Текст книги "Тед Банди. Полная история самого обаятельного серийного убийцы"

Автор книги: Холли Бин

– Уверен, что причины у нее были, – пожал плечами Джейме.

– Причины? – Леди Дженна издала неприличный звук. – Хорошо, если они окажутся вескими. Мечи и Звезды даже Таргариенам не давали покоя. Сам Завоеватель старался не настраивать их против себя. А когда Эйегон умер и лорды подняли восстание против его сыновей, оба ордена принимали в нем самое деятельное участие. Их поддерживали наиболее благочестивые лорды и многие простолюдины. Мейегору стоило большого труда разделаться с ними. Он платил золотого дракона за голову каждого нераскаянного Сына Воина и серебряного оленя за голову Честного Бедняка, насколько я помню уроки истории. Их убивали тысячами, но тысячи оставшихся продолжали смутьянничать. Это продолжалось, пока Железный Трон не убил Мейегора – тогда Джейехерис объявил помилование всем, кто сложит оружие.

– Я из истории мало что помню, – признался Джейме.

– Как и твоя сестра. – Леди Дженна опять приложилась к чаше. – Это правда, что Тайвин улыбался на смертном ложе?

– Он гнил, вот губы у него и разъехались.

– Только-то? – Дженну как будто опечалило это. – Говорят, что Тайвин не знал, что такое улыбка, но это не так. Он улыбался, когда женился на твоей матери и когда Эйерис сделал его десницей. Улыбался, когда замок Тарбеков рухнул на голову этой злокозненной суке леди Эллин, – так по крайней мере уверял меня Тиг. И когда ты родился, Джейме, – это я видела своими глазами. Ты и Серсея, розовенькие, без единого недостатка, точно две горошинки из одного стручка… лишь с одной небольшой разницей. Ну и легкие у тебя были!

– Услышь наш рев, – усмехнулся Джейме. – Расскажите еще, что отец любил посмеяться.

– Нет. Смеху Тайвин не доверял. Слишком многие на его памяти смеялись над твоим дедом. Эта комедия, именуемая осадой, его бы уж точно не позабавила, – нахмурилась леди Дженна. – Как ты намерен закончить ее теперь, когда прибыл на место?

– Я вызвал Черную Рыбу на переговоры.

– Ничего у тебя не выйдет.

– Предложу ему сдаться на хороших условиях.

– Условия подразумевают доверие. Фреи перебили гостей под собственным кровом, а ты… не хочу тебя обидеть, мой милый, но ты все-таки убил короля, которого клялся защищать.

– И Черную Рыбу убью, если он не сдастся. – Джейме сказал это резче, чем намеревался, но сейчас он меньше всего хотел, чтобы ему тыкали в нос Эйериса Таргариена.

– Чем это, языком? – презрительно молвила тетка. – Я, конечно, тучная старуха, но мозги в голове у меня есть. Есть они и у Черной Рыбы. Пустыми угрозами его не проймешь.

– А вы бы что посоветовали?

Она приподняла свои пышные плечи.

– Эм хочет отрубить Эдмару голову – и возможно, что в кои-то веки он прав. Сир Риман со своей виселицей сделал из нас посмешище. Надо показать сиру Бриндену, что твои угрозы не пустой звук.

– Смерть Эдмара может сделать Бриндена еще более неуступчивым.

– Чего-чего, а упрямства Черной Рыбе всегда было не занимать. Хостер Талли сказал бы тебе то же самое. Впрочем, я никогда не брала на себя смелость учить тебя, как вести войну. Я свое место знаю в отличие от твоей сестры. Правда ли, что она сожгла Красный Замок?

– Только Башню Десницы.

Тетушка возвела глаза к потолку.

– Лучше бы она оставила башню в целости и сожгла самого десницу, Хариса Свифта. Если кто и заслуживает своего герба, так это сир Харис. И Джайлс Росби, да помогут нам Семеро! Я думала, он давно уже умер. Мерривезер… его деда твой отец прозвал Смехунчиком. По словам Тайвина, он только и умел, что усмехаться остротам короля Эйериса – так и доусмехался до изгнания, насколько я помню. Серсея, слыхать, и бастарда ввела в совет, а какого-то проходимца – в Королевскую Гвардию. Она вооружила святош, а браавосийцы, сколько их ни есть в Вестеросе, требуют возвращения ссуд. Ничего бы этого не случилось, если бы она, следуя простому здравому смыслу, сделала десницей своего дядю.

