Текст книги "Зацепить 13-го (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Да, – хихикнула я, представляя Джонни, читающего сказки. – Я несколько раз читала ее Шону.

– Шону?

– Моему младшему брату, – объяснила я. – Ему три года.

– Не стоит, – предупредил Джонни, сдерживая дрожь. – Эта книга напугала меня до усрачки. С тех пор я больше не читал для удовольствия.

У меня отвисла челюсть.

– Ты сейчас серьезно?

– Черт побери, еще как серьезно, – огрызнулся Джонни, комически обиженный. – Я тогда был маленький. Это была из тех книжек «прочитай сам», где картинки вставлены вместо слов и всякое такое дерьмо. Они должны были поставить рейтинг 16+, потому что, клянусь богом, я правда верил, что все небо рухнет на меня. – Он покачал головой, вспоминая. – Я спал под кроватью, а не на ней, три гребаные недели, пока мой отец наконец не сдался и не перевел меня в одну из спален внизу.

– Почему? – хохотнула я. – Какой смысл спускаться вниз, если небо падает?

Джонни ухмыльнулся, и ямочки на его щеках стали глубже.

– А понимаешь, – хмыкнул он, постучав пальцем по виску. – В моей наивной шестилетней голове я думал, что если небо и правда рухнет, оно может пробить крышу, но точно не пробьет потолок первого этажа. У меня был бы больше шанс выжить на нижнем уровне.

– Умный ты был маленький парнишка, да?

– Да уж, что-то такое, – расхохотался Джонни. – Гребаный тупица.

– Вау, – фыркнула я, давясь смехом. – Высший уровень выживания.

Он хищно ухмыльнулся.

– Первый в мире бойскаут.

– Ты был в бойскаутах?

– Та ни хрена, – заржал Джонни. – Я прикалывался. – В его глазах плясало веселье. – А ты что, была в «Брауни»?

– Ох, точно нет, – покачала я головой, стараясь не расхохотаться. – У меня ужасные навыки выживания.

Голос Джонни стал чуть ниже.

– Не сказал бы.

Его выражение изменилось, став более напряженным.

Не выдержав этого взгляда, я отвернулась и посмотрела на часы на приборной панели.

8:25.

Господи, сколько же мы тут сидим?

– Скажи-ка мне, – отвлек меня Джонни. Он все еще улыбался, глаза теплые, тон мягкий. – Почему ты перевелась в Томмен?

Его вопрос застал меня врасплох.

– Я… э… – сцепив пальцы, я хрустнула костяшками и тяжело выдохнула. – Мне нужны были перемены.

– Перемены? – он поднял бровь. – Посреди подготовительного года?

– Это сложно и довольно личное… – мой голос затих, и я отвернулась к окну, хотя снаружи была только темнота.

Мне было некомфортно в этом разговоре.

Каждый раз, когда я думала о своей старой школе, меня накрывало новой волной ужаса.

Мои причины оказаться здесь не были темой, которую я готова обсуждать с кем-то.

– Эй. – Его пальцы коснулись тыльной стороны моей руки, голос стал ближе, мягче, проникающим. – Ты куда пропала?

От неожиданности я дернулась, мой взгляд метнулся от его лица к его большому пальцу, который все еще гладил мои костяшки, рисуя мягкие круги.

Это был безобидный, лишь привлекающий внимание жест, но меня больше всего потрясло то, что я не отдернула руку.

Сознание того, что мне нравится его прикосновение, было тревожным. Но не таким тревожным, как странное огромное желание перевернуть ладонь и переплести пальцы с его.

– Черт, – выдохнул Джонни и резко убрал руку, откинувшись назад, словно движение доставило ему боль.

Его ладонь снова метнулась к бедру.

– Извини, – процедил он, и звук был откровенно болезненный. Прочистив горло, добавил: – Не стоило мне так делать.

– Все в порядке, – прошептала я, нервно прикусив губу. – Я не против.

Он резко выдохнул и провел рукой по волосам.

– Нет, это не в порядке. – Он посмотрел на мои губы и снова тяжело выдохнул. – Совсем, блядь, не в порядке.

– Но это в порядке, – попыталась я его успокоить. – Не злись.

– Я не злюсь, – процедил Джонни, стиснув челюсть. – Я просто… блядь!

Он все-таки злился.

