Текст книги "Зацепить 13-го (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

У меня есть свой собственный суперзвездный брат, красавчик, который может сделать что угодно и никто ему не упрекнет, которого хвалят за выступления на поле и награждают полной свободой действий.

Джоуи, каким бы хорошим он ни был для меня, тоже был настоящим ловеласом, оставившим множество разбитых сердец с Баллилагина до Корк-Сити.

Он встречался с девушкой, Ифа, около восьми месяцев и казался предан ей полностью, но я все еще сомневалась, исправился ли он окончательно.

Опыт подсказывал мне: парни – собаки.

А отцы – ублюдки. И мужчинам нельзя доверять.

Не всем, я признала с неохотой, но большинству.

Особенно спортсменам.

Будучи сестрой одного из них, я знала, как думают эти подростковые спортсмены, и понимала, что безопаснее всего быть их родственницей, просто другом или держаться подальше.

У них большое эго, чрезмерная уверенность и мощное сексуальное влечение. Лояльность – семье, команде и не многому другому.

И я, со своими упрямыми подростковыми гормонами, просто срывалась при виде такого.

Признав это, я решила, что буду двигаться дальше, закрыв глаза на все, что узнала о Джонни Каване, и избегать его.

Я была молода, но не глупа. И понимала, что любые чувства, пусть даже безобидная влюбленность в Джонни, не принесут мне ничего хорошего в будущем.

Честно говоря, с того дня, как он меня сбил, я носила в себе множество противоречивых эмоций к нему.

Но ужасный способ, которым Джонни справлялся с дискомфортом сегодня вечером, вместе с разговором с Джоуи, был холодной, жесткой дозой реальности, которая заставила меня вернуться в реальный мир.

Мне нужно было забыть о нем.

И я забуду.

Надеюсь.

ГЛАВА 20

Мама знает лучше – только в кино

Шэннон

Когда я проснулась в среду утром, чтобы идти в школу, мама уже ждала меня.

В спешке покинуть дом – и уйти подальше от отца – я чуть не прошла мимо нее.

Только когда остановилась в прихожей, чтобы взять пальто, я заметила ее: она сидела за кухонным столом, сжав в руках кружку с кофе.

– Мам? – нахмурилась я.

Она выглядела изможденной: темные круги под глазами, бледное, изнуренное лицо.

На ней был старый, поцарапанный, в горошек халат – последний рождественский подарок Даррена, прежде чем он ушел.

Я оставила пальто на перилах и подошла к кухне.

– Ты что, не спала?

– Шэннон, – признала она, слабо улыбнувшись. – Садись со мной на минутку.

Я села, потому что было необычно видеть ее так рано, и я знала – что-то не так.

Я проверила часы, чтобы убедиться, что случайно не проспала.

05:45.

Нет, я была рано, и что-то определенно не так.

Сдвинув стул, я уселась напротив и спросила:

– Что случилось, мам?

– Разве я не могу встать, чтобы проводить тебя в школу?

Нет.

На самом деле – нет.

Мой молчаливый ответ, должно быть, сказал больше любых слов, потому что мама отставила кружку и взяла меня за руку.

– Шэннон, – наконец сказала она, – я знаю, что тебе кажется, будто мы… что иногда твой отец не очень… Я просто хочу, чтобы ты знала: я люблю всех своих детей одинаково, но ты для меня особенная.

Это была ложь.

Я не была для нее особенной.

Даррен был ее любимцем, и после его ухода мама уже никогда не была прежней.

На самом деле, между сменами на работе и заботой о младших детях, она едва ли замечала меня.

Я любила маму, искренне любила, но это не мешало мне обижаться на ее слабость. Очень сильно.

Неловко, я выскользнула из ее рук и спросила:

– Ты подписала разрешение на поездку в Донегол?

Я знала, что нет.

Бумага все еще лежала на хлебнице – неподписанная.