– Сир Киван отклонил ее предложение.

– Да, он тоже так говорит – не говорит только почему. Он о многом умалчивает. – Леди Дженна скривилась. – Киван всегда делал все, о чем бы его ни просили. Уклоняться от своего долга – это на него не похоже. Что-то здесь не так, носом чую.

– Мне он сказал, что устал. – Он знает, сказала Серсея, когда они оба стояли над телом отца. Он знает про нас с тобой.

– Устал? – Тетка поджала губы. – Что ж, он имеет на это право. Тяжело прожить всю свою жизнь в тени Тайвина. Всем моим братьям это далось тяжело. Тень от Тайвина падала длинная, черная, а им так хотелось немного солнца. Тигетт пытался жить сам по себе, но с твоим отцом никогда сровняться не мог, и с годами это все больше ожесточало его. Герион все шутил – проще смеяться над чьей-то чужой игрой, чем вступить в нее и проиграть. А вот Киван рано смекнул, как обстоит дело, и занял место рядом с твоим отцом.

– А ты? – спросил Джейме.

– Эта игра не предназначалась для девочек. Для отца я была маленькой принцессой, зеницей ока… и для Тайвина тоже, пока не разочаровала его. Мой брат так и не научился мириться с разочарованиями. – Леди Дженна поднялась на ноги. – Я сказала тебе все, что хотела. Не буду больше занимать твое время. Поступай так, как поступил бы на твоем месте Тайвин.

– Ты любила его? – вырвалось вдруг у Джейме.

Леди Дженна посмотрела на него странно.

– Мне было семь, когда Уолдер Фрей убедил отца отдать мою руку Эму. Не наследнику даже – второму сыну. Мой отец сам был третьим сыном, а младшие дети всегда стремятся заслужить расположение старших. Фрей знал за ним эту слабость, и отец согласился лишь ради того, чтобы ему угодить. О моей помолвке объявили на пиру, где присутствовала половина западных лордов. Эллин Тарбек рассмеялась, Красный Лев разгневался и покинул чертог. Остальные словно воды в рот набрали. Один Тайвин дерзнул высказаться против этого брака – десятилетний в ту пору мальчик! Отец побелел, как снятое молоко, а Уолдер Фрей весь затрясся. Как же мне было не любить его после этого? – улыбнулась Дженна. – Я не хочу сказать, что одобряла все, что он делал, и что он сам был приятен мне, когда вырос… но в старшем брате, защитнике, нуждается каждая девочка. А Тайвин даже в детстве был настоящим защитником. – Она вздохнула. – Кто-то защитит нас теперь?

Джейме поцеловал ее в щеку.

– У него остался сын.

– Это меня, по правде сказать, и пугает.

– Почему? – удивился Джейме.

– Милый ты мой. – Тетушка ущипнула его за ухо. – Я знаю тебя с тех пор, как ты лежал у груди Джоанны. Ты улыбаешься как Герион, дерешься как Тиг, от Кивана в тебе тоже кое-что есть, иначе ты не носил бы свой белый плащ… но сын Тайвина – Тирион, а не ты. Я и отцу твоему это высказала, а он за это на полгода перестал со мной разговаривать. Мужчины так возмущаются, когда слышат правду. Все вы дураки – даже те, кто рождается раз в тысячу лет.

Кошка-Кет

Она проснулась еще до рассвета, в комнатушке под самой крышей, которую делила с дочерьми Бруско.

Кет всегда просыпалась первая. Под одеялом с Талеей и Бреей было тепло и уютно. Слыша, как они посапывают во сне, она села и спустила ноги с кровати, Брея пробормотала что-то и повернулась на другой бок. От серых каменных стен веяло таким холодом, что Кет мигом покрылась мурашками. Когда она в темноте натягивала через голову камзол, Талея тоже проснулась и попросила:

– Кет, будь добренькой, подай мне одежду. – Талея, состоявшая из одних локтей и коленок, вечно жаловалась, что мерзнет.

Кет принесла ей одежки, и та залезла с ними под одеяло. Потом они вдвоем стащили с кровати старшую сестру Брею, ругавшую их спросонья на чем свет стоит.

