Текст книги "Влечение вечности"

Автор книги: Хлоя Гонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 9

Чами и Илас нарисовали для Каллы примитивную карту. Хоть она и уверяла, что запомнит маршрут, оказалось непросто объяснить на словах, как добраться до улицы Большого Фонтана кратчайшим путем, и две ее бывшие фрейлины принесли ручки и принялись набрасывать план улиц и отмечать толстым красным маркером, как ей следует идти.

Улица Большого Фонтана – излишне длинная, вечно оживленная, с кучей заведений, громоздящихся одно на другом, – пролегает у канала Жуби со стороны Саня, но в последние несколько лет вход на нее с обеих сторон загораживают доски и перекрещенные трубы, чтобы не прошла королевская гвардия. Иногда стражники все же врываются сюда с проверкой, но задача это изнурительная, ведь местные заново возводят баррикады всякий раз, когда их рушат. Простым людям, желающим попасть сюда, лучше сначала направиться в Эр, а потом вернуться в Сань по одному из мостов, который и приведет прямиком на середину улицы Большого Фонтана.

Калла расправляет карту, беглым взглядом окидывает метки и выбирает мост, ведущий в Эр. Ей следовало бы лучше ориентироваться в городе, но как-то неуютно разгуливать по улицам, если ты преступница, которую считают мертвой. И даже будучи принцессой, она никогда подолгу не бродила по этим переулкам одна. Ей известны крупные здания, финансовые районы, кварталы мясных лавок, она может даже назвать очаги преступности и места, где чаще всего бывает дворцовая стража. Но это совсем другое дело. Не то что почуять запах и услышать удар подошв о грязную землю, спрыгивая с моста в Эре, где граница между городами осязаема.

Калла медлит в начале переулка. По шее сразу же сбегают вниз мурашки. Там, где она стоит, последний тонкий луч заходящего солнца бьет ей прямо в глаза. В Эре всегда меньше шума. Но это не значит, что Эр – тихая гавань: просто вместо уличных торговцев здесь дельцы, вместо проституток на углах – школьные учителя, на ходу проверяющие сочинения и выставляющие оценки. Переулки мощеные, не настолько широкие, чтобы считаться улицами, как в провинции, но жителям Эра хватает места, чтобы разъезжать по ним на велосипедах, вместо того чтобы на каждом шагу огибать мусорные баки, как в Сане.

Калла смотрит вверх, прикрыв глаза сложенной козырьком ладонью. Солнце заходит, погружая Эр в сумерки. Ей всегда удавалось сразу улавливать любые изменения. И вот теперь все чувства настойчиво твердят ей, что за ней наблюдают. Ее ци взбудоражена – более чуткая, чем ее уши, более восприимчивая к прикосновениям, чем любой участок кожи. И когда из электрического щитка на стене вдруг вырывается искра, Калла выхватывает меч и принимает боевую стойку еще до того, как из конца переулка навстречу ей вылетает размытый вихрь.

В груди неприятно колет, потом начинается тошнота. Калла чуть не ахает вслух. Эти ощущения она не испытывала уже много лет. Они пропадают так же быстро, как и возникли, но она ни на миг не сомневается, что кто-то только что пытался вселиться в нее.

Но не сумел. И никогда не сумеет.

Калла готова. Размытый вихрь все ближе, мчится, склонившись вперед всем телом, и в надвигающейся темноте невозможно различить ни единой черты. И не надо: едва дождавшись, когда они сблизятся, Калла отталкивается ногой от стены переулка и делает переворот в воздухе, избежав столкновения, и приземляется позади неизвестного. Она не оборачивается, чтобы увидеть его, и не тянет шею, просто знает. Удар ее меча обрушивается на противника сзади – сначала на шею, потом на спину – еще до того, как она успевает опуститься на землю.

Подошвы ее ботинок тяжело ударяются о грязь. Она с силой выдергивает меч из тела противника. Тот падает.

Но… ее клинок выходит из раны чистым.

Калла недоуменно моргает. Простертая у ее ног фигура не шевелится. Калла ждет, насторожившись на случай уловки. Почти минута проходит, прежде чем она короткими шагами приближается к телу, рискнув осмотреть его. Затаив дыхание, она хватает убитого за одежду и поворачивает к себе лицом, еще недавно прижатым к земле.

– Какого хрена?

Глаза у него белые: ни радужки, ни цвета. Это пустой сосуд.

