Текст книги "Зацепить 13-го (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Зацепить 13-го

Парни из Томмена #1

Хлоя Уолш

Этот перевод выполнен на неофициальной, любительской основе. Пожалуйста, относитесь с пониманием к возможным неточностям или вольностям в передаче смысла – это не профессиональная работа.

Наша группа начала заниматься книгами Хлои Уолш летом 2023 года. Сейчас мы усовершенствовали старый перевод данной книги. Мы никак не связаны с издательством.

ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Эта книга является художественным произведением. Все имена, персонажи, места и события являются продуктом воображения автора либо использованы в вымышленном контексте. Любые совпадения с реальными событиями, локациями или людьми, живыми или умершими, являются случайными.

Автор признает, что все названия песен, строки песен, названия фильмов, персонажи фильмов, зарегистрированные товарные знаки и бренды, упомянутые в книге, являются собственностью их законных владельцев. Публикация/использование этих товарных знаков не является санкционированной, связанной или спонсируемой их владельцами.

Хлоя Уолш никоим образом не связана с какими-либо брендами, песнями, музыкантами или артистами, упомянутыми в этой книге.

Все права защищены ©

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Зацепить 13 – это первая часть совершенно новой серии, рассказывающей о жизни группы юных персонажей родом с юга Ирландии. Я надеюсь, что вам понравится читать об этих героях так же сильно, как мне понравилось их создавать.

Это только начало.

Спасибо, что читаете.

Целую, Хлоя.

ГЛАВА 1

Большие надежды

Шэннон

Десятое января 2005 года.

Впереди целый год и первый день занятий в школе после рождественских каникул.

Я так нервничала, что за утро меня трижды вырвало.

Пульс колотился с угрожающей частотой. Беспокойство – вот виновник моего сбивающегося сердечного ритма, не говоря уже о рвотном рефлексе, который я не могу контролировать.

Расправив новенькую школьную форму, я смотрелась в зеркало в ванной комнате и едва себя узнавала.

Темно-синий джемпер с эмблемой Томмена, белая рубашка, красный галстук. Серая юбка чуть выше колена обнажала мои худые, еще детские ноги. Телесные колготки, темно-синие носки и черные туфли-лодочки на двухдюймовом каблуке.

Я выглядела неестественно.

И чувствовала себя точно так же.

Моим единственным утешением была обувь, которую купила мне мама, – в ней мой рост наконец-то дотягивал до «пяти футов и двух дюймов». Я была до смешного маленькой для своего возраста во всех возможных смыслах.

Я была до крайности худой, недоразвитой, с «прыщами» вместо груди – пубертатная волна, накрывшая остальных девочек, меня явно обошла стороной.

Мои длинные каштановые волосы свободно спадали до середины спины, убранные с лица простой красной повязкой. На лице не было ни грамма косметики, и я выглядела ровно настолько маленькой и юной, насколько себя чувствовала. Глаза были слишком большими для моего лица и, вдобавок, какого-то шокирующего оттенка синего.

Я попыталась прищуриться – вдруг так мои глаза станут выглядеть более человеческими, – и сознательно попыталась уменьшить припухшие губы, втягивая их внутрь.

Без толку.

Прищур делал меня похожей на человека с отклонениями… и слегка страдающего запором.

Разочарованно выдохнув, я коснулась кончиками пальцев щек и шумно втянула воздух.

Чего мне недоставало в росте и в груди, я утешала себя тем, что компенсирую зрелостью. Я была рассудительной – старой душой.

Бабушка Мерфи всегда говорила, что я родилась со «старой головой на плечах».

В чем-то это было правдой.

Парни и мода никогда не выводили меня из равновесия.

Это просто было не про меня.

Однажды я прочитала, что мы взрослеем не с возрастом, а от полученных травм.

Если так, то по эмоциональной шкале я была уже пенсионеркой.