Когда они слезли вниз по приставной лесенке, Бруско с сыновьями уже сидели в лодке на узком канале, протекавшем у самого дома. Бруско, как и каждое утро, заорал, чтобы девочки поторопились. Братья помогли Талее и Брее спуститься в лодку. В обязанности Кет входило отвязать их от сваи, бросить конец Брее и отпихнуть лодку ногой от причала. Сыновья Бруско налегли на шесты, и она перескочила к остальным через растущую полоску воды.

Теперь какое-то время можно было просто сидеть и зевать, пока гребцы в предрассветных сумерках вели лодку через паутину мелких каналов. День обещал быть на редкость ясным. В Браавосе всего три вида погоды: противный туман, еще более скверный дождь и дождь со снегом, хуже которого нет ничего. Но иногда случается и хорошее утро, с розовым небосклоном и чистым соленым воздухом. Кет очень любила такие дни.

По прямому, широкому Длинному каналу они повернули на юг, к рыбному рынку. Кет, сидя с поджатыми ногами, зевала и пыталась вспомнить свой сон. Ей снова приснилось, будто она волчица. Лучше всего помнились запахи: деревья, земля, ее братья по стае, лошади, олени и люди – все разные – и едкая вонь страха, всегда одинаковая. Иногда эти волчьи сны были столь живыми, что она, даже проснувшись, слышала вой своих братьев, а Брея однажды сказала, что Кет во сне рычала и билась под одеялом. Врет, решила Кет, но Талея подтвердила, что это правда.

Нельзя мне больше видеть такие сны, думала Кет. Я теперь кошка, а не волчица. Но она, как ни старалась, не могла избавиться от Арьи Старк, которой эти сновидения посылались. Где она ни спала, в подземельях храма или в комнатушке под крышей, волчьи сны находили ее… и не только волчьи.

Сны, где она, сильная и быстрая, бегала за добычей со своей стаей, нравились ей – но другие, где у нее были не четыре ноги, а две, Кет ненавидела. В них она каждый раз искала мать, бродя среди пожаров по земле, залитой грязью и кровью. В них неизменно шел дождь, и она слышала, как кричит ее мать, но чудовище с песьей головой не пускало Кет к ней. В них она всегда плакала, как испуганный малый ребенок. Кошки не плачут, говорила она себе, и волки тоже. Это просто дурацкий сон.

Лодка тем временем прошла по Длинному каналу мимо медных зеленых куполов Дворца Истины, мимо высоких четырехугольных башен Престайнов и Антарионов и через громадную серую арку водовода попала в Илистый городок, где дома были меньше и скромнее. Чуть позже всю ширину канала заполнят змеи-лодки и баржи, но в этот ранний час он, можно сказать, принадлежал только им. Бруско любил приезжать на рынок в тот миг, когда Титан возвещал о восходе солнца. Расстояние приглушало идущий с лагуны рев, однако он оставался достаточно громким, чтобы пробудить спящий город.

Когда они причалили к рынку, там уже вовсю торговали сельдью, треской и устрицами. Стюарды, повара, хозяйки, матросы с галей толкались, прицениваясь к утреннему улову. Бруско, переходя от одной лодки к другой, время от времени стукал своей тростью по одному из бочонков и говорил:

– Вот этот. – Тук-тук. – Вот этот. – Тук-тук. – Нет, этого не надо. – Он был не из разговорчивых. Талея говорила, что на слова отец так же скуп, как и на монету. Устрицы, крабы, мидии, иногда креветки – Бруско выбирал то, что получше. Его дети и Кет таскали отобранные им бочки и ящики в свою лодку. Бруско из-за больной спины не мог поднять ничего тяжелее кружки темного эля.

Ко времени отъезда домой Кет всегда пропитывалась запахом рыбы и соли. Она так привыкла к нему, что почти не ощущала. Работа не угнетала ее. Когда руки или спина начинали болеть от поднятия тяжестей, она говорила себе, что зато становится крепче.

Загрузив весь товар, они снова возвращались на Длинный канал. Сестры, сидя на носу, перешептывались – Кет знала, что они говорят про парня Бреи, к которому она лазит на крышу, пока отец спит.

