Текст книги "Зацепить 13-го (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Он пришел почти сразу, а потом еще несколько сообщений:

– Мне это надоело, Джонни.

– Мне не нравится, когда меня игнорируют.

– Все о тебе говорят.

– Говорят, что твои выступления на поле катятся к черту.

– Это попало в газеты.

– Говорят, что ты теряешь форму.

– Я согласна.

– Ты бесполезный идиот, и у тебя бесполезный член.

– Я знаю, что с тобой все в порядке.

– Ты просто пытаешься избежать того, чтобы сводить меня на наградной бал в конце месяца.

– Почему ты никогда не берешь меня на такие мероприятия?

– Я ни о чем не прошу.

– Если ты не начнешь ценить меня, я знаю массу ребят, кто будет…

Я глубоко вздохнул и быстро прочел каждое сообщение.

Да, это выходило из-под контроля.

Я чувствовал, как петля затягивается на шее.

Я быстро написал: «Делай, что хочешь. Я не твой надзиратель», выключил телефон и пошел обратно в школу, заглянув в офис.

– Джонни! – протянула секретарша Ди, когда я вошел. – Уже вернулся? – Она оценивающе оглядела меня. – Мистер Туми тебя не вызывал, дорогой.

Наша школьная секретарша была маленькой женщиной лет двадцати с лишним, с обесцвеченными волосами, слабостью к подросткам и особой слабостью к регбистам.

Голубые глаза с чересчур черной подводкой и густой тушью, смешанной с тоннами тонального крема, и кроваво-красные губы.

Она была не уродливой.

Фигура приятная, и попка – отличная.

Но это был случай «овца под шкуру ягненка».

Несмотря на ее попытки флирта и явную неподобающую манеру, она мне нравилась . Она помогала мне не раз: подписывала выход из классов, прикрывала отсутствие, скрывала проступки и всю эту кучу компромата, который мог бы плохо выглядеть на мне.

В третьем году, когда я вернулся с тренировочного лагеря, я оставил ей футболку сборной Ирландии с подписями команды.

Это был спонтанный знак благодарности, зная, сколько усилий она приложила, чтобы убедить Совет образования отменить обязательный устный экзамен, который я пропустил.

Футболка лежала в моей спортивной сумке, я просто отдал ее ей, чувствуя, что должен как-то отблагодарить.

С тех пор она была моим главным союзником, делая массу, порой сомнительных с моральной точки зрения, одолжений.

А я, в свою очередь, доставал ей билеты на игры, когда мог.

У нас были хорошие договоренности.

– Я пришел к тебе, Ди, – сказал я с кокетливым подмигиванием, сдерживая желание убежать от школьной хищницы, подошел к стойке и улыбнулся. – Надеюсь, ты сможешь мне помочь с кое-чем.

– Я всегда готова помочь своему любимому «всезвездному» игроку, – замурлыкала она. – В чем угодно.

– Ценю, – ответил я, сдерживая дрожь, когда она провела своими длинными, огненно-красными ногтями по моим костяшкам. – У тебя есть конверт?

– Конверт? – удивленно подняла брови. – Ой… – пробормотала она, немного уныло.

Она порылась за стойкой и положила простой коричневый конверт на стол.

Я достал кошелек, вложил туда две купюры по 50 евро.

– У тебя есть ручка? – спросил я.

Она с легким фырканием протянула мне.

– Ты просто спасла мне жизнь, – пробормотал я и быстро написал заметку на конверте, затем оставил ручку на столе.

– Это все?

– На самом деле, нет.

Я положил локти на стойку, перебирая конверт руками, улыбнулся ей.

Ну что ж…

– Я ищу информацию об одной ученице.

Ди нахмурилась. – Информацию о ученице?

– Да, – кивнул я, расширяя улыбку. – Шэннон Линч.

Кого я обманывал, отвлекаясь на реалити-шоу?

Я по природе был одержимым, с одной целью – и сейчас она была полностью направлена на нее.

Мне нужно было знать больше.

Мне нужно было больше.

Я не был дураком, чтобы думать, что это не важно.

Или что моя реакция на Макгэрри в раздевалке раньше не имеет значения.

Важно, что она смогла сделать это со мной.