– Мне не комфортно, что ты так далеко от дома, Шэннон, – объяснила она, пережевывая нижнюю губу. – Донегол далеко.

Именно.

– Я хочу поехать, мам, – прошептала я. – Клэр и Лиззи едут, и я очень хочу. Нужно сдать форму до пятницы, иначе меня не пустят.

Ладно, это была ложь – до конца каникул еще оставалось время, но давление на нее – единственный шанс заставить подписать форму.

– А если с тобой что-то случится там? – предложила мама. – Если кто-то на тебя нападет?

– Больше шансов, что это случится здесь, дома, – пробормотала я.

Мама вздрогнула.

– Шэннон…

– Он рассказывал тебе, что произошло прошлой ночью? – вырвалось у меня. Я знала, что это то, о чем она хочет поговорить – чтобы убедиться, что я не расскажу.

Выпрямив плечи, я уставилась на маму:

– Он рассказал, что сделал Джоуи?

– У него есть имя, – сказала мама сжатым голосом.

– Он рассказал? – сухо спросила я.

– Да, твой отец рассказал мне, что произошло, – наконец ответила она.

– И все? – откинулась в кресле, изучая ее лицо. – Это все, что ты скажешь по этому поводу?

– Шэннон, все сложно, – вздохнула мама и опустила голову. – Сейчас на нас давит много проблем: скоро будет малыш, твой отец без работы, деньги на исходе…

– Он рассек губу Джоуи, мам! – я проглотила комок в горле. – Из-за пакета печенья. И если он переживает за деньги, может, стоит перестать играть и тратить детские карманные деньги на алкоголь?!

Мама вздрогнула, но мне было важно сказать это.

Это нужно было сказать.

Я только хотела, чтобы она начала слушать.

– Твой отец сказал, что ты опоздала из школы, – продолжала она. – Он очень расстроился из-за фотографии в газете…

– Это была школьная фотография!

– С мальчиком?

– О боже, – закричала я. – Ты туда же.

– Нет, – покачала головой мама. – Конечно нет. Я понимаю, но твой отец сильно расстроился. Ты же знаешь, как он бывает…

– Значит, это моя вина, что он избил брата и пытался меня задушить? – я сдерживала рыдание. – За то, что я пришла домой поздно, или за школьную фотографию, или за переезд в Томмен? Что именно, мам? Или все, что я делаю, неправильно? Я виновата во всем, что идет не так в этой семье?

– Нет, конечно, это не твоя вина, Шэннон, – быстро попыталась оправдаться она. – Ты ни в чем не виновата, твой отец тебя очень любит. Но ты понимаешь, что он боится, что ты станешь как я… И у него с Джоуи сложные отношения, – она пыталась оправдать отца, – Джоуи знает, что не стоит его злить…

Я покачала головой.

– Хватит его оправдывать, – прошипела, стараясь не разбудить человека, который с 13 марта 1989 года каждый день портил мне жизнь. – Просто перестань, мам! Ничто, что ты говоришь, не помогает. Все повторяется снова и снова. Так что просто перестань оправдывать.

– Я делаю все, что могу, Шэннон, – шептала мама.

– Для кого, мам?

Ее глаза вспыхнули гневом:

– Для семьи, – сказала она.

– Для него, – пробормотала я.

Мама вздрогнула, но я не отменила слова.

Это была правда.

– Ты не можешь так со мной разговаривать, – воскликнула она. – Ты не представляешь, как тяжело возвращаться домой каждый вечер в зону боевых действий.

Я промолчала.

Мне нечего было сказать.

Если она правда думает, что я не знаю, что значит жить в зоне войны, значит, она заблуждается и пренебрегает мной.

– Я устала от всего этого, Шэннон, – сказала она. – Я измотана такой жизнью. И мне надоело, что меня судят собственные дети.

– Ну, присоединяйся к клубу, мам, – отрезала я. – Нам всем надоела такая жизнь.