«Прежде чем прийти к нам, ты должна узнать три новые вещи», – сказал добрый человек, отправляя ее в город, и она узнавала их каждый раз. Порой это были всего лишь три новых браавосских слова, порой рассказы о чудесах, привезенные с бескрайних морей за пределами островов Браавоса. Рассказы о войнах, падающих с неба лягушках и недавно вылупившихся драконах. Порой она узнавала три новые смешные истории или загадки, и секреты ей тоже встречались не так уж редко.

Браавос – город, созданный для секретов, город туманов, масок и шепотов. Самое его существование, как узнала Кет, целых сто лет было секретом, а его местонахождение скрывалось все триста. «Девять Вольных Городов – это дети старой Валирии, – говорил добрый человек, – но Браавос – незаконное, отбившееся от дому дитя. Мы все тут дворняжки, потомки рабов, шлюх и воров. Наши предки собрались сюда из пятидесяти разных земель, ища спасения от поработивших их драконовых лордов. С ними пришли пятьдесят разных богов, но один бог был у них общим».

«Многоликий», – догадалась Кет.

«И многоименный. В Квохоре он зовется Черным Козлом, в Йи Ти – Львом Ночи, в Вестеросе – Неведомым. Все люди рано или поздно должны поклониться ему, кому бы они ни молились при жизни – Семерым, Владыке Света, Лунной Матери, Утонувшему Богу или Великому Пастырю. Все люди принадлежат ему, кроме бессмертных, если есть такие на свете. Ты знаешь кого-нибудь, кто жил бы вечно?»

«Нет, – отвечала Кет. – Все когда-нибудь должны умереть».

В безлунные ночи она пробиралась украдкой в храм, где он встречал ее неизменным вопросом:

«Какие вещи узнала ты из тех, что не знала раньше?»

«Я знаю, что кладет Слепой Бегго в горячий соус, который подает к устрицам, – отвечала она. – Знаю, что лицедеи из „Синего фонаря“ хотят ставить „Лорда со скорбным ликом“, а „Корабль“ в пику им – „Семь пьяных гребцов“. Знаю, что книготорговец Лото Лорнель ночует в доме капитана Моредо Престайна, когда тот уходит в плавание, и возвращается домой, как только „Лисичка“ приходит в порт».

«Это полезно знать. Скажи теперь, кто ты».

«Никто».

«Лжешь. Ты Кошка-Кет. Я хорошо тебя знаю. Иди спать, дитя, а утром будешь служить».

«Все мы должны служить», – отвечала она и служила – три дня из каждого лунного месяца. В безлунные ночи она становилась никем, служанкой Многоликого Бога в черно-белом одеянии. Вместе с добрым человеком она шагала в напоенном ароматами сумраке, неся свой фонарь. Она обмывала мертвых, обшаривала их одежду, пересчитывала их монеты. Порой, как в былые дни, помогала Умме на кухне, крошила белые грибы и чистила рыбу. Только в безлунные ночи и следующие за ними дни – в другое время она оставалась сироткой в слишком больших для нее сапогах, выкрикивающей на улицах «Ракушки, кому ракушки».

Она знала, что эта ночь тоже будет безлунной – в прошлую месяц на небе был совсем тоненький. «Что ты узнала из того, чего раньше не знала?» – спросит добрый человек, когда увидит ее. Я знаю, что дочь Бруско Брея встречается с парнем на крыше, пока ее отец спит, думала Кет. Талея говорит, что она позволяет ему себя трогать, хотя он наверняка вор, раз шастает ночью по крышам. Но это всего одна вещь – надо узнать еще две. Ничего, успеется. В гавани всегда найдется что-нибудь новое.

Дома она помогла сыновьям Бруско разгрузить лодку. Бруско с дочерьми тем временем раскладывали товар по трем тачкам на подстилках из водорослей.

– Вернетесь, когда продадите все, – сказал девочкам Бруско, как каждое утро, и они отправились. Брея покатила тачку к Пурпурной гавани, где стояли браавосские корабли, Талея, как всегда, собиралась торговать у Лунного Пруда и на Острове Богов, Кет девять из десяти дней посвящала Мусорной Заводи.