Важно, что через несколько часов я все еще о ней думал, интересовался ею, и, неизбежно, переживал.

Важно, что она имела значение, когда раньше никто не имел значения.

Черт, теперь я запутался во всех этих «важностях».

– О, Джонни, – прикусила губу Ди, нахмурилась, возвращая меня в реальность. – Не уверена… Мистер Туми ясно сказал, что у тебя не должно быть контакта с Линч… – ее голос прервался, она достала блокнот. – Видишь? – она ткнула пальцем в записи. – Все написано. Ее мать требовала твоей дисквалификации после инцидента на поле. Она называет это нападением. Мистеру Туми пришлось долго убеждать ее не звонить в полицию…

– Ди, – мурлыкнул я, скрывая раздражение за попыткой быть обаятельным. – Ты же знаешь меня. Я никогда не причиню девушке вреда.

– Конечно, нет, – вздохнула она, глядя на меня. – Ты хороший мальчик.

– И ты очень добра ко мне, – наклонился ближе, накрыл ее руку своей и прошептал: – Все, что мне нужно – это рассказать, что ты знаешь о ней, или, лучше, показать мне ее досье.

– Ни за что, Джонни, – откусила Ди, прикусывая нижнюю губу. – Если кто узнает, моя работа будет под угрозой.

– Думаешь, я тебя подставлю, Ди? – подбадривал я, слегка качнув головой. – Пусть это будет нашим секретом.

Боже, я был полным идиотом, играя на чувствах бедной женщины.

Но мне нужно было это досье, черт возьми.

Я жаждал узнать о Шэннон – особенно о том, что с ней случилось в старой школе.

Слова мистера Туми подняли любопытство в моей голове, и я умирал, чтобы узнать.

– Извини, дорогой, – сказала Ди, сжатые губы. – На этот раз я не могу помочь. Мне нужна эта работа.

Раздраженный, я сжал челюсть и попробовал снова: – Можешь хотя бы дать номер ее шкафчика?

Глаза Ди сузились. – Зачем тебе это?

– Просто нужно, – сказал я, теперь с жестким тоном.

Я был зол.

Я не привык, чтобы мне отказывали.

Когда я просил что-то, я обычно это получал.

Это был отвратительный, но мой способ жизни.

– Я уже говорила, – ответила она. – Мистер Туми сказал, что нельзя к ней подходить…

– Это же номер шкафчика, Ди, а не адрес ее дома, – рявкнул я, раздражение нарастало. – Такое ощущение, будто я убийца, судя по твоим действиям.

С тяжелым вздохом Ди кивнула и подошла к шкафу. – Ладно.

– Спасибо, – сказал я, с сарказмом.

– Но это не за бесплатно, – пробурчала она, перерывая ящики, пока не нашла нужную папку.

– Ладно.

– Я серьезно, Джонни. Не хочу проблем.

– И я тоже.

Она открыла папку, быстро пробежала глазами первую страницу и тут же захлопнула ее. – Шкафчик четыреста шестьдесят один в крыле учеников третьего года.

– Отлично, спасибо, – я записал номер на руке и направился к двери. Остановившись, повернулся и спросил: – Можешь хотя бы сказать, как она?

Ди вздохнула. – Последнее, что я слышала, ее мать везла ее в больницу на обследование.

– Обследование? – нахмурился я, тревога сжала живот. – Но она была в порядке, когда ушла? Она шла нормально? Она будет в порядке, да?

– Да, Джонни, уверена, что с ней все в порядке. – Она взяла ручку со стойки и закрыла колпачок. – Это просто предосторожность.

– Правда?

– Ага.

Неуверенно я выдал: – Стоит ли мне пойти – в больницу, то есть? – Пожав плечами, добавил: – Я же виноват, что она в больнице. Я несу ответственность.

– Определенно нет! – резко сказала Ди, с авторитетом. – Если тебе дорого здоровье, Джонни Кавана, держись подальше от этой девчонки. – Она громко вздохнула, затем тише добавила: – Честно говоря, ее мать рвется к твоей крови. Лучше держаться от нее подальше. – И тихо: – И если честно, девочка… не кажется…, – она замялась, прикусив губу, – ну, стабильной.

Я нахмурился. – Что значит «нестабильной»?

Ди покусывала ручку, выглядела неловко.