Мой взгляд скользнул к его правой ноге, той, что стояла на полу, а затем к его руке, сжимающей бедро так сильно, что костяшки побелели.

– Что с тобой? – выпалила я, не удержавшись.

Брови Джонни сошлись.

– В смысле?

– У тебя в школе был ледяной компресс, – указала я на его бедро. – Ты что, ранен?

Он проследил за моим взглядом и резко убрал руку.

– Иисус, – простонал он, потрясенный. – Я даже не заметил, что делаю это.

– Ты трогаешь себя с того момента, как мы сели в машину, – сообщила я.

– Святой Христос! – зашипел Джонни, уставившись на меня в ужасе.

Я сразу пожалела о выборе слов и попыталась исправиться:

– Я не в том смысле! Я имею в виду, ты не «трогал себя»… ну, в смысле…

– Пожалуйста, перестань говорить, – взмолился Джонни, подняв руку.

Я закрыла рот и кивнула.

Он осторожно изменил положение, снова морщась от боли, пристегнулся и глубоко вдохнул.

– Просто чтобы прояснить, – сказал он после длинной паузы. – Я не лапал себя. Просто…

– Тебе больно? – подсказала я, вспоминая его слова раньше.

Он осторожно посмотрел на меня.

– Да, – признался он устало. – Очень.

Я кивнула.

– У тебя травма?

Выражение его лица стало раздраженным.

– Можно и так сказать, – пробормотал он, потом выдохнул и выпалил: – Я потянул приводящую мышцу, когда мне было шестнадцать. Было жестко. Ничего не помогало, игра страдала. Боль была постоянной, Шэннон. Постоянной. Физиотерапия не работала, и я больше не мог терпеть, так что на Рождество согласился на операцию.

Он явно злился на себя, поэтому я спросила:

– И ты зол, потому что…?

Джонни провел рукой по волосам и долго молчал. Настолько долго, что я уже решила, что он не ответит.

Но потом пробормотал:

– Потому что оно не заживает.

– Твоя нога? – прошептала я. – Или швы?

– И то, и другое, – пробыл он и совсем тихо добавил: – Все.

Это было странное признание для почти незнакомых людей. Я чувствовала, что Джонни не любит делиться.

Он выглядел раздраженным – то ли из-за травмы, то ли из-за того, что признался в этом.

Мне до безумия захотелось его утешить.

– Ну, – повернувшись к нему, я попыталась подобрать слова, – обычно на восстановление после операции нужно намного больше пары недель. Ты не машина, Джонни. Организму нужно время. У товарища Джоуи по команде в прошлом году была операция на подколенном сухожилии. Он пять месяцев восстанавливался до возвращения в игру.

– Прошло десять недель, – огрызнулся он, его тон стал жестким, полным той же злости, что и взгляд. – Хирург сказал, что я иду по графику. Врач разрешил играть через три недели. Это должна была быть мелкая процедура, но выглядит все ху… – он резко оборвал себя, выдохнул раздраженно. – Все слишком долго, – повторил он, враждебно глядя на бедро. – Это полный пиздец.

– Тебе дали «зеленый свет» через три недели? – нахмурилась я. – Это слишком рано…

– Да, ну так вышло, – буркнул он.

– Джонни, – мягко сказала я. – По-хорошему, ты только сейчас должен был возвращаться на тренировки.

Он покачал головой.

– Ты не понимаешь.

Нет, я и правда не понимала. Но все равно сказала:

– Ты говоришь, что швы не заживают?

Он посмотрел настороженно, но промолчал.

– Можешь показать? – попросила я. – Я хорошо разбираюсь в швах.

Приходилось.

– Шэннон, у меня операция была на приводящей мышце, – простонал он, сбитый с толку.

– Я знаю, – ответила я. – Но я видела кучу спортивных травм – ноги, колени. Может, я пойму, что не так? – пожала я плечами. – Возможно, просто дольше заживает, потому что ты постоянно на ногах.

– Нога не проблема, Шэннон.

– Прости, я просто подумала, потому что видела, как ты хромаешь… значит, бедро?

– Нет, – сухо бросил он.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули, превращаясь в раскаленный уголь, пока до меня доходило, куда выше находится повреждение.

Мой рот сам собой сложился в «О», а в голове пронеслись ужасающие картинки про оторванные мужские части.

– Ага, – процедил Джонни, морщась. – Вот именно. «О».