В Пурпурной гавани, между Затопленным Городом и Морским Дворцом, разрешалось швартоваться только браавосийцам; мореходам из других Вольных Городов и прочих краев приходилось довольствоваться более бедной и грязной Мусорной Заводью. Шуму здесь тоже было куда больше: моряки и купцы из полусотни стран толпились на причалах вперемежку с теми, кто оказывал им услуги или норовил поживиться на них. Это место нравилось Кет больше всех в Браавосе. Нравился гомон, и диковинные запахи, и корабли, приходящие или отплывающие с вечерним приливом. Нравились моряки – горячие тирошийцы с крашеными бородами и зычными голосами; светловолосые лиссенийцы, которые вечно с ней торговались; приземистые волосатые иббенийцы, хрипло изрыгающие проклятия. Самыми любимыми у нее были летнийцы, гладкие и черные, как смола. Они носили плащи из красных, зеленых и желтых перьев, а их корабли с высокими мачтами и белыми парусами походили на лебедей.

Иногда сюда заходили и вестеросские суда – карраки из Староместа, торговые галеи из Синего Дола, Королевской Гавани, Чаячьего города, пузатые винные баркасы из Бора. Кет знала, как ее моллюски называются по-браавосски, но в Мусорной Заводи выкликала их на языке причалов и портовых таверн, где слова из дюжины других языков подкреплялись жестами, большей частью ругательными, – они-то и доставляли ей наибольшее удовольствие. Тем, кто к ней приставал, она показывала кукиш, обзывала их ослиным хреном или верблюжьей какашкой. «Верблюдов я, правда, ни разу не видела, – говорила она, – но их дерьмо сразу чую».

Изредка на нее кто-нибудь злился за это, но для таких случаев у Кет имелся карманный ножик. Она не забывала его точить и умела им пользоваться. Этому ее научил в «Счастливом порту» Красный Рогго, дожидаясь, когда Ланна освободится. Он показал ей, как прятать нож в рукаве, как вытряхивать, когда он ей понадобится, как незаметно срезать кошелек – чтобы успеть потратить монеты, пока хозяин их не хватился. Добрый человек согласился, что это тоже полезно знать, особенно ночью, когда брави и воры бродят по улицам. В гавани у Кет завелось много друзей – грузчики, скоморохи, канатчики, швецы парусов, содержатели таверн, пивовары, пекари, нищие, шлюхи. Они покупали у нее ракушки, рассказывали ей правдивые истории о городе Браавосе и выдуманные – про свою жизнь, смеялись над ее браавосским выговором. Кет, ничуть не обижаясь, показывала им кукиш и обзывала их верблюжьими какашками, а они покатывались со смеху. Гилоро Дотаре пел ей непристойные песенки, его брат Гилено открыл секрет, где лучше всего ловятся угри. Лицедеи из «Корабля» показывали, как надо становиться в позу, и учили ее монологам из «Ройнской песни», «Двух жен Завоевателя» и «Распутной купчихи». Перышко, маленький человек с грустными глазами, сочинявший все фривольные комедии для «Корабля», предлагал научить ее целоваться, но Тагганаро хлопнул его треской по мордасам, на том все и кончилось. Коссомо-Фокусник мог проглотить мышь, а потом вытащить ее из уха – это волшебство, говорил он. «Враки, – сказала Кет. – Она все время была у тебя в рукаве. Я видела, как она копошится».

– Устрицы, мидии, крабы, – выкрикивала она, и эти волшебные слова, как и полагается, открывали ей доступ почти повсюду. Она поднималась на палубу кораблей из Лисса, Староместа, Порт-Иббена, продавала свой товар часовым у башен городской знати. Однажды она пристроилась прямо на ступенях Дворца Истины, а когда другой торговец попытался ее прогнать, она перевернула его тележку и раскидала ракушки по булыжнику. У нее покупали таможенники и разносчики из Затопленного Города, где над зеленой лагуной видны купола и башни. Раз, когда Брее нездоровилось из-за лунных дней, Кет пошла вместо нее в Пурпурную гавань и продала креветок и крабов гребцам с прогулочной барки Морского Начальника, чьи борта от носа до кормы разукрашены смеющимися лицами. Иногда она поднималась вдоль водовода до Лунного Пруда, где ее покупателями были брави в полосатых шелках и тюремщики в тусклых кафтанах. Но постоянным ее местом оставалась Мусорная Заводь.