– Ди? – настаивал я. – Что ты имеешь в виду?

– Может, «нестабильной» – не совсем подходящее слово, – призналась она тихо. – Но что-то… не так с ней.

– Не так?

– Тревожная, – уточнила Ди, затем поправилась: – Проблемной. Она кажется проблемной.

Ну и дерьмо.

Может же меня угораздить зациклиться на проблемной.

– Ладно, – пробормотал я, снова поворачиваясь к двери. – Спасибо, что предупредила.

– Держись от нее подальше, Джонни, – крикнула она мне вслед. – И не сунься в больницу.

Погруженный в мысли, я вышел из кабинета с конвертом в руке.

Я брел по левому крылу главного здания, пока не дошел до ряда свежевыкрашенных голубых шкафчиков у зоны для третьекурсников.

Пробежал взглядом по номерам – искал шкафчик №461.

Когда нашел нужный, просунул конверт в узкую щель сверху металлической дверцы.

Мне было плевать, что ее мать не хочет брать деньги. Она может их хоть сжечь. Но отдать я должен был. Ей.

Перекинув школьную сумку на другое плечо, я сунул руку в карман, достал ключи от машины и решил забить на остаток уроков – пойду ждать Гибси в машине.

Да и толку сейчас от занятий?

С бизнесом я бы все равно не справился – в голове был туман: предупреждения и синие грустные глаза.

Дойдя до парковки, я открыл машину, кинул свои вещи на заднее сиденье и рухнул внутрь.

Уставший и весь в боли, я откинул сиденье и вытянул ноги.

Мысль о том, чтобы ехать в таком состоянии, когда в бедра будто огонь впивается, была неприятной, но это не главное, что меня беспокоило.

В Томмене многие жили в кампусе – ученики приезжали со всей страны и даже из Европы.

А я жил в получасе отсюда, поэтому был «дневной бродягой».

Как и большинство моих друзей.

Я знал, что Шэннон тоже из Баллилагина, но никогда раньше ее не видел.

Город не маленький, но достаточно компактный, чтобы мы могли пересечься – но, похоже, не пересеклись. Или все же пересекались, но я ее просто не запомнил.

Я был плох с лицами. Никогда не смотрел достаточно долго, чтобы запомнить. И не хотел. У меня и так было достаточно людей, которых нужно помнить. Добавлять к этому еще и чужие лица – пустая трата усилий.

До сегодняшнего дня.

Проблемная.

Так ее назвала Ди.

Но разве не все подростки немного поломанные и «проблемные» время от времени?

Я так погрузился в мысли, что не заметил ни звонка через сорок пять минут, ни потока учеников, рассаживающихся по машинам вокруг.

Только когда пассажирская дверь распахнулась, я дернулся обратно в реальность.

– Здоров, – бросил Гибси, плюхаясь на сиденье рядом. – Вижу, ты все еще придерживаешься стиля «полубомж в машине», – добавил он, отодвигая ногой какой-то бардак. Закинув сумку назад, он поморщился: – Да тут воняет, как в сортире, чувак.

– Можешь и пешком пойти дышать свежим воздухом, – проворчал я, протирая глаза. Да, я был настолько вымотан.

– Расслабься, – фыркнул Гибси и усмехнулся: – Не заводись так.

– Очень смешно, придурок, – буркнул я и автоматически прикрыл пах рукой. – Вот теперь точно можешь идти пешком.

– На вот, – он шлепнул на мои колени папку кремового цвета, – не заставляй меня ходить после того, как я тебе это достал.

Я уставился на папку. – Что «это» ?

– Подарочек, – сказал Гибси, поправляя козырек.

– Домашка? Ого, спасибо, блин, огромное.

– Это личное дело той самой Шэннон, – уточнил он, закатывая рукава. – Уверен, что твоя зацикленная башка как раз его искала.

Ну чтоб меня.

По телу прошел странный рывок возбуждения – и волнения – когда я посмотрел на папку.

Мой лучший друг знал меня слишком хорошо.

– Когда ты не вернулся на урок после тренировки, я решил, что ты торчишь тут, дуешься или сохнешь по ней, – он пожал плечами. – Или как там назвать то, что ты творил в раздевалке.

– Я не дуюсь.