– Ну, я… я… – с ужасом замямлила я. – Я не знаю, как помочь с таким…

– Расслабься. Я и не собирался тебе это показывать, – бросил он оборонительно.

– Прости, – прошептала я, горя от смущения. – Я… не понимала, где именно…

– И кстати, – добавил он, сузив глаза, – у меня операция была на паху, а не на члене, так что я бы оценил, если бы ты не распускала слухи, не зная фактов.

Что?

– Какие слухи? – я моргнула, переводя взгляд с его лица на его пах, когда он произнес слово «член». – Я не…

– Я знаю, какие девчонки болтливые, – процедил он, челюсть ходила ходуном. – Блядь, что я творю…

Я уставилась на него.

– Болтливые?

Он серьезно?

– Слушай, просто забудь, что я тебе сказал, – фыркнул он. – Уже поздно.

Он потянулся к коробке передач, сжал ее ладонью, включил скорость.

– Куда тебя везти?

– Понятия не имею, – выдохнула я.

Он резко повернул ко мне голову.

– Что?

– Что? – повторила я, чувствуя себя идиоткой.

– Адрес, Шэннон. – Он барабанил пальцами по рулю. – Тебе нужно сказать, где ты живешь, чтобы я тебя отвез.

– А. – Ох! – Прости. Эм… Элк-Террас, в Баллилагин.

С коротким кивком Джонни выехал задним ходом с парковки, включил передачу и рванул по школьной дорожке.

Включив поворотник, он слегка притормозил у въезда, наклонился вперед и огляделся по сторонам, прежде чем вырулить на главную дорогу с молниеносной скоростью.

Я откинулась на спинку сиденья, схватилась за ручку над головой и сосредоточилась на счете проезжающих мимо машин, пытаясь отвлечь себя от навязчивого взгляда на спидометр на его приборной панели.

Я чувствовала исходящее от него напряжение: его прежняя дружелюбность сменилась каменной тишиной, и, очевидно, наш разговор стал катализатором этой перемены в его настроении.

Тишина, окутывавшая нас, была густой и неприятной, и я иррационально расстроилась из-за этого.

Я была более чем расстроена.

Я была в шоке.

Впервые за очень долгое время мне было весело.

Я расслабилась, шутя и болтая, не боясь… реакции.

А потом он выдернул ковер из-под моих ног.

Я не ожидала этого и уже жалела, что вообще вышла из той туалетной кабинки.

Когда Джонни начал переключать диски в своем навороченном стерео, мне пришлось сдерживать руки, чтобы не схватиться за руль.

Через несколько мгновений он остановился на пятой дорожке, и машина наполнилась знакомым гитарным вступлением, временно отвлекая меня от тревожных мыслей.

Джонни добавил громкости, и «The Middle» от Jimmy Eat World взорвалась из колонок так сильно, что я ощущала вибрацию баса костями.

Я обожала эту песню и считала ее своим гимном.

Серьезно, я знала слова наизусть и слушала каждый день.

Если музыка могла исцелять разбитые сердца, то эти тексты утешали мою душу.

Песня была на миксе, который девушка Джоуи подарила ему на Рождество. Он явно не был в восторге от диска, который сделала для него Ифа, поэтому я стянула его из его комнаты месяц назад во время случайного «инспекционного рейда» сестер, и Джоуи до сих пор не заметил пропажи.

Сейчас он крутился в моем портативном Discman, и я слушала его на повторе каждую ночь перед сном.

Сосредоточившись на словах, которые знала наизусть, я пыталась успокоиться, но панк-рок ритм, похоже, только раззадорил моего водителя: едва мы выехали на главную дорогу, как Джонни вдавил педаль в пол.

Когда стрелка перевалила за 120 км/ч, я закрыла глаза и перестала дышать.

Прикрывая лицо руками, я подсматривала между пальцами и стонала, когда встречные фары мчались мимо.

– Что с тобой? – протянул он, уменьшая громкость. – Шэннон? Все в порядке?

– Ты едешь слишком быстро, – выдавила я.

– Расслабься, мы едем по лимиту, – ответил он, но сбавил скорость. – Я хороший водитель. Ты в безопасности со мной.

– Ладно, – пробормотала я, все еще ощущая, что едем быстрее ста километров в час. – Но мне спокойнее, когда медленнее.

