем молодым, – говорит она. – И он завел собственное дело – охотничье поместье для богатых. Всякий любитель охоты мог приехать туда с друзьями в условленное время и за изрядную мзду пользоваться лошадьми Кируса, его собаками, сетями, луками, загонщиками и всем прочим. Если наступал перебой с клиентами, Кирус выезжал на охоту сам и вместе со своими слугами добывал дичь, кабанов и оленей для столов римских обжор. Через несколько лет он так разбогател, что смог выкупить у отца и собственных родителей. Я помню, как эти старики пришли к отцу благодарить его за милость и прощаться, а я смотрела на них и чувствовала, что у меня в голове начинается… Как бы это сказать?.. Когда рушатся все мысли?.. Мозготрясение – есть такое слово?..

Деметра отложила кисти, взяла себя за виски и встряхнула голову взад-вперед, точно это было решето с просом.

– До этого момента родственные связи казались мне чем-то нерушимым. Потому-то я и заучивала наизусть нашу родословную и гордилась ею. А тут впервые до меня дошло, что незыблемость эта – кажущаяся. Кирус выкупил своих родителей – и кем же они стали для него? По римским законам они стали его рабами!.. Вы могли бы вообразить собственного отца своим рабом?.. Конечно, по прошествии определенного законом срока Кирус смог бы даровать своим родителям свободу. Но и после этого они сделались бы всего лишь его вольноотпущенниками и клиентами, а он – их патроном. Лошадь побежала хвостом вперед, кошка улеглась на потолке, дождь пролился из озера вверх – любая несуразность казалась мне менее нелепой, чем это извращение родственных связей.

– А сам Кирус женился потом? Есть у него дети? – спросил я.

– Да, у него двое мальчиков, и они уже считаются полноправными римскими гражданами. Но не думайте, что с ними все будет ясно. Законы о браке превратились в какую-то цепь ловушек и скрытых ям. Поэтому многие мужчины предпочитают жить с наложницей, с конкубиной. Нынче это стало даже модным. Пройдите по римским кладбищам, почитайте эпитафии на памятниках. Во многих найдете восхваление конкубине покойного и детям, прижитым от нее. Иногда имя конкубины будет идти вслед, а то и перед именем жены. Когда все это начато приоткрываться передо мной в детстве, мне хотелось зажать глаза и уши и так и прожить всю оставшуюся жизнь, А потом снова разгоралось больное любопытство, и я кидалась расспрашивать наших служанок – кто, с кем, когда, сколько лет, сколько детей… И только не говорите мне, что это – грехи язычников, что у христиан все по-другому. Я знаю, знаю!..

Она обрывает себя, прячется за картину. Испуганная цапля привычно нырнула в речку молчания и останется там на весь запас воздуха в груди. Я тоже чувствую странное волнение от мелькнувшей догадки, забываю сжимать челюсти и выпячивать подбородок.

– Значит, вы… – нерешительно начинаю я. – Это вас и испугало?.. Мысль о брачной жизни… и обо всей этой путанице с конкубинами, с рабынями, с внебрачными детьми?..

Она выглядывает из-за доски и всматривается в меня тревожным птичьим взглядом, словно оценивая и пытаясь понять, кто перед ней: охотник со стрелами или мирный пастух с дудочкой?