– Устрицы, мидии, крабы, – кричала она, везя тачку мимо причалов. – Креветки и ракушки. – За ней, привлеченная ее криками, увязалась грязная ярко-рыжая кошка. Следом появилась другая, серая, драная, с коротким хвостом. Кошек притягивала ее вкусно пахнущая тележка – бывало, что ближе к вечеру за Кет их тянулось около дюжины. Иногда она бросала им устрицу – кто первый сцапает. Большие коты, как она заметила, редко оказывались победителями; добыча зачастую перепадала тощим, шустрым, самым голодным. Вроде самой Кет. Ее любимцем был старый котяра с обгрызенным ухом. Он напоминал ей того, за которым она когда-то гонялась по всему Красному Замку. Нет, не она – другая девочка.

Два корабля, стоявшие здесь вчера, ушли, но вместо них прибыло сразу пять новых: маленькая каррака «Резвая обезьяна», огромный иббенийский китобой, разящий дегтем, кровью и рыбьим жиром, два потрепанных баркаса из Пентоса и стройная зеленая галея из Старого Волантиса. У каждых сходней она останавливалась и предлагала свой товар – раз на гаванском языке, раз на общем наречии Вестероса. Матрос с китобоя обругал ее так громко, что все кошки прыснули кто куда, пентошийский гребец спросил, сколько она хочет за устричку у себя между ног, но с другими ей повезло больше. Помощник на зеленой галее слопал сразу полдюжины устриц и рассказал, что капитана убили лиссенийские пираты, пытавшиеся взять их на абордаж у Ступеней.

– Это был мерзавец Саан со «Старухиным сыном» и большой «Валирийкой». Насилу ушли.

«Резвая обезьяна» пришла из Чаячьего города, и команда была рада поговорить на общем. Один спросил, почему это девочка из Королевской Гавани продает моллюсков в гавани Браавоса, и Кет рассказала свою придуманную историю.

– Мы простоим здесь четыре дня и четыре долгие ночи, – сказал другой. – Где бы нам поразвлечься?

– В «Корабле» дают «Семь пьяных гребцов», – сообщила Кет, – в «Пятнистом погребке», что у ворот Затопленного Города, устраивают бои угрей. Можно еще пойти ночью к Лунному Пруду, там брави на дуэлях дерутся.

– Это все хорошо, – вмешался третий, – но Уот насчет женщин спрашивал.

– Девушки лучше всего в «Счастливом порту» – он вон там, где причален «Корабль скоморохов». – В гавани девки опасные – кто знает, на какую нарвешься. Хуже всех Сфрона. Говорят, она ограбила и убила добрый десяток мужчин, а тела их спустила в каналы, угрям на корм. Пьяная Дочка хороша только когда трезвая. А Джейна-Язва на самом деле мужчина. – Спросите там Мерри. Имя ее Мералин, но все зовут ее Мерри. – Мерри всегда брала у Кет дюжину устриц и девушек своих угощала. Сердце у нее доброе, с этим все согласны. И самые большие титьки во всем Браавосе, как она сама хвастается.

Девушки у нее тоже хорошие. Стыдливая Бетани, Морячка, одноглазая Уна, предсказывающая судьбу по одной капле крови, хорошенькая малышка Ланна, даже Ассадора, усатая иббенийка. Они, может, и не красотки, но к Кет всегда были добры.

– В «Счастливый порт» все грузчики ходят, – заверила Кет моряков из Вестероса. – Мерри говорит: «Эти ребята разгружают суда, а мои девушки – парней, которые на судах ходят».

– А те, особенные, про которых в песнях поется? – спросил самый младший из обезьяньей команды, лет шестнадцати, рыжий и конопатый. – Они правда такие красивые? Где бы такую взять?

Остальные расхохотались.

– Семь преисподних, парень, – сказал кто-то, – такую куртизанку может позволить себе разве что капитан, да и то если продаст корабль к бесовой матери. Эти красотки для лордов, не для нас с тобой.

Моряк говорил правду. Браавосские куртизанки славятся по всему свету. Певцы сочиняют про них песни, золотых дел мастера осыпают их подарками, все ремесленники из кожи вон лезут, чтобы заполучить их в клиентки, торговые магнаты платят целые состояния, чтобы пойти с ними на пир, на бал или на представление, брави из-за них убивают друг друга. Кет видела иногда, как они проплывают по каналам со своими любовниками. У каждой из них своя барка, свои гребцы. У Поэтессы всегда книга в руке, Лунная Тень носит только белое и серебристое, Сардинья Королева шагу не ступит без своих русалок, четырех молоденьких девушек – они носят ее шлейф и причесывают ее. Все куртизанки одна другой красивее. Даже Дама под Вуалью, хотя ее лицо видят только те, кого она берет в любовники.