Часто я переживала, что «работаю» не так, как другие девочки. У меня не было тех же желаний или интереса к противоположному полу. Мне не был интересен никто – ни мальчики, ни девочки, ни известные актеры, ни горячие модели, ни клоуны, ни щенки… Ну ладно, маленькие щенки и большие пушистые собаки мне все же нравились. Но все остальное – ни холодно, ни жарко.

Меня не интересовали поцелуи, прикосновения, никакие ласки. Я не выносила даже мысли об этом. Думаю, наблюдая за тем, как превращался в руины брак моих родителей, я и вовсе утратила веру в идею объединить жизнь с кем-то еще. Если их союз – это любовь, то я не хочу иметь с ней ничего общего.

Лучше уж быть одной.

Покачав головой и отгоняя мрачные мысли, пока они не потянули меня еще глубже, я уставилась на свое отражение в зеркале и заставила себя сделать то, что в последние месяцы давалось тяжело: улыбнуться.

– Глубокий вдох, – сказала я себе. – Это твой новый старт.

Открыв кран, я вымыла руки и плеснула холодной воды на лицо, пытаясь остудить тревогу, пылавшую под кожей. Мысль о первом дне в новой школе казалась пугающей.

Но любая школа должна была быть лучше той, что я оставляла позади. Эта мысль мелькнула – и я сморщилась от стыда. Школы, поправила я себя, во множественном числе.

Я пережила беспощадную травлю и в начальной, и в средней школе.

По какой-то жестокой, непонятной причине я становилась мишенью для всех детских фрустраций с четырех лет.

Большинство девочек в моем классе решили уже в первый день младших классов, что я им не нравлюсь и дружить со мной нельзя. А мальчики… хотя и были менее садистскими, от этого лучше не становились.

Это было странно, ведь с соседскими детьми я ладила замечательно, и во дворе никогда ни с кем не ссорилась.

Но школа?

Школа была для меня седьмым кругом ада: все девять (а не обычные восемь) лет начальной школы были мучением.

Младшие классы были настолько тяжелыми, что мама вместе с учительницей решили оставить меня на второй год – пройти их снова, с новым классом. Пусть и там я была несчастна, но подружилась с двумя девочками, Клэр и Лиззи, и благодаря ним школа стала хоть немного терпимой.

Когда в выпускном году настало время выбирать среднюю школу, я поняла, насколько мы с девочками разные.

Клэр и Лиззи шли в Томмен – роскошную, элитную частную школу с огромным финансированием и лучшими условиями, которые позволяли богатые родители.

А меня записали в местную, переполненную, государственную школу в центре города.

Я до сих пор помню ужас разлуки с подругами.

Мне так хотелось сбежать от своих мучителей, что я умоляла маму отправить меня в Беару, жить у ее сестры, тети Элис, чтобы я могла там доучиться.

Никакими словами нельзя описать боль, которую я почувствовала, когда отец категорически запретил мне переехать к тете.

Мама любила меня, но была слишком уставшей и сломленной, чтобы спорить, когда отец настоял на Баллилагинской муниципальной школе.

После этого все стало хуже.

Гораздо хуже.

Злее.

Жестче.

И намного более физически.

Первый месяц первого года за мной гонялись группы мальчишек, требуя того, чего я давать не собиралась.

После этого меня прозвали «фригиткой», потому что я не хотела целоваться с теми самыми мальчиками, которые годами превращали мою жизнь в ад.

Злые девчонки называли меня трансом, намекая, будто причина моей фригитности – то, что под юбкой у меня «мальчишеские причиндалы».

И какими бы жестокими ни были мальчики, девочки были куда изобретательнее.

И намного хуже.

Они распространяли гадкие слухи, будто я анорексичка и каждый день после обеда бегаю блевать в туалет.

Я не была анорексичкой и не болела булимией.