Джонни тяжело выдохнул и сбавил еще сильнее.

– Теперь довольна? – он постучал по приборной панели.

Я наклонилась и посмотрела на спидометр.

80 километров.

– Да, – выдохнула я, мышцы чуть-чуть расслабились. – Спасибо.

Откинувшись на спинку, я снова посмотрела на него.

Он смотрел вперед, одна рука на коробке передач, локоть другой – на двери.

Будто чувствуя мой взгляд, Джонни глянул косо и поймал меня с поличным.

Я слабо улыбнулась.

Он ответил взглядом, полный напряжения, без улыбки.

Моя улыбка исчезла.

Низким, раздраженным рыком он вернулся к дороге.

Покачав головой, пробормотал что-то непонятное, сжимая руль.

Чувствуя себя оттолкнутой, я сложила руки на коленях и уставилась в лобовое стекло, не решаясь снова взглянуть на него.

Мы не разговаривали до конца пути, только музыка из стерео прорезала густую тишину.

– Слушай, – наконец сказал Джонни, когда огни Баллилагина появились впереди. – То, что я рассказал тебе про операцию… Я бы ценил твою сдержанность.

Сдержанность?

Он смущен из-за травмы паха?

Он должен попробовать иметь бесполезного отца, чьи единственные таланты – спускать пособие на азартные игры и оставлять мою мать беременной, гуляя на стороне.

Раздраженная, я посмотрела на него:

– Кому я буду это рассказывать, Джонни?

– Твоим друзьям, – ответил он, а затем более тихо пробормотал: – Моим друзьям.

– Ну, я никому не скажу, – сказала я, раздраженно и обиженно. – Я не болтушка.

Он сжал руль, но не ответил.

Раздраженная внезапной формальностью его голоса, не говоря уже о том, что он последние пятнадцать минут меня игнорировал, я посмотрела на его профиль и проревела:

– Зачем мне вообще кому-то это рассказывать?

– За тем, – выдавил он, глядя на дорогу. – Я знаю, какие девчонки.

«Какие девчонки?»

Если он считает меня «такой же, как все», зачем тогда со мной разговаривал?

Зачем задавал вопросы, заставляя чувствовать себя комфортно?

Зачем вообще со мной связываться?

– Ты нелеп, – пробормотала я.

– Я осторожен, – спокойно поправил Джонни. – Мне не стоило ничего тебе говорить, это было невероятно безрассудно с моей стороны, а теперь я прошу тебя сделать мне одолжение и сохранить это в тайне. У меня здесь многое на кону, Шэннон, и если кто-то узнает, это может реально мне навредить. Больше, чем ты можешь себе представить.

Я сложила руки на груди. – Ладно.

– Ладно? – переспросил он настороженно.

– Да, – сухо ответила я, глядя вперед. – Ладно.

– Отлично. – Он тяжело выдохнул. – Спасибо. – Через несколько секунд добавил: – Я ценю это.

Тишина снова окутала нас – густая, тяжелая и невыносимая.

Я была в замешательстве из-за поворота событий.

Он играл со мной?

Это была игра?

Манипулируя моими эмоциями, создавая ложное ощущение безопасности и доброжелательности в школе?

Обещая дружбу, а затем внезапно забирая ее?

Это не в первый раз.

Я должна была это предвидеть и злилась на себя за то, что так легко опустила защиту.

Черт!

– Ты в порядке? – спросил он, нарушая тишину.

Я не отвечала.

Я слишком старалась не заплакать.

– Шэннон, я не… – начал Джонни, но замолчал. Он потер подбородок, затем опустил руку на руль. – Я не… – снова замялся, качнув головой. – Забудь.

Я не стала пытаться узнать, что он хотел сказать.

Я не хотела это слышать.

Отстранившись от источника моего замешательства – моего водителя – я сосредоточила все силы на том, чтобы игнорировать его и держать эмоции под контролем.

Если бы я могла сейчас выскочить из машины, я бы это сделала, но он был быстрым водителем, и я не хотела испытывать судьбу после прыжка.

– О чем думаешь? – наконец сказал Джонни, поворачивая налево на мою улицу.

Это был крутой подъем к дому с сотнями домов по обе стороны дороги, мой на самом верху.

Многие дома были заброшены, другие – в запустении, с неухоженными садами – мой в том числе. Сейчас мне было плевать на его мнение.