– Не дерзай, – предупредила она. – Я этого не потерплю, Шэннон. Я говорю тебе прямо: я скажу…

– Моему отцу? – закончила я за нее, с дрожащим, высоким голосом. – Вот что ты собиралась сказать, мам? Ты собираешься выдать меня ему?

– Ты должна проявить уважение, Шэннон, – зарычала она. – Я работаю как безумная, чтобы дать тебе образование, и мне чертовски неприятно, когда ты разговариваешь со мной, будто я дерьмо на твоей обуви!

– А мне неприятно, что меня называют шлюхой каждый раз, когда я переступаю порог, – вырвалось у меня, эмоции выплеснулись наружу.

Вина за то, что расстроила маму, смешивалась с годами обиды, страха и гнева.

– Потому что он так меня называет, мам, – едва слышно проглотила я. – По словам отца, я – грязная шлюха.

– Он волновался за тебя, – ответила она. – Не знал, как ты добралась домой прошлой ночью.

– Он волновался за меня, поэтому назвал шлюхой? – я потрясла головой. – Логично.

– Потому что ты на той фотографии…

– Ты видела фотографию?

– Нет.

– Если бы видела, поняла бы, что я ничего плохого не сделала! – Отмахнувшись от предательской слезы, я всхлипывая сказала: – Я ни разу не была с мальчиком, мам, и ты это знаешь. А он может звать меня шлюхой, а ты ничего не делаешь.

– Я сделала, – оправдывалась она. – Я поговорила с твоим отцом, он пообещал больше так не делать.

– Забей. – Я оттолкнула стул и быстро направилась к двери, не желая слушать объяснения мамы о поступках отца. – Забудь, мам.

Я слышала их достаточно за все эти годы.

– Мне нужно идти, – добавила я хрипло. – Не хочу снова опоздать на автобус и вызвать еще проблем.

– Стой, – предупредила она, идя за мной. – Я еще не закончила.

– А я уже, – вырвалось у меня, стряхивая ее руку с плеча.

Это было легкое прикосновение, но больнее любого удара.

Не обращая внимания на протесты матери, я вышла из кухни.

– Как ты добралась домой прошлой ночью?

Остановившись у входной двери, я развернулась к ней.

– Что?

– Твой отец думает, что тебя домой отвезла Ифа, – сказала она, с тревогой в глазах. – Но я знаю, что это не так: она работает по вторникам. Так как ты добралась домой?

– Какая разница?

– Разница есть, потому что до Томмена пятнадцать миль, Шэннон Линч, и я хочу знать, как ты проделала путь! – потребовала она. – У тебя снова проблемы? Ты специально пропустила автобус, чтобы избежать хулиганов?

– Нет, мам, в школе у меня нет проблем, – вырвалось у меня.

– Не в первый раз ты избегала автобуса, Шэннон, – возразила она, уставившись голубыми глазами. – Если есть проблемы, скажи мне. Я могу помочь.

– Я люблю Томмен, мам, мне там нравится! – Слова, которые вырвались, удивили меня, потому что были правдой.

Шокирующе, я поняла: мне действительно нравится моя новая школа.

– Тогда как ты добралась домой? – повторила она третий раз. – Скажи!

– Джонни Кавана подвез меня, – вырвалось у меня, сдерживая желание кричать. – Хорошо? Теперь довольна? Это тот парень, с которым я была на фотографии в газете. На прошлой неделе мы сфотографировались вместе, а вчера я села в его машину, и он отвез меня домой. Так что можешь бежать наверх и сказать папе, что он был прав: я, как всегда, шлюха.

Лицо мамы побелело.

– Я позвоню в школу.

– Что? – глаза расширились. – Зачем?

– Этот мальчик не должен приближаться к тебе, – выплюнула она.

– Почему нет?

– Потому что он тебя обидел, Шэннон!

– Это была случайность.

– Я звоню мистеру Туми.