Калла упирается ладонями в свои колени. Как такое возможно? Вспышки она не видела. Рядом не было тех, в кого нападающий мог бы перескочить. В голове возникает предупреждение Августа о шпионах из Сыца, но это предположение выглядит таким нелепым, что она его даже не рассматривает. Сыцани что, изобрели новый способ перескока? В тела, не находящиеся даже в пределах видимости? Причем так, чтобы не выдавать себя вспышкой ци?

Потрясенная, она только и может что отступить на несколько шагов, подхватить оброненную карту и улизнуть прочь, оставив обескровленный сосуд в переулке. Кто-нибудь наверняка найдет его и заберет. На свете существует мало того, что способно поразить Каллу, однако пустой сосуд, в котором еще присутствовала ци, когда он ринулся на нее несколько секунд назад, но опустевший, пока она вонзала меч ему в шею, занимает одно из первых мест в ее списке невообразимых зрелищ, недоступных пониманию.

– Абстрагируйся, – приказывает себе Калла. Она оглядывает стены, щурясь, чтобы прочесть уличные указатели. Шум канала Жуби слабеет, значит, она направляется не в ту сторону. Она поворачивается и идет на звук обратно к мостам. – Сосредоточься на деле, которым сейчас занята.

Вообще-то она не уверена в том, в делах какого рода подразумеваются непродуманные нападения вероятного сыцанского шпиона. В Сань-Эре слишком много народу, чтобы атаку, которой подверглась именно она, считать случайностью. Или же охотились за любым участником игр, какой попадется? Или за принцессой Каллой Толэйми? Она знает, в некоторых кругах Сань-Эра убеждены, что она жива, но вряд ли эти слухи распространились за пределы Талиня.

Калла доходит до моста, ведет пальцами по пыльным ограждениям. Вклинивается в стайки горожан, собравшихся на узком каменном мосту, и лавирует между ними, не обращает внимания на лотки с пельменями и продавцов сумок, разложивших свой товар на большом красном ковре. Едва сойдя с моста на большую улицу, она понимает, что прибыла туда, куда следует. Компания мужчин средних лет сидит на корточках возле одной двери и так дымит, что их окружает заметное серое облако. Пока они заняты шумным разговором, Калла обходит их и шмыгает в двери «Снегопада», главного борделя улицы Большого Фонтана.

«Снегопад». Назван в честь слепящей белизны, укрывающей провинции в холодное время года. Сань-Эр не видел снега уже несколько веков, от этого название выглядит еще экзотичнее.

Внутри атмосферу столпотворения нагнетают низкие басы музыки. Синие и неоново-розовые огни с произвольными интервалами озаряют стены, потом гаснут, на секунды погружая все вокруг в полную темноту. Калла прячет меч за спину, прикрыв ножны плащом. Она уже заметила лестницу, ведущую вверх, на остальные этажи того же здания, но подняться по ней не спешит. Как только ее кто-нибудь заметит и сдаст, Антон Макуса сбежит, и она его потеряет. Но когда-то она как-никак была принцессой, она умеет разбираться в людях и видит, что бармены и танцовщицы начали поглядывать на нее, едва она вошла. Никто из них и говорить с ней не станет, если она спросит про Макуса и где его найти, но если она не будет выделяться поведением, ее перестанут замечать как очередную странную посетительницу и даже не подумают ей препятствовать. И тогда, наверное, она сможет разузнать про жилье Макуса, собрать больше сведений о нем. Только сначала надо убедиться, что ее ни в чем не подозревают.

Калла смотрит вниз, на свое запястье. Даже если бы браслет по-прежнему был при ней, он указал бы на присутствие другого игрока, только если бы как раз в это время пришел сигнал местонахождения. А без этого пинга нет никакой надежды узнать, какое лицо теперь носит Антон Макуса. В этом и заключается вся прелесть игр короля Каса, причина, по которой цивилы так прочно приклеиваются к телеэкранам каждый вечер, старательно тянут шеи, с разинутым ртом глазея на живых игроков, несмотря на всю опасность задерживаться рядом с теми, кто бьется насмерть. Когда игроки могут в любой момент совершить перескок, никому не под силу самому, без всякой помощи, выследить противников и перерезать их одного за другим. Многое зависит от удачи и отслеживания браслетов.