Он фыркнул.

– Я не дуюсь, придурок, – огрызнулся я. – И не сохну. Ничего подобного. Я просто…

– Теряешь голову? – подсказал Гибси с хищной ухмылкой. – Забей. Со всеми бывает.

– С чего бы я терял голову? – рявкнул я. – Я ничего не…

– Ладно-ладно, – поднял он руки, но по голосу было ясно – ни капли он не извиняется. – Значит, ошибся. Дай папку, я отнесу назад.

Он потянулся к ней, но я выхватил. – Чего? Нет!

Гибси расхохотался, дальше уже ничего не говоря.

Ухмылка сказала все.

– Как ты уговорил Ди отдать это? – сменил я тему.

– А как ты думаешь?

Меня передернуло. – Иисус…

– Да не все так плохо, – самодовольно сказал Гибси. – Дама сосет как пылесос, а риск быть пойманным только добавляет остроты.

Я поднял руку. – Мне это знать не нужно.

Он хмыкнул: – Ты и так знал.

– Да, – тяжело вздохнул я. – Но слышать повторно – точно не хотелось.

– Блин, – пробормотал он, оттягивая ворот рубашки, чтобы рассмотреть шею в зеркальце. – Всегда по шее.

Не удовлетворившись, он повернул зеркало заднего вида и простонал.

– Видишь, какие жертвы я ради тебя приношу? – сказал он.

Я увидел фиолетовый засос на его шее.

– Надеюсь, там внутри будет что-то стоящее, – проворчал он.

Я открыл папку – первая страница заставила меня нахмуриться.

– Ты читал? – спросил я.

– Нет.

– Почему?

– Потому, – ответил он, копаясь в кармане. – Не мое дело. – Он вытащил пачку сигарет и зажигалку. – Я бешусь без никотина. – Вышел из машины, наклонился обратно и добавил: – Оргазмы на меня так действуют. – И хлопнул дверью.

Покачав головой, я снова взглянул на папку – и погрузился в чтение.

Страница за страницей – отчеты, инциденты, показания. Аккуратно напечатанные строки, фиксирующие каждый ужас, через который прошла Шэннон в своей старой школе.

Их было много. Очень много.

Четырнадцать страниц формата A4.

С обеих сторон.

Через несколько страниц я увидел ее оценки – от стабильной «С» в начале первого года до «D» и «E» к концу второго.

Прикреплены заметки учителей: мягкая, старательная, прилежная.

Заметки мне были не нужны. Все и так стало ясно на первой странице.

Она была жертвой травли.

Ей отрезали хвостик в первом классе. В тринадцать.

Наказание – неделя отстранения.

Неделя отдыха, блин, за то, что срезали девочке волосы.

Девчонки.

Да они же гады конченные.

И кто после этого ожидает, что она сможет нормально учиться в таком аду?

Что не так с этими людьми?

Что за башкой у учителей?

О чем думали ее родители, оставляя ее там еще два года?

Чем дальше я читал, тем сильнее мутило.

Инцидент на физкультуре – кровотечение из носа.

Рвота в туалете.

Инцидент в столярке – клеевой пистолет.

Проблема после уроков – девочки из третьего класса.

Снова рвота.

Проблема до уроков – девочки из четвертого класса.

Отказ ехать на ночной «тимбилдинг». Да они издеваются?

Бесконечные эпизоды рвоты.

Направление к школьному психологу.

Старший брат подал четвертую жалобу.

Старший брат должен был найти взрослых девчонок и заставить их выбить всю дурь из этих тварей.

Граффити в туалете.

Нападение на школьном дворе – брат отстранен.

Наверное, сам разобрался.

Учителя фиксировали ее одиночество.

Серьезное избиение тремя старшеклассницами – вызвана полиция.

Неудивительно.

Брат отстранен снова – за вмешательство.

Отчислена из школы по просьбе матери.

Наконец-то.

Запрос документов от директора колледжа Томмена.

Слово «ужас» не передавало и половины того, что я чувствовал.

«Злюсь» – тоже мимо.

Отвращение. Шок. Ярость – вот что во мне кипело.

Господи, это читалось как досье на жертву домашнего насилия.

Не удивительно, что ее мать сегодня сорвалась.

На ее месте я бы сделал куда больше.