Мама повернулась, чтобы вернуться на кухню за телефоном, и я побежала за ней.

– Не надо, мам, не надо!

– Дай мне телефон, Шэннон, – приказала мама, когда я вырвала его у нее из рук. – Прямо сейчас.

– Ты даже не знаешь почему! – закричала я, прижимая ее мобильный к груди.

– Мне все равно, – рявкнула мама и вырвала телефон. – Он знает правила. Ему все объяснили очень четко. Он не должен был с тобой разговаривать. Его предупреждали, Шэннон. Без всяких намеков. За то, что он сделал с тобой, его следовало бы отстранить. К тому времени, как я с ним закончу, он будет наказан.

– Джонни здесь не проблема, – с трудом выдавила я. Сердце бешено колотилось, мысль о том, что Джонни снова попадет в неприятности, закружила голову. – Он извинился за случившееся. Он заменил мою форму. Он заступился за меня в школе, когда мальчик меня донимал. Он был ко мне только хорош. Мама, только хорош.

Моя мама была не большой женщиной, но при ее росте пять футов и три дюйма и четырех с половиной месяцах беременности я в этот момент чувствовала себя крошечной.

Когда ее пальцы начали нажимать кнопки телефона, я достигла предела.

– Я опоздала на автобус! – закричала я в панике, когда она начала набирать номер. – Я боялась опоздать. Боялась вернуться домой поздно к нему. Я села в машину потому что была в отчаянии! Потому что знала, что он сделает, если я дождусь следующего автобуса!

– Шэннон, – шептала мама, остановившись на полпути, – тебе не нужно бояться возвращаться домой.

– Разве нет? – я откинула волосы с лица и указала на шрам на виске.

Тот самый, который оставил отец, когда чуть не покалечил меня бутылкой виски, когда мне было одиннадцать.

Таких шрамов было много, но она уже знала о них.

– Ты так озабочена тем, чтобы бороться с обидчиками в школе, мам, – всхлипывая, я говорила, слезы текли по щекам. – Когда самый главный из них живет прямо под этой крышей.

Мама вздрогнула, словно я ударила ее по лицу.

Я не ударила.

То, что она ощущала сейчас, было холодной, жесткой реальностью, бьющей ее прямо в лицо.

– Оставь Джонни в покое! – закричала я во все горло, голос визжал от ярости. – Он здесь ни в чем не виноват! Абсолютно ни в чем.

Мне было все равно.

Если я разбудила отца – значит, разбудила.

Если он меня побьет – я заживу.

Я уже не могла себя сдерживать, вся моя забота была направлена на парня, который не заслуживал быть втянутым в мое безумие.

– Я серьезно, мам, – предупредила я, голос дрожал. – Позвони в школу и устроишь Джонни неприятности – я расскажу им все, что ты не хочешь, чтобы они знали!

Мама схватила себя за грудь и покачала головой.

– Шэннон…

– Все, – выдавила я.

На этот раз, когда я обернулась, я не оглядывалась.

– Шэннон, подожди, – прозвучали последние слова, прежде чем я закрыла дверь перед своими проблемами.

Я подняла голову к бурному небу и закрыла глаза, ощущая, как дождь бьет по коже.

Я стояла посреди проливного мартовского ливня и молилась о божественном вмешательстве или хотя бы о небольшой передышке от ада, которым была моя семья.

Я больше не хотела возвращаться в тот дом.

Зная, что выбора нет и мне придется вернуться, я ощущала особый вид ада.

Впервые в жизни я хотела иметь безопасное место, куда можно убежать, а не от чего.

Я чувствовала, как медленно умираю в этом доме.

В своем доме.

Где должна была класть голову.

Где должна была чувствовать себя в безопасности.

Дверь за моей спиной открылась, и все мышцы тела напряглись в ожидании ужаса.

Он проснулся, и мне конец.