Стрелки старинных аналоговых часов на стене подползают к семи вечера. Калла с силой прижимает к губам костяшки согнутых пальцев и размышляет. На этом этапе игр дворец пока не пытается подгонять их; ежедневно их пингуют один раз, максимум два, и всегда в дневное время, когда в центре наблюдения достаточно персонала. Браслет каждого игрока должен был сегодня уже сработать один раз, но еще не настолько поздно, чтобы полностью исключить вероятность второго пинга или возвращаться домой на отдых. Если рассуждать логически, Антона Макуса не должно быть дома. Или он где-то в Сань-Эре, или…

Взгляд Каллы цепляется за отдельный столик в углу. Какой-то мужчина сидит над своим планшетом, растопырив пальцы, и шевелит губами, говоря сам с собой. Если другие посетители борделя не сводят глаз с извивающихся тел на сцене, этот сосредоточен на своей работе и лишь время от времени устремляет взгляд вдаль, будто может разглядеть в дыму нечто такое, чего больше не видит никто.

…или же Антон Макуса будет здесь, достаточно близко к своему дому, чтобы уйти отдыхать, как только пройдет время второго пинга, но при этом в общественном месте с его преимуществами – на случай, если браслет все же сработает во второй раз.

Калла сует руку под плащ, рвет на себе рубашку и продолжает наблюдать за незнакомцем. Официантка ставит перед ним стакан, он благодарит ее так, будто они давно знакомы. Лоскут ткани в руках Каллы легко рвется.

– Можно позаимствовать?

Когда эта же официантка проходит мимо Каллы, та, не дожидаясь ответа, хватает зазубренный нож для стейка с ее грязного подноса. Официантка озадаченно поднимает бровь, но не возражает. Она уходит в сторону кухни, Калла быстро вытирает нож дочиста и прячет его в лоскуте.

Ее пульс нарастает до размеренного стука, звучит в ритме музыки «Снегопада», в которой преобладают басы. Она направляется к отдельному столику в углу. В руке она держит нож – таким образом, что кажется, будто она комкает носовой платок.

Улыбаясь, она садится к незнакомцу на колени. Тот вскидывает голову, темная челка падает ему на глаза. Черные глаза, отражающие неоновые сполохи вокруг них. Почти сразу он отвечает ей усмешкой, обхватив ее за бедра.

Тогда она наклоняется, приближает губы к его уху и вдавливает кончик ножа ему в шею.

– Привет, Макуса, – шепчет она и чувствует, как под зазубренным лезвием поддается кожа. – Я хочу получить обратно свой браслет.

Антон Макуса под весом ее тела замирает, на лице отражается потрясение. Кровь струится по ключице, пачкая белую рубашку.

– Ладно, – говорит он. Ей приходится напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь музыку. – Он у меня в кармане. Тебе придется немного приподняться.

Калла этого не делает. Только перекидывает волосы через плечо и смещается телом влево.

– Медленно.

– Я и так медленно, – возражает Антон, запуская руку в карман. И замирает. В ту же секунду Калла понимает: он что-то задумал.

– Не смей… – Она вдавливает нож на полдюйма ему в горло, он выхватывает несколько предметов из кармана и швыряет их через весь зал. Пока Калла шипит, обдавая его грязной бранью, ее ослепляет вспышка. Она резко оборачивается. Светящаяся дуга упирается в тело другого мужчины в дальнем углу, который подхватывает брошенные предметы и бежит вверх по лестнице.

– Зажми рану, – велит Калла мужчине с планшетом, который уже начинает приходить в себя. Она убирает нож, прижимает скомканный лоскут ткани к его горлу. Теперь его глаза нефритово-зеленые, он потрясенно моргает, а Калла вскакивает с его колен и бросается к лестнице, чудом избежав столкновения с официанткой.

На втором этаже Калла останавливается и прислушивается, чтобы определить, с какой стороны слышны шаги Антона. У нее нет ни малейшего желания идти наугад и попасть в ловушку, поэтому она обнажает меч, приближаясь к третьему этажу и ориентируясь по звуку, а не по движению. Здесь нет места для маневров: и без того узкая лестничная клетка заставлена перевернутыми картотечными шкафами и сломанными полками, задвинутыми по углам. Краска на стенах облупилась так, что ошметками усеян весь пол.

Дверь одной из квартир на третьем этаже распахнута настежь, свет внутри тусклый. Калла поудобнее перехватывает меч и осторожно входит. Минует ободранный диван, затем миниатюрный кухонный закуток. Спальня слева от нее – тесная, как шкаф, загроможденная вещами.

Антон прячется в квартире. Калла чувствует присутствие, с уверенностью ощущает, что чья-то ци находится на расстоянии перескока.