– Я раз продала куртизанке три мидии, – похвасталась Кет. – Она позвала меня, сходя со своей барки. – Бруско внушил ей, что с куртизанками нельзя заговаривать, пока она не обратится к тебе первая, но эта приветливо улыбнулась и заплатила Кет серебряную монетку – вдесятеро дороже, чем стоили ракушки.

– Это которая же? Королева Раковин, что ли?

– Черная Жемчужина, – важно ответила Кет. Самая знаменитая из всех, по словам Мерри. «Она из рода драконов, – рассказывала хозяйка таверны. – Первая Черная Жемчужина была королевой пиратов. От одного вестеросского принца у нее родилась дочь, которая выросла и тоже пошла в куртизанки. Так у них и пошло от матери к дочери. Что она тебе говорила, Кет?»

«Сказала, что купит три мидии, и спрашивает: есть ли у тебя, малютка, горячий соус?» – «А ты?» – «Соуса, говорю, нет, миледи. И я не малютка, меня зовут Кет. Надо бы и нам готовить горячий соус. Бегго вот готовит и продает в десять раз больше Бруско».

Доброму человеку Кет тоже рассказала о Черной Жемчужине, добавив, что настоящее ее имя – Беллегера Отерис. Это было одной из трех узнанных Кет новых вещей.

«Верно, – подтвердил жрец. – Ее мать звалась Беллонарой, но первая Черная Жемчужина тоже была Беллегера».

Кет не думала, однако, что команде «Резвой обезьяны» интересны имена куртизанок и тем более их матерей. Вместо этого она спросила, что нового в Семи Королевствах и как там война.

– Какая еще война? – засмеялся один. – Никакой войны у нас нету.

– Ни в Чаячьем городе, ни в Долине, – добавил другой. – Маленький лорд бережет нас, как прежде берегла его матушка.

Его матушка… Леди Долины приходилась Кет родной теткой.

– Значит, леди Лиза…

– Умерла, – подтвердил конопатый парень. – Ее убил собственный домашний певец.

Ну и пусть. У Кошки-Кет никогда не было тетки. Она покатила тачку дальше, подпрыгивая на булыжнике.

– Устрицы, мидии, крабы! – Она продала немного артели, разгружавшей большой винный баркас из Бора, и еще немного другой, чинившей мирийскую галею, потрепанную штормами.

Тагганаро, сидевший у причальной тумбы рядом с тюленьим королем Кассо, купил у нее мидий, а Кассо затявкал и дал ей пожать свой ласт.

– Иди работать ко мне, Кет, – в который раз завел Тагганаро, высасывая моллюсков из скорлупы. Он подыскивал себе напарника с тех пор, как Пьяная Дочка проткнула ножом руку Крошке Нарбо. – Я дам тебе больше, чем дает Бруско, и рыбой от тебя не будет вонять.

– Кассо нравится, как я пахну. – Тюлений король согласно тявкнул. – Как у Нарбо рука, не лучше?

– Три пальца не гнутся, – пожаловался Тагганаро между двумя мидиями. – Какой он карманник, если пальцами не владеет? Такой был мастер, а девку не сумел выбрать.

– Мерри говорит то же самое. – Кет нравился Крошка Нарбо, хотя он был вором. – Что же он будет делать теперь?

– Думает сесть на весло. Для этого и двух пальцев хватит, а Морскому Начальнику гребцы всегда требуются. Брось, Нарбо, говорю я ему. Море холодней девственницы и злей любой шлюхи. Лучше отрежь руку насовсем и ступай попрошайничать. Вот и Кассо так скажет – верно ведь, Кассо?

Тюлень тявкнул, и Кет, не сдержав улыбки, бросила ему одну мидию.

До «Счастливого порта» напротив «Корабля скоморохов» она добралась уже к концу дня. Лицедеи сидели на боку своего накренившегося судна, передавая друг дружке мех с вином, и спустились к ней за устрицами. Она спросила, как идут «Семь пьяных гребцов», и Жосс Хмурый грустно покачал головой.

– Квенс наконец-то застал Алакио в постели со Слу. Они подрались на бутафорских мечах, и в итоге у нас только пять гребцов.