– Шэннон, – голос моей матери прозвучал в ушах, немного рассеяв страх, который грозил меня задушить. – Ты забыла пальто.

Я, словно камень, повернулась и увидела маму в дверях с моим пальто в руках.

– Тебе нужно пальто, – объяснила она густым тоном, указывая рукой на небо. – Прогнозируют еще один шторм.

– Тебе никогда не надоедает, мам? – спросила я, голос дрожал. – Тебе никогда не надоедает притворяться?

Ее лицо изменилось.

– Шэннон…

Она сделала шаг ко мне, я отступила три.

Я больше не могла так продолжать.

Я больше не могла так жить.

Я выложила свое сердце перед матерью.

А она волновалась из-за пальто.

– К черту это пальто, – вырвалось у меня, когда я рванула к автобусной остановке, отчаянно желая поставить хоть какое-то расстояние между собой и семьей. – К черту мою жизнь!

ГЛАВА 21

Закрытие

Шэннон

Когда я пришла в школу, злость ни на дюйм не ослабла.

Я была так зла, что почти ощущала ее вкус, и, в какой-то извращенной форме, мне нравилось это чувство.

Это было лучше, чем обычная отчаянность и страх, которые обычно захлестывали меня.

Злость делала меня смелой и давала ту самую «голландскую смелость», необходимую, чтобы сделать то, что нужно.

Несмотря на то, что мой мозг говорил мне, что это плохая идея, я знала: нужно действовать.

Я собиралась прояснить несколько вещей с Джонни Кавана, а потом уйти с чистым сердцем и спокойной совестью, потому что не могла игнорировать слова матери.

Подпитываясь адреналином, все еще циркулирующим по моим венам после утренней ссоры с мамой и вчерашнего хаоса, я глубоко вдохнула и шагнула по коридору к раздевалке старшеклассников пятого года.

Когда я заметила Джонни, опирающегося на шкафчики в конце коридора, разговаривающего с парой старших ребят, я выдохнула с усилием.

Невидимость – это одновременно прекрасная вещь и необходимый инструмент выживания для таких, как я.

Общение с будущей звездой ирландского регби было словно вставить шестифутовый гаечный ключ в механизм.

Собрав всю смелость, я подошла к нему, полагаясь на адреналин, подталкивавший мои ноги вперед.

Его голова резко поднялась, как только я приблизилась, острый взгляд синих глаз настороженно изучал меня, но я не остановилась.

Я не могла.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала я, дрожа от головы до пят, ощущая взгляд тысяч глаз, будто все они следили за мной.

Я ожидала двух вариантов: либо Джонни прогонит меня, либо согласится уйти в тихое место, чтобы поговорить.

Когда Джонни приподнял подбородок и сказал одно слово: «Уйди», я поняла, что мой первый вариант оказался верным.

Адреналин и смелость мгновенно покинули меня, и плечи опустились.

Кивнув, я повернулась уйти, чувствуя себя полностью опустошенной, но тут теплая рука обвила мое запястье и подтянула обратно к его стороне.

– Не ты, – прошептал Джонни мне на ухо, поставив меня перед собой. – Они. Его голубые глаза бросились на двух старших ребят, наблюдавших за нами с любопытством, и в тоне, не оставляющем вопросов, сказал: – Убирайтесь.

Я с изумлением наблюдала, как двое парней, с которыми он говорил, вместе с семью другими учениками, зависшими в коридоре, просто развернулись и ушли.

– Вау, – выдохнула я, когда мы остались одни в коридоре. – У тебя реально есть влияние в школе.

Я повернулась к нему и снова, как всегда, подняла голову, чтобы увидеть его лицо. – Это было эпично.

Джонни ответил мальчишеской усмешкой, которая быстро сменилась хмурым выражением, когда он посмотрел на меня.

– Что случилось? – потребовал он, сверля меня взглядом. – Кто тебя довел до слез?

– Что? – я выдохнула, качая головой. – Я не плачу.