Я была просто в ужасе, и еда в школе не лезла в горло. А когда меня действительно тошнило – а это происходило часто – это был прямой результат чудовищного уровня стресса. К тому же я была маленькая, худощавая, недоразвитая – что только усиливало их убеждение.

Когда мне исполнилось пятнадцать и месячные все еще не начинались, мама записала меня к врачу. После анализов и осмотров он уверил нас, что я здорова, и что позднее развитие – вполне нормальное явление.

С тех пор прошел почти год, и кроме одного нерегулярного цикла летом, длившегося меньше половины дня, настоящих месячных так и не было.

Честно говоря, я уже смирилась: мое тело не собиралось работать как у «нормальной девочки».

Доктор также посоветовал маме пересмотреть мою школьную ситуацию, предположив, что стресс может быть причиной задержки.

Но после бурного спора меня все равно отправили обратно в школу – туда, где меня продолжали мучать.

Их жестокость варьировалась от оскорблений и слухов до приклеивания мне на спину прокладок – и до откровенных нападений.

Однажды на уроке труда несколько девочек, сидевших сзади, отрезали мне кухонными ножницами прядь хвоста и размахивали ею, как трофеем.

Все смеялись, и, думаю, в тот момент я ненавидела смеющихся больше, чем тех, кто это сделал.

В другой раз на физкультуре те же девочки сфотографировали меня в нижнем белье на телефон и разослали по всему городу. Директор быстро вмешался и отстранил владелицу телефона, но не раньше, чем фото увидела половина школы и хорошенько надо мной посмеялась.

Я помню, как плакала тогда – не перед ними, конечно, – а в туалете. Закрывшись в кабинке, я всерьез думала покончить со всем этим. Принять горсть таблеток – и чтобы все, наконец, закончилось.

Жизнь была сплошным разочарованием, и тогда я больше не хотела в ней участвовать.

Я не сделала этого только потому, что была слишком трусливой.

Я боялась, что все пройдет неудачно – и мне придется жить дальше.

Я была в полном дерьме.

Брат Джоуи говорил, что они травят меня, потому что я красивая, и называл моих мучительниц завистливыми сучками. Он уверял, что я красавица, и велел гордиться этим.

Сказать легче, чем сделать – да и в свое «красивое» мне верилось плохо.

Многие из этих девчонок травили меня еще с детского сада.

Сомневаюсь, что дело было во внешности тогда.

Я просто была… неприятной им.

И сколько бы Джоуи ни старался меня защитить, он не понимал, какой была моя школьная жизнь.

Он был полной моей противоположностью.

Где я была маленькой – он был высоким. У меня были синие глаза – у него зеленые. Я – темная, он – светлый. Его кожа всегда золотистая, загорелая – я бледная. Он громкий и общительный, я – тихая и замкнутая.

Но главное отличие: Джоуи обожала вся БМШ, – государственная школа, где мы оба учились.

Конечно, попадание в молодежную сборную Корка по херлингу только укрепило его популярность, но даже без спорта он был классным.

И как классный парень, он пытался защищать меня от всех, но одному это было не под силу.

У нас с ним был старший брат, Даррен, и три младших – Тайг, Олли и Шон. Но с Дарреном мы не разговаривали с тех пор, как он ушел из дома пять лет назад после очередной грандиозной ссоры с отцом. Тайг и Олли учились еще в начальной, а Шону было всего три – из них защитники были так себе.

В такие дни я особенно скучала по старшему брату.

Даррену было двадцать три – он был на семь лет старше меня. Большой и бесстрашный, он был идеальным старшим братом для любой девчонки.

С детства я боготворила землю, по которой он ходил; бегала за ним и его друзьями, таскалась повсюду. Он всегда меня защищал, брал вину на себя, когда я делала что-то не так.

Это было нелегко для него, и, будучи намного младше, я тогда не понимала всей глубины его борьбы. Мама и папа встречались всего пару месяцев, когда она забеременела Дарреном в пятнадцать лет.