– Недостаток гребцов надо восполнить усиленным пьянством, – заявил Мирмелло. – Я, к примеру, стараюсь.

– Возьмите шестым Крошку Нарбо, он как раз хочет пойти в гребцы, – посоветовала им Кет.

– Ступай-ка ты к Мерри, – сказал Жосс. – Ты же знаешь, какая она кислая делается без твоих устриц.

Мерри сидела в общей комнате и с закрытыми глазами слушала, как Дареон играет на лютне. Уна тут же заплетала в косу длинные золотистые волосы Ланны. Опять дурацкая любовная песня – Ланна только такие и просит. Из девушек она самая младшая, ей всего четырнадцать. Кет знала, что Мерри запрашивает за нее втрое больше, чем за других.

Какой все-таки Дареон нахал – сидит себе и бренчит как ни в чем не бывало, строя глазки Ланне. Девушки прозвали его черным певцом, но какой он теперь черный. Ворона, подзаработав деньжат своим пением, преобразилась в павлина. Сегодня на нем пурпурный плюшевый плащ, отороченный горностаем, камзол в белую и сиреневую полоску, разноцветные, как у брави, бриджи. У него есть еще и шелковый плащ, и бархатный, винно-красный, с парчовой отделкой. Черного на нем только и осталось, что сапоги. Кет слышала, как он говорил Ланне, что все остальное бросил в канал – хватит, мол, с него ночной тьмы.

Но ведь он брат Ночного Дозора, думала Кет, слушая, как дура-леди бросилась с дурацкой башни из-за того, что умер ее дурак-принц. Лучше бы она расправилась с теми, кто этого принца убил. А певцу место на Стене, здесь ему делать нечего. Когда он впервые появился в «Счастливом порту», Арья чуть не попросила его взять ее с собой в Восточный Дозор – но он сказал Бетани, что не собирается возвращаться. «Жесткие постели, соленая треска и бесконечные караулы – вот что такое Дозор. Кроме того, там не найти даже наполовину таких красивых, как ты, – как же мне покинуть тебя?» То же самое, слышала Кет, он говорил и Ланне, и одной девице в «Кошкином доме», и даже Соловушке, когда играл однажды в «Семи лампадах».

Жаль, что Кет не было здесь в ту ночь, когда толстяк ударил его. Девушки до сих пор над этим смеются. Уна говорит, тот парень краснел до ушей, стоило ей только к нему прикоснуться, но когда он начал безобразничать, Мерри велела выкинуть его вон и бросить в канал.

Кет стала вспоминать, как спасла толстого парня от Терро и Орбело, но тут пришла Морячка и сказала на общем языке Вестероса:

– Какая красивая песня. Он, должно быть, любимец богов, раз они наделили его таким голосом и таким красивым лицом.

Лицо красивое, а душа скверная, подумала Арья, но промолчала. Дареон тоже как-то женился на Морячке – она ложилась только со своими мужьями. Бывало, что за ночь в «Счастливом порту» справляли три свадьбы, а то и четыре. Обряд совершал то веселый, насквозь пропитанный вином жрец Эззелино, то Юстас, служивший когда-то в Заморской септе. Если ни жреца, ни септона под рукой не оказывалось, кто-нибудь приводил из «Корабля» лицедея. Мерри говорила, что у них получается даже лучше, чем у настоящих жрецов, особенно у Мирмелло.

Свадьбы праздновались шумно и весело, с обильными возлияниями. Если Кет случалось зайти в это время, Морячка требовала, чтобы ее новый муж купил устриц – они, мол, укрепляют мужскую силу. Она охотно смеялась, Морячка, но Кет всегда чувствовала в ней какую-то затаенную грусть.

Другие девушки говорили, что Морячка в свои лунные дни ходит на Остров Богов и знает всех богов, которые там живут, – даже тех, которых в Браавосе давно забыли. Говорили, что она молится за своего первого, настоящего мужа – он пропал в море, когда Морячка была не старше Ланны. «Она хочет найти правильного бога, который велит дуть всем ветрам и приведет к ней ее любовь, – рассказывала одноглазая Уна, знавшая ее дольше всех, – а я вот молюсь, чтобы этого никогда не случилось. Ее любимый погиб, я прочла это в капле ее крови. Если он к ней и вернется, то мертвый».