– Твои глаза красные и опухшие, – сухо сказал он. – Ты плакала. Его глаза переместились на мою щеку. – Что с твоим лицом?

– Что?

– Твое лицо, – пробормотал он. – Щека красная.

– Все в порядке, – выдавила я, делая шаг назад от его чрезмерно внимательных глаз.

Только тогда я заметила, что он все еще держит мое запястье.

Очевидно, Джонни тоже это заметил, потому что быстро отпустил мою руку, отступил и провел рукой по растрепанным волосам. – Что случилось с твоим лицом?

Отец избил меня газетой…

– Э-э, не обращай внимания на это, – пробормотала я, вытирая щеку тыльной стороной ладони, стараясь скрыть следы слез.

– Назови имя, – прогремел Джонни, опустив руки на бедра. – И я с этим разберусь.

– Что… нет! Все в порядке, – быстро ответила я. – У меня аллергия.

– У меня тоже. На ублюдков и чушь, – рявкнул Джонни. – Так что скажи, кто тебя довел до слез, и я все исправлю.

На секунду я подумывала назвать своего отца, чтобы проверить, сдержит ли Джонни слово и разберется с ним.

Он выглядел способным.

Он определенно был достаточно крупным.

Потрясая головой, чтобы избавиться от абсурдных мыслей, я посмотрела на него и сказала:

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Да, нужно, – резко ответил он. – Имя.

– Что? Нет, постой секундочку, – я покачала головой и подняла руку. – У меня есть важное, что сказать, и ты отвлекаешь меня.

Джонни открыл рот, чтобы ответить, но быстро его закрыл.

С веной, дрожащей на шее, он кивнул и сказал: – Слушаю.

Ну вот…

– Похоже, тебе не положено было со мной разговаривать, – начала я тихо. – По крайней мере, так говорит моя мама – что тебя предупредили держаться подальше? В любом случае, извини за это, – поспешила я. – Мою маму? За то, что с тобой так обращались? Я об этом не знала.

– Думаю, слова «держись подальше» были выбором твоей матери, – усмехнулся Джонни, засовывая руки в карманы. – И не переживай, Шэннон. Я взрослый парень, могу о себе позаботиться.

– Но ты все равно это сделал? – удивленно спросила я, сама поражаясь своей откровенности с этим парнем, который, по сути, был мне чужим. – То есть ты не держался подальше?

Он медленно кивнул, глаза настороженные и сомневающиеся.

Я выдохнула. – Я хотела сказать тебе, что она больше не будет тебе досаждать. Я расставила все по местам.

– Это то, о чем ты хотела поговорить? – Джонни посмотрел на меня с осторожностью. – Про твою маму?

Я кивнула. – И я дам понять мистеру Туми, что между нами нет проблем. – Я тяжело выдохнула и выдавила слова: – Я также хотела извиниться за то, как я ушла вчера.

Плечи Джонни на мгновение напряглись, и я услышала его тяжелый вздох.

– Ты права, – наконец ответил он. – Я перегнул и повел себя плохо.

– Возможно, – сказала я почти шепотом. – Но тогда я не знала, что для тебя значит играть в регби.

– А теперь знаешь? – спросил он низким, грубым голосом. – Теперь понимаешь?

– Нет, не совсем, – я покусала губу и добавила: – Но я понимаю страх, а это помогает понять, почему тебе нужно было играть через боль.

Жесткость в его плечах вернулась, и он долго молчал, так что я перестала ждать ответа.

– Ну вот, я сказала все, что хотела, – прошептала я. – Пока, Джонни.

И повернулась, чтобы уйти.

Как я и обещала себе, после этого я больше не искала Джонни Кавана.

Я очистила воздух и ушла.

Весь день я избегала коридоров, по которым он ходил между уроками, тех, что я изучила за последние недели, и обходила столовую в большом перерыве.

Он сидел с огромной толпой регбистов у входа, так что игнорировать его там было невозможно.