Я глянула на него с раздражением. – Хочешь знать, о чем я думаю?

Джонни посмотрел на меня косо, глаза полны жара и едва сдерживаемого раздражения, затем кивнул и вернулся к дороге.

– Ладно, – рявкнула я, сдерживая слезы, и рассказала, что думала. – Я думаю, ты параноишь насчет того, что кто-то узнает о твоей травме, потому что понимаешь, что тебе не стоило играть.

Слова вырвались из меня сами.

Но вместо того чтобы извиниться или забрать их, я продолжила, шокируя сама себя эмоциями в голосе:

– Я думаю, что ты отрицаешь процесс заживления, и я знаю, что тебе больно. Ты хромаешь в школе. Знаешь об этом? Всегда. Другие могут не замечать, а я вижу. И ты делаешь это все время! Так что, я думаю, ты играешь с телом в опасную игру, Джонни. И если бы твои врачи знали, как сильно тебе больно, они никогда не разрешили бы тебе играть.

– Я думаю, что это была ужасная ошибка – мне не следовало соглашаться на поездку с тобой. Я думаю, ты слишком резко реагировал сегодня. Я думаю, ты вел себя отвратительно. И я думаю, нам лучше больше не разговаривать.

Я глубоко вздохнула, грудь тяжело поднималась от напряжения.

Лицо горело, но я гордилась собой за откровенность.

Такой всплеск эмоций был редкостью для меня с кем-то вне семьи, но я была рада.

Судя по всему, это многое говорило о том, что я чувствовала себя достаточно комфортно рядом с этим мальчиком, чтобы взорваться, хотя мне было трудно понять свои ощущения.

Пока что я оставалась в замешательстве и разочаровании.

– Слушай, я ценю твою заботу, – наконец выдавил он, сделав паузу, прежде чем добавить, – по крайней мере, думаю, что это забота. Но это не нужно. Я справлюсь…

– Ты явно не справляешься, – перебила я.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! – взорвался он. – Я понимаю, что ты хочешь как лучше, но я знаю свое тело. Я знаю, что со мной.

– Конечно, не имею, – пробормотала я, повернувшись к окну. – Как все девчонки.

– Ты не знаешь, – продолжил он. – Ты не знаешь меня, Шэннон.

Силы меня покинули, и я выдохнула.

– Ты прав, Джонни, – прошептала я. – Я не знаю тебя.

– Перестань это делать! – рявкнул он, проводя рукой по волосам. – Черт.

– Что делать?

– Искажать мои слова, – ответил он сердито. – Не давать объясниться. Это подлость, и я не могу – черт! – он резко затормозил, чтобы объехать брошенный велосипед на дороге. – Черт возьми. Что с людьми? Разве дорога – место, чтобы бросать велосипед?

– Можешь меня здесь высадить, – спокойно сказала я, отстегивая ремень. – Я дойду сама.

Дверь была открыта, я уже выскочила из сиденья, прежде чем он успел ответить.

Хлопнув дверью, я открыла заднюю и полезла в груды мусора и грязной одежды за сумкой.

– Шэннон, подожди, не уходи…

– Пока, Джонни, – прошептала я, закрывая дверь и переходя на тротуар.

Я не обернулась, когда он опустил окно и трижды позвал меня по имени.

И не обернулась, когда он подъехал к тротуару, выбрав вместо этого путь через переулок, с опущенной головой и горечью сожаления на плечах.

ГЛАВА 18

Переступая грани и угасшие мечты

Джонни

Я был в ярости всю дорогу домой, едва мог сосредоточиться на дороге из-за злости.

Когда я наконец въехал во двор, все мое тело вибрировало от раздражения.

Она ушла от меня.

Я звал ее, а она просто ушла.

Я не привык к тому, что меня игнорируют или отталкивают, и это вовсе не было проявлением моей неуверенности.

Это была правда.

Прикосновение к ней было ошибкой.

Сделать это снова – ошибкой, которую я не мог позволить себе повторить.

Ей было пятнадцать лет.

Что, черт возьми, со мной было не так?

И это было ужасно, когда у нас были только пара разговоров, а теперь, после почти двух часов в машине с ней, я был в полном замешательстве.

Когда она задавала вопросы, они были глубже, чем обычная чепуха, которую мне обычно задают.

Это сбивало меня с толку.