Клейменный как «внебрачный ублюдок» – ведь он родился вне брака в католической Ирландии 1980-х, – мой брат с самого начала жил тяжелой жизнью. А после его одиннадцати все стало еще хуже.

Как и Джоуи, Даррен был феноменальным харлером, и, как и меня, отец его ненавидел. Он всегда находил, к чему придраться: к его волосам или почерку, к игре на поле или к выбору партнера.

Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.

Он обвинял ориентацию моего брата в каком-то давнем инциденте, и никакие слова не могли донести до него, что ориентация – не выбор.

Даррен родился геем, так же как Джоуи родился гетеро, а я – пустой.

Он был тем, кто он есть, и сердце разрывалось от того, что его не принимали в собственном доме.

Жить с гомофобным отцом было для моего брата пыткой.

Я ненавидела отца за это – сильнее, чем за все остальные ужасные вещи, которые он творил годами.

Нет ничего отвратительнее, чем нетерпимость и открытая дискриминация собственного ребенка.

Когда Даррен взял паузу в херлинге, чтобы сосредоточиться на выпускных экзаменах, отец взбесился. Месяцы жарких споров и физических стычек закончились грандиозным скандалом: Даррен собрал вещи, хлопнул дверью – и больше не вернулся.

С тех пор прошло пять лет, и, кроме ежегодной рождественской открытки по почте, никто из нас не слышал от него ни слова.

У нас даже не было его номера или адреса.

Он будто исчез.

После этого все давление, которое отец оказывал на Даррена, легло на младших мальчиков – тех, кого он считал «нормальными сыновьями».

Если отец был не в пабе или у букмекеров, он таскал мальчиков по тренировкам и матчам.

Все его внимание – только им.

Я ему была бесполезна: девчонка, да еще и никчемная.

Я не была хороша в спорте, не блистала в учебе или кружках.

В глазах отца я была просто лишним ртом до восемнадцати.

И это не то, что я придумала. Он повторял мне это бесчисленное количество раз.

После пятого или шестого раза я стала невосприимчива к этим словам.

Ему было все равно на меня – а мне было все равно на его абсурдные ожидания. Я никогда не стану мальчиком, и не было смысла пытаться угодить человеку, чей мозг застрял в пятидесятых.

Я устала выпрашивать любовь у человека, который, по его же словам, никогда не хотел меня.

Но за Джоуи я переживала. За то давление, которое отец давил на него, – из-за чего я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он приходил мне на помощь.

Он был в выпускном классе средней школы: ГАА, частичная работа на заправке, экзамены, девушка Ифа…

Я знала: когда больно мне – больно и ему. Я не хотела быть грузом на его шее, человеком, которого постоянно нужно спасать. Но так было столько лет, сколько я себя помнила.

Честно говоря, я больше не могла смотреть на разочарование в глазах брата в той школе. Проходить мимо него в коридоре, зная, что, взглянув на меня, он оседает взглядом.

Нужно отдать должное: учителя в БМШ пытались защитить меня от стаи. Куратор, миссис Фэлви, даже организовала раз в две недели встречи со школьным психологом во втором году обучения, пока финансирование не урезали.

Мама из последних сил наскребла деньги на частного психолога, но при €80 за сеанс, и учитывая, что я должна была фильтровать слова по маминой просьбе, я сходила к ней всего пять раз – и солгала маме, что мне стало лучше.

Лучше не стало.

Мне никогда не становилось лучше.

Просто я не могла больше смотреть, как мама мучается.

Я ненавидела быть финансовой обузой, поэтому проглатывала боль, натягивала улыбку и каждый день шагала в ад.

Но травля не прекращалась.

Ничего не прекращалось.

Пока однажды все не остановилось.

Неделю до рождественских каникул – всего через три недели после похожего инцидента – я вернулась домой в слезах, с разорванным школьным джемпером и скомканными салфетками в носу, чтобы остановить кровь после избиения девчонками из пятого класса, которые яростно заявили, будто я «подкатывала» к чьему-то парню.