На самом деле это было лишним избеганием с моей стороны, потому что, в немногих случаях, когда наши пути пересекались в течение дня, Джонни старательно меня игнорировал: ни улыбки, ни взгляда. И я в ответ делала вид, что мне все равно.

Я не должна была.

Я знала это.

Но все равно…

Как настоящий мазохист, я поддалась любопытству и немного покопалась о нем в интернете на уроке информатики.

Поисковые запросы в компьютерном классе и слухи от друзей лишь подтвердили то, что сказала Джоуи.

Джонни Каван был большим делом.

Погрузившись в учебу, я пыталась блокировать мысли о нем, но это было сложно – ведь он был на слуху у большинства в школе.

Когда я призналась Клэр, что Джонни подвез меня домой во время обеда, ее глаза расширились настолько, что я подумала, будто она вот-вот потеряет сознание.

Я сразу пожалела о признании, учитывая, что она не давала делу покоя.

Если она не задавала мне вопросов о том, что мы обсуждали (а я ничего не рассказывала), она указывала на него в коридоре или рисовала сердечки Ш.Л и Д.K. в наших дневниках.

К счастью, я была мастером отвлечения и отрицания, и через несколько часов она сдалась.

Я была рада, потому что не хотела, чтобы кто-либо знал, насколько я внутри в ужасном состоянии.

Она знала, что он нравится мне, и это уже было достаточно плохо.

Единственным плюсом было то, что Ронан Макгэрри весь день даже не посмотрел в мою сторону.

На уроке французского он сел на другом конце класса и старательно игнорировал меня.

Идеально.

Я не хотела внимания от кого-либо, тем более от него.

Я не скучала по свежим синякам под его левым глазом или по разбитой губе.

Разбитой губе, за которую, как я знала, несет ответственность Джонни.

Идти на автобус после школы без пальто было глупо, особенно когда вся одежда насквозь промокла.

Нет. Я покачала головой. Нет, лучше утонуть.

Это было лучше, чем принять жалкое предложение мира от матери в виде пальто.

В другие дни это был шоколад, чашка чая или новые резинки для волос – любая попытка «подкупить», чтобы меня успокоить.

Я прекрасно понимала, что смс, которую она прислала во время малого перерыва с текстом «Я не буду создавать проблем для парня», была отправлена с надеждой получить аналогичный ответ от меня.

Я не отвечала по двум причинам.

Первая: у меня не было денег на звонки.

Вторая: она не заслуживала, чтобы ее успокаивали.

Почему она должна заслуживать это, если я провела всю жизнь в состоянии постоянного напряжения?

Я потрясла ее угрозой рассказать директору.

Она была не единственной, кого потрясло мое резкое поведение.

Я чувствовала себя загнанной в угол.

Я никогда раньше так не сопротивлялась.

Я никогда не чувствовала что-то настолько сильно.

Моя маленькая акт неповиновения была тщетной, потому что, скорее всего, пострадала бы я, но честно говоря, если бы я взяла пальто сегодня утром, это было бы то же самое, что закрыть глаза на происходящее.

И я отказывалась это делать.

Когда я вошла в дом, я целенаправленно проигнорировала отца, который шумел на кухне, и направилась прямо в свою комнату, зная, что лучше умереть с голоду, чем ступить на кухню и встретиться с ним.

Был он сегодня трезвым или нет, я ненавидела его всеми клетками своего тела.

Вернувшись в дом боли, я закрыла дверь в свою комнату, быстро сняла мокрую одежду и надела пижаму.

Из угла глаза я заметила конверт на кровати с гербом Томмена на лицевой стороне.

Я потянулась, схватила конверт и разорвала его.

Мои глаза расширились, когда я посмотрела на разрешительную форму.

Мама подписала ее.

Сжимая разрешение в руке, я рухнула на кровать и выдохнула с облегчением.

Я еду в Донегал.