И теперь мне было еще противнее от того, что я сам причинил ей боль.

Кто вообще творил такое?

Что это за чудовища?

– Ну? – голос Гибси вырвал меня из мыслей, когда он снова сел в машину, пропахший сигаретами. – Нашел, что хотел?

– Да, – выдохнул я, возвращая ему папку и заводя двигатель. – Нашел.

Он вопросительно посмотрел. – И?

Я уставился на дорогу. – И что?

– Ты злишься.

– Все нормально. – Мне нужно было что-то сделать: бить штангу, бегать, что угодно, лишь бы выпустить бурю, копившуюся внутри.

– Ты уверен?

– Да. – Резко выехав с парковки, я переключил вторую, потом третью скорость, проигнорировав знак «Осторожно, дети».

Иногда мы тренировались в моем гараже, но сейчас тридцатиминутная поездка до городского зала была как раз тем, что мне нужно.

Да, я перешел черту – нарушил ее личное пространство. Но не жалел.

Черт, я ведь чувствовал, что она уязвима.

То чувство, что накрыло меня сегодня?

Эта боль в ее глазах?

Она была настоящей. Реальной. Я узнал ее. И теперь мог что-то сделать.

Я мог предотвратить повторение всего этого.

И больше этого не будет.

Не при мне.

ГЛАВА 6

Пробужденные гормоны

Шэннон

У меня было сотрясение средней тяжести, из-за которого меня оставили в больнице на ночь для наблюдения, а потом освободили от школы на всю неделю.

Честно говоря, я бы предпочла либо остаться в больнице на все это время, либо сразу вернуться в школу, потому что провести неделю дома под надзором отца – это какая-то особая форма пытки, которой никому не пожелаешь.

Чудом я пережила эту неделю, запершись у себя в комнате днем и ночью, старательно избегая отца и его бурных смен настроения, словно чумы.

Когда я вернулась в школу на следующей неделе, я ожидала потока насмешек и издевок.

Стыд – сложное чувство для меня, оно иногда буквально не давало мне жить.

Весь день я провела в липком, тревожном ожидании беды.

Но ничего не произошло.

За исключением пары любопытных взглядов и многозначительных ухмылок от игроков регби – ну да, они видели меня в одном белье – я осталась относительно невредимой.

Мне было трудно понять, как такой унизительный эпизод мог пройти молчанием.

Это казалось нелогичным.

Никто не упоминал тот инцидент на поле.

Будто его и не было.

Если бы не оставшаяся головная боль, я бы сама сомневалась, произошло ли это.

Дни сменялись неделями, а тишина оставалась.

Ничего никто не сказал.

Это больше не вспоминали.

Меня не трогали.

И у меня был покой.

Почти месяц прошел после случившегося, и я неожиданно оказалась втянутой в устойчивый ритм – рядом с Клэр и Лиззи.

Я впервые начала ловить себя на том, что рада идти в школу.

Это был самый странный поворот в моей жизни, учитывая, что большую ее часть я школу ненавидела. Но Томмен стал для меня чем-то вроде безопасного места.

Вместо обычного ужаса, когда я сходила с автобуса, я чувствовала только огромное облегчение.

Облегчение – уйти из дома.

Облегчение – быть вне зоны буллинга.

Облегчение – оказаться подальше от отца.

Облегчение – наконец дышать хотя бы семь часов в день.

Я привыкла справляться в одиночку, быть одной, сидеть одной, есть одной – ну, вы поняли.

Я была одна всегда, поэтому мое нынешнее положение, или, точнее, новый виток в моем социальном статусе, оказался неожиданным.

Говорят, в количестве есть сила, и я этому абсолютно верю.

Мне было лучше рядом с подругами.

Может, это подростковая неуверенность, а может, последствия прошлого, но мне нравилось, что теперь мне не нужно идти на урок одной, что рядом всегда есть кто-то, кто скажет, если у меня что-то в зубах.

Их дружба значила для меня больше, чем они могли себе представить. Она была моей системой поддержки, моей защитой в моменты паники и неопределенности.

В моей старой школе я была настолько напряжена и подавлена, что постоянно отставала и почти каждую ночь сидела допоздна, пытаясь нагнать материал.