Она входит в спальню. И дверь с грохотом закрывается за ней, оставив в кромешной темноте.

– Эй!

– Подожди! Выслушай меня, выслушай меня! – кричит Антон из-за двери.

Калла дергает за дверную ручку, та не поддается. Заперто. Какой псих додумался поставить в спальне дверь, запирающуюся снаружи?

– Я тебя выслушаю, – жизнерадостно заявляет Калла. Она пронзает мечом дверь, и Антон взвизгивает, застигнутый врасплох клинком, прошедшим дверь насквозь. – Выслушаю твои мольбы, когда насажу тебя на…

– Принцесса, я могу тебе помочь.

Калла умолкает. Не то чтобы упоминание титула застает ее врасплох, но все-таки звучит странно.

– Ты меня узнал? Мы же никогда раньше не встречались.

– А ты откуда знаешь мое имя, принцесса Калла? Вот и я тоже навел справки.

Досада и лесть сошлись в схватке за власть над ее ответом. Судя по голосу, Антон гордится своим открытием; и если он после их встречи сложил из подробностей целую картину, значит, он способен подмечать детали, которые остальные жители Сань-Эра упускали долгие пять лет.

Калла выдергивает меч из двери и осматривает лезвие.

– Может, стоило хотя бы угостить меня ужином, прежде чем подстраивать ловушку у себя в спальне?

– Калла… можно называть тебя Каллой? – не обращая внимания на ее издевку, он, судя по голосу, придвигается ближе к двери. – Ты и я – наиболее вероятные победители этих игр. У меня есть предложение.

– Да ну?

Он откашливается.

– Мы объединимся. Разделаемся с остальными и быстрее доберемся до финала.

Внутри у нее мгновенно и жарко вспыхивает гнев. Вырвавшийся смех больше похож на лай.

– Это так свойственно дворцовому отродью – считать, что сжульничать в играх проще простого.

– А при чем тут жульничество? – возражает Антон. – Совместные действия не запрещены правилами.

На самом деле правил в этих играх, по сути, дела нет. Игроки могут идти к цели как пожелают, но сама мысль о совместных действиях нелепа, прежде всего потому, что сотрудничество требует доверия, а доверие в Сань-Эре означает смерть.

– Ты роешь себе яму. – Калла прислоняет меч к стене, где уже есть выбоина. – Как только у дворца появится повод для дисквалификации, избавятся разом от нас обоих.

На минуту по другую сторону двери становится тихо. Потом слышится:

– Принцесса, причина избавиться от нас обоих у них уже есть. Но мы же не доставляем им хлопот – напротив, обеспечиваем зрелище, которого они жаждут. Это выгодный обмен, чтобы позволить нам остаться на вершине.

Калла поджимает губы. Преступница и изгнанник, объединившиеся как союзники, – чуть ли не уморительная мысль. Но в одном он прав: их сотрудничество привлечет внимание к новостям своей явной зрелищной ценностью. Если в остальном они будут следовать правилам и не разглашать свои личности, король Каса может такое позволить.

– Зачем ты так торопишься добраться до финала? – напрямик спрашивает Калла. – Тебе настолько к спеху?

– Да, – без тени колебания отвечает Антон. – Я нетерпелив, мне надоело смотреть, как игры развиваются еле-еле.

Игры идут всего несколько дней. В предыдущие годы некоторые раунды длились месяцами. Любопытствуя, Калла оборачивается и начинает разглядывать спальню Антона Макуса. Глаза уже привыкли к темноте настолько, чтобы различить картины на стенах и бумаги на письменном столе. Он сам запер ее здесь. Значит, себя ему и винить за то, что она пороется в его вещах.

– По твоей логике, до Цзюэдоу мы дойдем как пара финалистов, – рассуждает она, подходя к шкафу и рассеянно перебирая висящие в нем рубашки. Игры открываются Дацюнем и заканчиваются Цзюэдоу, обе церемонии проводятся в колизее. Каждый год Цзюэдоу превращается в целое действо, колизей стоит ярко освещенный, как настоящая арена, в лучах прожекторов появляются два последних игрока и сражаются, пока один из них не умрет. – Но ведь только один из нас сможет победить.

– Боишься не справиться со мной, принцесса?

Калла снова хватает меч, поворачивается к двери и пронзает ее вторично. Антон чертыхается в голос.