Я не мог ее прочитать.

Я не мог понять, о чем она думает.

Она жила в одном из муниципальных кварталов города, в большом районе, который постоянно подвергался рейдам из-за наркотиков и был под прицелом полиции, и это заставляло меня тревожиться.

Как, черт возьми, кто-то вроде нее мог вырасти в таком месте?

Когда я остановился на своем обычном месте во дворе, настроение мое было мрачным, а раздражение зашкаливало.

Выключив двигатель, я сидел несколько минут, глядя в лобовое стекло, стараясь взять под контроль отвратительное чувство отчаяния, бурлящее внутри.

Опустив голову на руки, я схватил волосы и просто дернул их.

Сегодня я усвоил ценный урок: никогда не спрашивать девушку, о чем она думает, если ты не готов получить сильный удар по своему эго.

"Думаю, ты отрицаешь процесс своего выздоровления и знаю, что тебе больно. Думаю, ты играешь опасную игру со своим телом. И думаю, если бы твои врачи знали, насколько тебе на самом деле больно, они ни за что не разрешили бы тебе играть."

Ее слова преследовали меня.

Наверное, потому что она была права.

Черт возьми, как я ненавидел, что она права насчет моего тела.

Я был упрям, поэтому так болезненно реагировал, когда она раскусила мою чушь.

Но Шэннон меня не знала.

Она не имела ни малейшего представления о том, какое давление я испытываю.

Никто этого не понимал.

И уж точно не она.

И я абсолютно не хромал!

Боже мой!

Раздосадованный тем, что дал девушке столько места в своих мыслях, я быстро оттолкнул ее и сосредоточился на том, чтобы думать о ничем.

Когда я достаточно успокоился, я вышел из машины и захлопнул дверь, но тут же пожалел об этом, когда раздались громкие лаем крики.

Автоматические фонари во дворе включились, и я увидел двух золотистых ретриверов, мчащихся по газону, за ними медленнее следовал старый черный лабрадор.

– Извините, девчонки, – позвал я, и злость потихоньку улетучилась при виде собак. – Не хотел вас будить.

Засунув ключи в карман, я почесал Бонни и Капкейк за ушами, прежде чем направиться к старой лабрадорше.

Ей почти пятнадцать лет, шерсть вокруг глаз, носа и подбородка поседела. Она стала медлительной и скованной, но для меня она всегда была щенком и навсегда останется лучшим подарком на день рождения, который когда-либо получил трехлетний мальчик.

Сьюки забралась ко мне на руки, а потом опустилась мне на ногу, так радостно виляя хвостом, что спина дрожала.

– Привет, красавица, – опустившись на колени, я обнял ее. – Как моя девочка?

Она наградила меня облизыванием лица и попыткой подать лапу, несмотря на артрит.

Прижимая ее мордочку к своим рукам, я чесал ей уши и прижимал нос к ее носу. – Я скучал, да, скучал.

Боже, как я любил эту собаку.

Она была моей малышкой.

Мне было все равно, что говорили ребята или как они смеялись над ее именем.

Сьюки была моей, верной до последнего, и я обожал ее без меры.

Хорошо, что она не могла говорить, ведь старая девчонка знала обо мне больше, чем кто-либо другой на этой планете. Эти большие коричневые глаза всегда трогали меня, а маленькая седая бородка вокруг рта дергала сердце.

Я не понимал, как люди могут причинять боль животным, особенно собакам.

Они слишком хороши для нас.

Люди не заслуживают той любви и верности, которые дарят собаки.

Я любил собак.

Я доверял им.

В чем-то есть магия в том, как собака смотрит на тебя: ей все равно, знаменит ты или бездомный.

Главное, как ты обращаешься с ней. И как только она выбирает тебя своим человеком, у тебя на всю жизнь появляется верный друг.

Я не думал, что люди способны на такую заботу и преданность.

Бонни и Капкейк, расстроенные тем, что я не обращаю на них внимания, громко скулили и прыгали мне на спину.

Если бы не было так холодно и если бы я не был так устал, я бы пробежался с ними по газону, чтобы их утомить, но сил стоять на ногах едва хватало, поэтому я решил воздержаться.

Я уделил время всем трем, поглаживая их по животу, и особенно еще раз почесал уши Сьюки, прежде чем подняться и пойти внутрь.

Чемодан у задней двери подсказал мне, что мама дома.