Теперь, когда надо мной больше не висела угроза нападок, я легко справлялась с уроками, буквально проглатывала их.

Я даже сдала большинство предварительных экзаменов, кроме математики и бизнеса.

Сколько бы я ни учила, эти предметы мне не давались.

Но по естествознанию я получила первую А с самого первого года – и это меня утешало.

На обеде я сидела с девочками – не из жалости за столом брата и его друзей, а в настоящей компании.

У меня никогда не было такой нормальности.

Мне никогда не было безопасно.

Но теперь да.

И я подозревала, что он имел к этому отношение.

Джонни Кавана.

Ну правда, кто же еще?

У меня не было такого влияния. А значит – он.

Не могло быть случайностью, что весь инцидент будто стерли из памяти.

Я видела его много раз после того дня – проходя мимо в коридорах, в столовой – и хотя он никогда ко мне не подходил, он всегда улыбался, проходя мимо.

Честно говоря, я удивлялась, что он вообще мне улыбался, учитывая, как моя мама накинулась на него перед кабинетом директора.

Я не знала, стоит ли извиняться за ее поведение или нет.

Мама тогда сильно перегнула – почти угрожала ему. Но с другой стороны, из-за действий Джонни я попала в больницу, а потом на неделю осталась дома с отцом… В общем, я решила не извиняться. Да и было уже поздно.

Подойти к нему спустя почти четыре недели – это было бы странно.

От подруг – и шепотов в туалете – я узнала много нового о Джонни Кавана.

Он был в пятом классе – это я знала.

Из Дублина – тоже не новость.

Очень популярный – ну, этого сложно было не заметить, учитывая, как вокруг него всегда толпились люди.

Настоящий любимчик девушек – опять же, очевидно.

И, несмотря на его ужасную неточность на поле в тот день и то, что он меня травмировал, он считался отличным игроком.

Капитан школьной команды. А это – популярность, внимание, влияние на учеников и учителей.

О регби я не знала ничего, наша семья жила ГАА, и мне было наплевать на школьную иерархию, потому что я всегда была внизу. Но описания девочек никак не совпадали с тем человеком, которого встретила я.

С их слов он был агрессивным, надменным, вспыльчивым, невероятно красивым и с ужасным характером.

Высокомерный богатый спортсмен, одержимый игрой, который выкладывается на поле и ведет бурную жизнь вне его. Девушки постарше – якобы его слабость.

Может, все это и правда. Но мне сложно было соотнести эти слухи с тем, что я видела.

Память о том дне все еще была туманной, события – путаницей. Но его я помнила.

Помнила, как он заботился обо мне.

Как не отходил до прихода мамы.

Как прикасался – большими и грязными, но нежными руками.

Как говорил так, будто ему важно услышать меня.

Как слушал мои сбивчивые фразы, будто они значили что-то для него.

Я помнила и стыдные моменты – те, что потом не давали мне уснуть, заставляя краснеть и вспоминать обрывки слов и образов.

Те, о которых я боялась думать.

Конверт я сохранила. Тот, что нашла в шкафчике в первую неделю после возвращения – с каракулями на передней стороне: «От моих людей твоим».

Две купюры по пятьдесят евро я отдала маме. Но конверт спрятала под подушку.

Я не знала, почему не выбросила. Точно так же, как не понимала, почему каждый раз при виде него меня бросало в холодный пот, руки становились влажными, сердце учащало ход, а живот завязывался узлом.

Ну ладно – понимала.

Причина была очевидной.

Он был красивым.

Каждый раз, когда я видела его в коридоре, казалось, все чувства и гормоны, которые спали во мне пятнадцать лет, резко просыпались.

Я ощущала его слишком остро; мое тело напрягалось, когда наши руки случайно задевали друг друга в толпе.

Но дело было не только в красоте или силе.

Дело было в том, каким он был тогда.

На прошлой неделе, когда Лиззи поймала меня за тем, что я пялюсь на Джонни Кавана, она решила выложить все, что знает.

По словам Лиззи, он никогда не встречался с кем-то всерьез, хотя у него была история с Беллой Уилкинсон.

Пара долгое время встречалась вместе.

Белла была на пару лет старше его, более опытной и, судя по рассказам Лиззи, переданными ей мальчиками, сосала член, как Дайсон.