Это была наглая ложь: я даже не видела того мальчика. Просто еще один жалкий повод избить меня.

В тот день я перестала.

Я перестала лгать.

Перестала притворяться.

Просто перестала.

И это был предел не только для меня – но и для Джоуи. Он вошел в дом за мной, имея недельное отстранение за то, что избил до полусмерти брата моей главной мучительницы, Сиары Мэлони.

Мама только взглянула на меня – и забрала меня из школы.

Наперекор отцу, который считал, что «мне надо закалиться», мама взяла кредит в местном кредитном союзе, чтобы оплатить поступление в Томмен – частную школу в пятнадцати милях к северу от Баллилагина.

Я переживала за маму, но знала: еще один день в той школе – и я бы не вышла оттуда живой.

Я достигла предела.

Передо мной поманили надеждой на лучшую жизнь – и я вцепилась в нее обеими руками.

И хоть я боялась реакции ребят из нашего района, знала: хуже, чем то, через что я прошла, не будет.

И потом, Клэр Биггс и Лиззи Янг – мои подруги из начальной школы – должны были быть в моем классе в Томмене. Директор, мистер Туми, заверил нас в этом, когда мама и я встречались с ним в каникулы для оформления документов.

Мама и Джоуи поддерживали меня без устали. Мама брала дополнительные смены уборщицей в больнице, чтобы купить мне форму и учебники – включая блейзер.

До Томмена я видела блейзеры только на мужчинах в церкви по воскресеньям, а не на подростках – и вот теперь он стал частью моей школьной формы.

Переход в середине важного экзаменационного года вызвал огромную трещину в семье. Отец бесился: тратить тысячи евро на образование, которое бесплатно в школе возле дома?

Когда я попыталась объяснить, что мне в школе намного тяжелее, чем его «звезде ГАА», он пресек меня на корню, не желая слушать, и ясно дал понять, что не поддерживает мое посещение «высокомерной школы для привилегированных богачей».

Я прекрасно помнила его слова: «Слезь со своего высокого коня», «Не для таких школ ты росла», и любимое: «Ты никогда не впишешься к тем ублюдкам».

Хотелось заорать: «Ты даже не заплатишь за это!», ведь отец не работал с тех пор, как мне было семь, и мама одна содержала семью. Но я слишком дорожила своими конечностями.

Отец не понимал – но и не удивительно: вряд ли его когда-нибудь травили. Если и происходила травля – то он был ее источником.

Бог знает, как он унижал маму.

Из-за его ярости я провела почти все зимние каникулы в своей комнате, лишь бы не попадаться ему на глаза.

Будучи единственной девочкой среди пяти братьев, я имела свою комнату. У Джоуи тоже была своя – просторная, потому что раньше он делил ее с Дарреном. Тайг и Олли делили другую, побольше. Шон жил с родителями в самой большой спальне.

Моя же – маленькая «коробочка» с видом на улицу, места – едва развернуться. Но я ценила то, что у меня была собственная дверь – с замком.

В отличие от четырех довольно просторных комнат наверху, весь наш дом был крошечным: гостиная, кухня и один туалет на всю семью. Таунхаус, на окраине самой большой муниципальной застройки – Элк-Террас.

Район был грубый, криминальный, и я избегала всего этого, просто сидя в своей комнате.

Моя маленькая комната была моим убежищем в доме – и на улице – полном хаоса. Но я знала: это ненадолго.

Мама была беременна.

Если родится девочка – я потеряю свое святилище.

– Шэн! – громкие удары в дверь ванной вырвали меня из мыслей. – Давай быстрее! Мне приспичило!

– Две минуты, Джоуи! – крикнула я и снова посмотрела на свое отражение. – Ты справишься, – прошептала себе. – Ты абсолютно справишься, Шэннон.