Если бы я не увидел чемодан, я бы понял это по запаху тушеного мяса, доносящемуся из кухни.

Следуя за ароматом, я прошел через прачечную на кухню.

Там стояла мама у плиты.

Она стояла ко мне спиной, в одном из этих костюмов для работы, волосы собраны в красивый зажим – и выглядела как дома.

При виде ее с плеч упал груз.

Мама работала в лондонской модной компании, постоянно в разъездах, и я скучал по ней эти три недели, пока ее не было.

Не осознавал, насколько сильно, пока не увидел ее.

– Джонни! – закричала она, обернувшись с деревянной ложкой в руках. – Ты дома!

Она бросила ложку на стол, вытерла руки фартуком и ринулась ко мне. – Иди сюда, дай обниму тебя.

Я шагнул к ней на короткое объятие, которое растянулось на тридцать секунд.

– Мама, – я засмеялся, освобождаясь от ее «смертельного объятия». – Я все еще здесь, расслабься.

– Я так скучала, – она отступила, наблюдая за мной материнским взглядом. – Черт, ты вырос еще на фут.

– За три недели? – я поднял бровь.

– Не будь умником, – ответила она с мрачной улыбкой.

– Я всегда умный, – подмигнул я, поцеловав ее в щеку, и направился к тушеному мясу. – Умираю от голода.

– Ты вообще ел?

– Конечно.

– Как следует?

– Всегда.

– А как школа?

– Школа есть школа.

Она не спрашивала про регби. Всегда вопросы о школе, друзьях, домашке, моем дне и, боже, о моих чувствах.

Но никогда про регби.

Мама просто хотела, чтобы я знал, что заботится обо мне полностью, а не только о моем увлечении.

– А Джерард? – мама называла Гибси по имени. – Как он?

– Как всегда, – я зачерпнул себе тарелку. – Папа уже вернулся из Дублина?

Отец был адвокатом, довольно известным, и часто ездил между Корком и Дублином. Все зависело от клиента и серьезности дела.

– Он вернется не раньше середины марта, – сказала мама, присаживаясь напротив меня. – Я сегодня утром была в Дублине, пообедала с ним и потом поехала домой.

– Зачем ты это сделала? – я спросил, между кусками тушеного мяса. – Могла бы задержаться там пару дней.

– А как ты думаешь? – мама оперлась локтями на стол и улыбнулась. – Потому что я хотела увидеть своего малыша.

Я закатил глаза. – Я не малыш, мама.

– Ты всегда мой малыш, – ответила она. – И всегда будешь. Даже если вырастешь до двух метров семьдесят. Ты все равно мой Джонни.

Черт.

Что тут скажешь женщине такой?

Я оставил ложку, поднял тарелку ко рту и допил до последней капли, прежде чем поставить ее и с облегчением вздохнуть.

Никто не готовил так, как мама.

Не шефы в академии и не рестораны на вынос.

Она родила меня и знала, что мне нужно прямо сейчас.

– Вижу, твои манеры не улучшились, – мама фыркнула, делая строгое лицо.

– Не могу с собой справиться, – подмигнул я.

Я взял добавку и стоял у плиты, поглощая еду.

Сидеть не было смысла, когда можно съесть все и сразу.

– Как прошел осмотр на прошлой неделе? – спросила она. – Доктор Мерфи доволен, как ты восстанавливаешься?

Не знаю, потому что я не ходил…

Я пробурчал что-то невнятное, поглощая еду.

– А врачи из Академии? – настаивала она. – Они ведь не хотели, чтобы ты возвращался так скоро?

Опять бурчание.

Если бы я солгал, мама все равно бы все увидела.

Если бы сказал правду, она бы паниковала.

Любой исход – одно и то же: либо она кричит, что я не покажу ей «интимные места», либо звонит отцу и говорит, что мне нужна помощь, потому что я умираю от «гангрены полового органа» или чего-то еще ужасного.

Лучше избегать этой темы.

– Рад, что ты дома, – сказал я, – но пойду в свою комнату делать домашку. Пятый год меня убивает. Думаю, взять пару занятий по ирландскому.

Последнее я добавил для эффектности. На самом деле мне это не нужно – я не получал ниже «B» с третьего года.

Но уловка сработала: мама отвлеклась на учебу, а не на мою травму.