Так что да, можно было с уверенностью сказать, что Джонни получил от нее немалое количество минетов и бог знает чего еще.

Я была просто благодарна, что у нас дома был пылесос Генри, а не модный Дайсон, поэтому я не давилась каждый раз, когда убирала свою комнату под этот конкретный образ.

Хотя меня это не удивило.

Джонни было почти восемнадцать.

У меня было два старших брата, поэтому я прекрасно знала, чем занимаются парни этого возраста за закрытыми дверями спальни.

Информация была удручающей, но мне нужна была прохладная доза реальности, чтобы укрепить свою решимость и погасить надежды.

Было ужасно неудачно впервые влюбиться в такого человека, как он, учитывая, что мы говорили только один раз, и он был связан с выпускницей с умелым ртом.

Не то чтобы он хотя бы отдаленно интересовался мной, если бы это было не так.

Мне понравилось быть в безопасности.

В моем мире невидимость равнялась безопасности.

Я была счастлива быть обоями и сливаться с толпой.

А Джонни Кавана был полной противоположностью невидимости, насколько я могла себе представить.

До него я никогда не интересовалась противоположным полом. Я никогда никем не интересовалась. Но он?

Я обнаружилс, что ищу его в школе, просто чтобы посмотреть.

С моей стороны это было жутко и по-сталкерски, но я, честно говоря, не могла с собой ничего поделать.

Я утешала себя мыслью, что у меня нет ни малейшего намерения действовать в соответствии со своими чувствами или как-то преследовать свою первую и единственную влюбленность.

В любом случае, меня вполне устраивало смотреть со стороны, довольствуясь украдкой брошенными взглядами, когда представится шанс.

Я оправдывала свое сталкерское поведение тем, что я была далеко не единственной девчонкой в школе, сохнущей по божественному Джонни Кавана.

Нет, я была просто одной из длинного списка очень, очень многих девушек.

Но он был таким интересным наблюдать.

Он не вел себя как остальные парни в школе. Казалось, он был как будто выше всего этого? Будто старше своих лет? Или ему просто до смерти скучна вся эта школьная рутина?

Это было трудно описать.

Он двигался под свой собственный ритм. От него так и сочилась уверенность, и у него было это «мне вообще похуй» отношение, которое сводило с ума.

Он прокладывал свой собственный путь в школе, и как у большинства прирожденных лидеров, все остальные просто шли за ним.

Наверное, в этом и был секрет популярности: нужно не хотеть ее или плевать на то, что она у тебя есть.

То, что он был красив и обладал телом, выточенным до совершенства, тоже явно не вредило его позиции.

Это вызывало у меня легкую зависть, если честно.

Мне не нужна была популярность. Дело было в том, что у одних все получается так легко, а другие, включая меня, ужасно мучаются.

Он излучал эту вибрацию: «Я лучший. Ты трахаешься с лучшим сейчас. Ты не найдешь никого лучше меня. Даже не пытайся». И ходил с постоянным «пошел ты» выражением лица.

Типичное, бьющее себя в грудь, альфа-самцовое поведение – что, как я предполагала, и было причиной, почему каждая девчонка в радиусе десяти миль так к нему тянулась.

Но фишка была в том, что когда его взгляд встречался с моим, я никогда не видела всего этого напускного мачо-пафоса или его знаменитого мрачного взгляда.

Это было сложно описать, потому что обычно наши глаза встречались лишь тогда, когда Джонни ловил меня на том, что я пялюсь на него – в столовой или возле кабинетов – и я всегда сразу отворачивалась, умирая от стыда.

Однако в редкие моменты, когда я все же набиралась смелости и выдерживала его взгляд, он награждал меня любопытным наклоном головы и маленькой, дергающейся улыбкой.

Я толком не знала, что со всем этим делать или как реагировать.

Странным образом я чувствовала себя одним из тех утят, которые привязываются к первому человеку, которого видят после рождения.

Я в детстве смотрела фильм про такое.

Может, что-то подобное происходило и со мной?

Может, я привязалась к Джонни, потому что он был первым человеком, которого я увидела, когда пришла в себя, и единственным, кто проявил ко мне настоящую доброту.

Я задумалась, бывает ли такое у людей после умеренного сотрясения мозга, но быстро отогнала эту сумасшедшую мысль.