– Слушай, – продолжает он, и на этот раз тон у него резковатый. Хоть он и не видит ее, Калла улыбается, наконец распробовав происходящее на вкус. В этом голосе слышится жесткость, свирепость, отточенная до состояния оружия. Вот это уже похоже на потенциального победителя игр. – Ты же видела, сколько у меня киллов. Знаешь мои способности к перескоку. И понимаешь, что я – ценное приобретение, которое полезно иметь на своей стороне. Мы можем действовать сообща, а в конце разорвать союз. Но только в самом конце.

Книга на тумбочке у его кровати привлекает внимание Каллы. Она наклоняется к ней, листает, поворачивает первую страницу под таким углом, чтобы на нее падал свет из окна, и видит снимок мальчика и девочки с одинаковыми черными глазами. Мальчик выглядит незнакомо, но это, должно быть, родное тело Антона, сфотографированного еще до того, как Дворец Земли отправил его в изгнание. Худые плечи и взлохмаченные волосы ему подходят. Антону Макуса от рождения досталась чуть небрежная красота, высокий рост, но вместе с ним и вечная сутулость, и безупречные черты лица, правильность которых затмевают сильно нахмуренные брови.

А вот девочку рядом с ним Калла узнает мгновенно. Ее нос-кнопку и тщательно расчесанные волосы. Ее расчетливую улыбку и постоянное стремление что-то замышлять.

Быстрым движением Калла захлопывает книгу.

– А если накануне финальной битвы ты всадишь нож мне в спину? – спрашивает она, спохватившись прежде, чем он замечает паузу в разговоре.

– С какой стати? – возражает Антон. – Я тоже видел, сколько на твоем счету убитых. Твой браслет у меня уже очень давно, так что время, когда его должны были отключить, прошло. У тебя есть какое-то преимущество, и я хочу в долю. Можно уже открыть дверь? Все еще собираешься насадить меня на меч?

– Со временем – да, – бормочет Калла. Едва она успевает поправить вещи на тумбочке, чтобы казалось, будто она их не трогала, дверь открывается, входит Антон Макуса. Вместе с ним в спальню вливается и свет из гостиной, придавая его фигуре особую, неестественную внушительность.

– Я ведь не ошибся, да? – спрашивает Антон. – В играх у тебя есть преимущество. Какое? Подготовка к революции? Заговор с иностранным финансированием?

Вместо того чтобы ответить ему, Калла заявляет:

– Ладно. Я объединюсь с тобой, – она стреляет взглядом в сторону книги, – на моих условиях.

Антон кидает ей что-то. Выбросив руку, Калла хватает на лету свой браслет.

– И каковы же твои условия?

В ответ он получает лишь сценический воздушный поцелуй. Калла застегивает браслет на запястье, вбрасывает меч в ножны. Она знает, что должна быть осторожна, но сейчас он на нее не нападет. Только не после этого разговора.

– Заскочу, когда буду знать. – Она обходит вокруг него и направляется к двери. – А пока не путайся под ногами.

Антон не пытается удержать ее. Может, застигнут врасплох, а может, и нет. Калла, пожалуй, совершает ошибку, не воспользовавшись шансом прикончить его. Стоит ему запеть по-другому и хотя бы словом обмолвиться о ней дворцу, тогда в городах-близнецах поймут, что преступница-принцесса Эра жива, и пустятся в погоню.

Торопливо выходя из здания, Калла грызет ноготь. Ее ботинок расплескивает лужу, она резко сворачивает в сторону, чтобы не столкнуться со старухой, которая тащит ведро, до краев полное воды из общественного крана. Бесспорно, Калле было бы кстати удвоить количество киллов и ускориться, всеми способами приближая момент, когда она снесет голову королю Каса. Но для этого придется довериться Антону Макуса и надеяться, что он будет держать язык за зубами и не проболтается о том, кто она такая. И единственное, на что она делает ставку, – на то, что он просто обязан ненавидеть короля Каса так же яростно, как ненавидит она.

Потому что девочка на том снимке – Отта Авиа, сводная сестра принца Августа.

Бывшая возлюбленная Антона, которая теперь все равно что мертва, и все из-за короля Каса.

* * *

Помпи уходит с работы ровно в девять, покидая центр безопасности с сумкой через плечо и папкой, прижатой к груди. Ее каблуки сначала цокают по плитам дворцовых полов, а потом, когда она выходит через боковую дверь, отдаются гулким эхом в ночи. Вскоре ее шаги заглушает гул базарной площади.