– Ладно, дорогой, – быстро сказала она, – я горжусь, что ты умеешь признавать проблемы. Я завтра позвоню и узнаю, что можно найти.

– Да, наверное, это хорошая идея, – кивнул я, зевнув.

– Ты выглядишь уставшим, дорогой, – заметила мама с сочувствием. – Ложись пораньше, я напишу записку для учителя.

– Спасибо, мама, – я поцеловал ее в щеку и поспешил уйти из кухни, чтобы она не вспомнила про свой вопрос.

– О, и пока я не забыла, – окликнула она, заставив меня остановиться на месте. – Я записала твою машину в сервис. Ближайшая свободная дата – через две недели в понедельник, так что я подвезу тебя в школу, а потом мы заберем машину.

– Ах, черт, – пробурчал я, обернувшись к ней в дверном проеме.

– Что?

– У меня каждый вечер на месяц вперед забронированы занятия с тренером в Академии, – выдохнув с раздражением, я потер лоб. – Мне нужна моя машина, мама. – Я посмотрел на нее с надеждой, а затем добавил: – Или ты хочешь подбросить меня и потом забрать из клиники? Или дать джип на время?

– Пропуск одного сеанса тебя не убьет, – спокойно ответила мама.

Нет, наверное, и правда не убило – если бы я не пропустил сегодняшний из-за Шэннон.

– К тому же, – продолжила мама, – я улетаю в Лондон на следующий день и хочу провести с тобой как можно больше времени, пока не уеду.

Да, я знал, что она так скажет.

Эта женщина всегда хотела проводить со мной время.

Черт.

– Финал лиги приближается, – возразил я, хотя знал, что это бесполезно. – Это важно для школы. Мне нужно быть в форме.

– А ты сейчас не в форме?

– Конечно, в форме.

– Тогда что за хромота?

Мой рот раскрылся от удивления. – Что?

– Твоя нога, – ответила она. – Ты не переносишь на нее вес.

Слова Шэннон из головы промелькнули, и я всплеснул руками. – Я не хромаю, черт возьми!

Мама уставилась на меня. – Следи за языком, Джонатан!

– Да у меня нет никакой хромоты, мама, – защитно отозвался я.

– Почему ты так остро реагируешь? – спокойно продолжила она. – Проблемы с тестикулой, милый? Ты можешь сказать, если что-то не так.

Я открыл рот, чтобы ответить, но быстро его закрыл.

Бессмысленно спорить с этой женщиной. Я не выиграю, а если продолжу настаивать, она сделает ту хитрую мамскую штуку, когда вынуждает тебя выдать информацию, не спрашивая.

Черт возьми.

– Спокойной ночи, мама, – пробормотал я и повернулся к выходу.

– Еще кое-что? – окликнула мама.

Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и обернулся. – Да?

– Кто она? – спросила она, улыбка играла на губах, а пальцем стучала по открытому на столе газетному листу.

Я нахмурился. – Кто «она»?

С широкой улыбкой она подняла газету и показала мне. – Вот она, – сказала мама, теперь полностью улыбаясь, постукивая ногтем по огромной цветной фотографии меня с Шэннон на игры на прошлой неделе.

– Газета местная или национальная?

– Национальная.

Черт. Мою. Жизнь.

– Отдай мне это, – рявкнул я, подойдя поближе, чтобы получше рассмотреть.

Вырывая газету из рук матери, я уставился на девушку, которая сводила меня с ума последние два месяца.

Черт возьми, она выглядела потрясающе; глаза широко раскрыты, улыбка на лице, когда я держал ее рядом с собой.

Ее каштановые волосы были распущены и развевались на ветру.

Верхушка ее головы едва доставала до моей подмышки – настолько она была маленькая.

И тут мое сердце пропустило удар, когда я прочитал подпись под фотографией.

«Джонатан Кавана, 17 лет, на фото с школьной подругой Шэннон Линч, празднуют победу колледжа Томмена над Килбегом в финале Кубка среди мужских школьных команд в прошлую пятницу. Капитан команды привел команду к пятой победе подряд и пополняя коллекцию трофеев, тем самым опровергая слухи о возможных травмах. Прекрасная школьница улыбается для камер, поздравляя Кавану с очередной победой. На вопрос о статусе их отношений Кавана вежливо отказался от комментариев, хотя говорят, что фотография говорит сама за себя…»