Стук продолжился. Я быстро вытерла руки полотенцем и открыла дверь. Передо мной стоял брат – в одних черных боксерах, лениво почесывая грудь.

Его глаза расширились, когда он увидел меня: сонливость сменилась удивлением. Под правым глазом чернел огромный синяк – после игры выходных – но он, казалось, его совершенно не волновал.

– Ты выглядишь… – начал он, оценивая меня взглядом. Я приготовилась к шуткам, но их не прозвучало. – Прекрасно, – сказал он наконец, пронзительно-зеленые глаза полные тепла и тревоги. – Тебе идет эта форма, Шэн.

– Думаешь, все будет хорошо? – тихо спросила я, чтобы не разбудить семью.

Мама отработала двойную смену и спала, как и отец. Его громкий храп был слышен через дверь. Младших мальчиков потом придется вытаскивать из постелей.

Как всегда – только мы с Джоуи.

Два амиго.

– Думаешь, я впишусь, Джоуи? – выдала я наконец. Только ему я могла это сказать. Он был единственный, кому я доверяла.

Он смотрел на меня серьезно, и я знала: он встал так рано не из-за туалета – а чтобы проводить меня.

Было 6:15 утра.

БМШ начиналась в 9:05, как и Томмен, но мой автобус проходил только один раз – в 6:45.

Это был самый ранний рейс из Баллилагина, но единственный, который подъезжал к школе вовремя. Мама по утрам работала, а отец все еще отказывался меня возить.

Вчера он заявил: «Вот пошла бы обратно в БМШ, как Джоуи и все нормальные дети на нашей улице – не понадобился бы тебе этот автобус».

– Я так чертовски горжусь тобой, Шэн, – сказал Джоуи густым от эмоций голосом. – Ты даже не понимаешь, какая ты смелая. – Он прокашлялся. – Подожди. У меня кое-что для тебя. – Он исчез в своей комнате и вернулся через минуту, сжимая в кулаке пару пяти-евровых купюр. – Держи.

– Джоуи, нет! – я отшатнулась. Он и так мало зарабатывал. В семье каждая копейка считалась. Взять у него десять евро? Немыслимо. – Я не могу…

– Возьми, Шэннон. Это всего лишь десятка. – Он посмотрел строго. – Я знаю, бабушка дала тебе деньги на автобус, но пусть у тебя что-то будет в кармане. Я не знаю, как там устроено, но я не хочу, чтобы ты шла туда пустой.

Я едва сглотнула подступивший ком.

– Ты уверен?

Он кивнул и крепко обнял меня.

– У тебя все будет отлично, – прошептал он мне. – Ты даже не представляешь, какая ты сильная. Если кто-то хоть слово тебе скажет – ты мне напишешь, и я приду туда и спалю эту школу к чертям вместе со всеми этими маленькими высокомерными регбистами.

От этой мысли мне стало не по себе.

– Все будет хорошо, – сказала я уже тверже. Мне нужно было в это верить. – Но если я не выйду сейчас, опоздаю, а это совсем не то, что мне нужно в первый день.

Я обняла его еще раз, надела пальто, взяла рюкзак и направилась к лестнице.

– Напиши мне! – крикнул он, когда я спускалась. – Серьезно! Малейший намек на фигню – и я там.

– Я справлюсь, Джоуи, – прошептала я, встретившись с его тревожным взглядом. – Справлюсь.

– Я знаю, – ответил он тихо. – Просто… я рядом, ладно? – выдохнул он тяжело. – Я всегда рядом.

И тут я поняла: ему тоже тяжело. Он всегда был моим щитом, всегда бросался в бой за меня.

А я хотела, чтобы он гордился. Хотела, чтобы он увидел во мне не маленькую беспомощную сестру.

Мне самой это было нужно.

С новой решимостью я улыбнулась ему – ярко, уверенно – и выбежала из дома навстречу своему автобусу.