Через Сань она движется привычным маршрутом. Но идет не домой. Надев на руку браслет, она лавирует переулками, пока не выходит к Пещерному Храму.

– Известно ли тебе, что для новичка ты слишком уж самоуверенна? – приветствует ее голос, когда она шагает в дверь. На сегодня храм уже закрыт, зал пуст, если не считать одинокой фигуры впереди. Помпи направляется к этому человеку семенящими шажками – движения сковывает юбка-карандаш.

– Наверное, тебе еще никогда не попадалось новичков, пользы от которых было бы так же много, – непринужденно отзывается Помпи. И бросает папку на скамью. Из папки выскальзывают бумаги – карты, испещренные карандашными пометками и обозначающие передвижения игроков по городу. – Как продвигаются у нас дела? Хорошо?

Во-Я не сразу отвечает ей. Не сводя глаз с бумаг, он издает невнятный возглас. Их окружают стены Пещерного Храма – одной из множества точек по всему городу, составляющих сеть Сообществ Полумесяца. Каждый храм функционирует автономно, с единственным священнослужителем во главе. Власть в стенах Пещерного Храма сосредоточена в руках Во-Я, однако «полумесяцы» отказываются от ступеней иерархии выше этой, предпочитая добиваться, чтобы отдельные группировки договаривались между собой. Каждый храм ведет дела и вербует людей на своей территории Сань-Эра; если какая-то улица попадает в сферу влияния сразу двух группировок, их члены встречаются, чтобы обмениваться информацией и решать, кому что достанется.

Насилие приберегают для чужаков. После того как «полумесяц» приносит присягу, остальные «полумесяцы» принимают его как родного.

– Смотря про что ты спрашиваешь, – наконец отзывается Во-Я. – Про убийства? Они прошли успешно. Про то, удалось ли выдать их за дело рук сыцанских лазутчиков? Ну, могло быть и лучше. Про подрыв режима короля Каса и старания ввергнуть Сань-Эра в хаос анархии? – Он возводит к потолку прищуренные оранжевые глаза. – Никто в храме не может толком понять, каким образом мы добьемся успеха, если нам противостоит вся гвардия, и не только.

Помпи улыбается. Порой она чувствует себя тысячелетней, как древнее божество, дремлющее в ожидании, когда наступит ее время. Ее мать говорила, что это нарциссизм, но кто в итоге пришелся ко двору? Храм отзывается на нее, он шептался с ней и побуждал стать во главе, как только она вошла. Она несет знание, которого никто прежде не видел – по крайней мере здесь, а ведь именно здесь оно нужнее всего. В самых мрачных ущельях Сань-Эра, где валюта, которая пользуется наибольшим спросом, – это право собственности на самого себя. Жизнь не имеет смысла, если тебя могут отключить в любой момент, вышвырнув прочь сознание только потому, что в твое тело вторглась более сильная личность.

– Недавно кое-кто научил меня одной удивительной вещи, – говорит Помпи.

Во-Я поднимает бровь. Одна половина брови сбрита, другая выкрашена в белый цвет.

– М-м?

Некогда Талинь верил в богов. Но современный Сань-Эр поклоняется технике и производительности труда, домашние алтари превратились просто в эстетические элементы, и ритуалы поклонения в городах-близнецах проводят лишь храмы. Сообщества Полумесяца верят, что перескок – дар, который нельзя принимать как должное. Что боги даровали людям эту способность, а у богов есть любимцы, к которым они прислушиваются, а обращения остальных не замечают. Те, кто возносит молитвы правильно, получают в награду успешное владение собой и могут даже творить чудеса, когда дело доходит до перескоков.

Помпи знает, как надо молиться. Под воротником у нее скрыты две параллельные черты, толсто нарисованные поперек груди засохшей кровью.

Это не ее кровь. Молитв недостаточно. Теперь она также знает, как приносить жертвы.

– Хочешь посмотреть?

Помпи выбрасывает ладонь вперед. От этого движения Во-Я отлетает и ударяется спиной о стену храма; удар так силен, что от него с треском ломаются все палочки благовоний, расставленные поблизости. Статуэтки и свитки с изображением богов тоже содрогаются, словно признавая силу одного из них.

Ее ци пульсирует у нее в крови. Она чувствует ее – каждую частицу своего внутреннего духа, который сливается с ее телом, сливается с материальным миром. Именно так, как и должно быть. Это и есть сила, которой ей следовало обладать всегда.

– Ну, каково? – спрашивает Помпи.