Такие мысли ненормальны и вообще ничем не помогают.

И потом, я не была к нему привязана.

Мне просто нравилось им любоваться.

С безопасного расстояния.

Когда он не смотрел.

Да, ничуть не нездоровое поведение.

– Хочешь прийти ко мне после школы сегодня? – спросила меня Клэр во время большой перемены в среду.

Мы сидели в конце одного из огроменных столов в роскошной столовой, с которой мне все еще было трудно смириться.

В БМШ у нас была маленькая столовая, где люди по очереди занимали маленькие круглые столики.

А здесь, в Томмене, это был настоящий парадный банкетный зал с длинными двадцатипятиметровыми столами, горячей едой и местом, чтобы усадить всю школу.

Столовая была забита под завязку, ученики орали и болтали так громко, что мне пришлось наклониться через стол, чтобы ответить:

– К тебе домой?

Клэр кивнула: – Можем потусить и посмотреть пару фильмов или что-то такое.

– Разве ты не собиралась в город с Лиззи к Пирсу? – спросила я.

По крайней мере, я думала, что они собирались сегодня после школы. Лиззи только об этом и говорила все утро.

Как я поняла, она встречалась с каким-то парнем из пятого года обучения по имени Пирс, и у них все было «то вместе, то нет» уже несколько месяцев. Сейчас, видимо, они снова были «вместе».

Если быть честной, Лиззи приглашала меня пойти с ними, но я отказалась, потому что город был последнее место, где я хотела бы оказаться.

Моя старая школа располагалась прямо посреди города, и я избегала всех ближайших районов как чумы.

Там ошивалось слишком много нежелательных лиц.

– Не-а, Лиззи сегодня в настроении, – объяснила Клэр, протыкая йогурт ложкой. – Полагаю, они снова поругались.

Это объясняло ее отсутствие на обеде.

Ее трудно было понять. Она много держала в себе, и я никогда не знала, что она думает – в отличие от Клэр, которая была открытой книгой.

Наверное, поэтому мы с Клэр всегда были ближе.

Я любила Лиззи, конечно, и считала ее хорошей подругой, но если у меня и была лучшая подруга, то это Клэр.

– Кроме того, я не хочу быть третьим лишним с этими двумя, – добавила Клэр, убирая ложку в ланч-бокс. – Так что, что скажешь? Мама заберет нас и отвезет тебя домой, когда захочешь. – Она откинулась на стуле и расплылась в огромной улыбке. – Или можешь остаться с ночевкой.

У меня в животе перевернулось.

– Ты уверена, что твоей маме это не помешает?

– Шэннон, конечно не помешает, – сказала Клэр, странно на меня посмотрев. – Мои мама и папа тебя любят. – Улыбнувшись, добавила: – Мам все время пилит меня, спрашивает, когда ты снова придешь.

Меня накрыло теплое чувство.

Миссис Биггс работала медсестрой в реанимации в больнице Корка и была одной из самых приятных женщин, которых я знала. Клэр была очень на нее похожа – такая же милая и добрая.

Когда мы были маленькими, и у Клэр или Лиззи были дни рождения или вечеринки, миссис Биггс всегда сама приезжала за мной. Меня даже приглашали на дни рождения старшего брата Клэр, Хьюи, и хоть я туда не ходила, я ценила сам факт приглашения.

Это были единственные приглашения, которые у меня были.

– Я бы с удовольствием, но мне нужно спросить у родителей, – сказала я и достала телефон, чтобы написать брату и узнать, какая обстановка дома.

– Будет круто, – воодушевила она. – В морозилке есть ведро Ben and Jerry’s, и у меня новый DVD «Пиратов Карибского моря». – Подмигнув, добавила: – Джонни и Орландо. Какая девчонка сможет сказать этому «нет»?

– Только не ты, – рассмеялась я.

Клэр была одержима Джонни Деппом. Он был у нее на обоях телефона, и его лицо было по всей ее комнате.

– Я люблю его, – мечтательно вздохнула она. – Правда. Это настоящая, хардкорная любовь, и однажды он приедет в Ирландию, увидит меня и сразу влюбится. И мы убежим и заведем милейших гибридных пиратских детишек.