Текст книги "Влечение вечности"

Автор книги: Хлоя Гонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Глава 25

На базарную площадь, находящуюся в колизее Саня, Калла попадает впервые за последние пять лет, и нельзя сказать, чтобы она соскучилась по этому месту. Первым делом ей в нос ударяет вонь рыбы: выпотрошенной, вымоченной в рассоле и разложенной рядами у самого входа. Калла натягивает повыше на нос маску, как только входит, чтобы прикрыть лицо от камер наблюдения, которые в колизее повсюду, и уберечь ноздри от едкого запаха.

Ровно полдень. В небе плотные тучи, но базарная площадь прямо-таки омыта светом, так что Калла вынуждена держать глаза слегка прищуренными. Она не привыкла к ничем не заслоненному свету, свободно достигающему земли, благодаря которому она отчетливо видит, куда ступает, а не строит догадки. Странно созерцать собственные ноги вместо того, чтобы прислушиваться к бьющемуся пульсу города, ступать туда, куда подскажет его шум, доверяться городским буграм и впадинам.

Калла притормаживает. Проверяет браслет. Пингов пока не было, но она не знает, случайно это или же Август решил дать им паузу, когда она попросила о встрече.

– Попробуешь?

Голос раздается на удивление близко, Калла вздрагивает и оглядывается через плечо. Какая-то пожилая женщина стоит к ней вплотную, чего Калла не выносит, но прежде чем схватиться за оружие, она успевает бросить взгляд на ее руки. На них нет ни браслета, ни татуировок, в руках нет оружия. Калла успокаивается. Женщина, рукава которой засучены выше локтя и пальцы припорошены мукой, берет Каллу за запястье, видимо принимая ее молчание за знак согласия.

– У нас тут чего только нет, вся вкуснятина, какую пожелаешь, – продолжает незнакомка и тянет ее к прилавку. Но ей мало просто подвести Каллу поближе: взяв за плечи, она побуждает покупательницу наклониться и понюхать товар. – И лепешки самые разные, и няньгао – пирог из клейкого риса…

– Да-да, я возьму немного, – перебивает Калла, кивая на прямоугольный пирог, лежащий перед женщиной. Она уже не помнит, когда в последний раз ела такой. Во Дворце Неба их считали слишком простонародными. Зато в провинции часто можно увидеть, как эти дешевые лакомства вывозят на тележке на деревенскую площадь и старик-лавочник режет их на аккуратные прямоугольные порции куском бечевки. Ножом няньгао не разрежешь. Лезвие будет вихляться во все стороны, скользить по студенистому верху пирога, и одни куски получатся крупными, а другие – на один укус. Вот и берут жесткую бечевку.

Женщина торопливо обходит вокруг прилавка и туго натягивает бечевку. Уверенно и твердо она разрезает пирог на шестнадцать кусков, отделяя от остальных каждый отрезанный, дрожащий и поблескивающий при свете лампочек над прилавком. Пока она заворачивает один из кусков няньгао в салфетку, Калла достает из кармана пригоршню монет и передает их хозяйке прилавка, а та как раз протягивает ей лакомство.

Калла берет его. А женщина вдруг застывает на месте.

– С тобой… – Калла смотрит на монеты в своей ладони, – все хорошо? Может, это стоит дороже? У меня есть еще, подожди…

Она ссыпает монеты в уже подставленную ладонь женщины и снова лезет в карман. Наконец опомнившись, женщина отводит седую прядь со лба и уверяет:

– Нет-нет, этого хватит. Даже слишком много.

Ах вот как? Значит, цены на этом рынке и впрямь резко снизились. Калла старается не носить в карманах слишком много наличных.

А женщина, не сводя глаз с монет, разражается слезами.

– Ну что ты, не надо, – мягко упрекает Калла, переминаясь рядом. – А будешь плакать, придется мне выложить все, что найдется в карманах, и думаешь, покупатели обрадуются, если ты станешь оплакивать каждый кусок пирога?

Следующий всхлип женщины вдруг перерастает в хохот, она вытирает глаза. За ее спиной торопится парнишка в толстых перчатках, удерживая в руках какую-то извивающуюся живность, проходит мимо, не обращая на них внимания, – движется наперерез к своему прилавку. Несколько секунд спустя тем же путем шагает другой подросток с охапкой проводов и экранов, но, как и первого, дела других продавцов его не касаются, даже если продавщица вся в слезах, и он удаляется, не бросив на нее ни единого лишнего взгляда.

– Ты уж меня прости, – шмыгает носом женщина. – Завтра мы закрываем торговлю, так что жить нам скоро будет не на что.

Калла моргает.

– Закрываете? – повторяет она эхом. Ее взгляд скользит по прилавкам резчиков металла, сборщиков различных устройств и поваров, которые лепят баоцзы. – Почему?

Еще один хлюп носом. Но женщина хотя бы уже не плачет.

– Да просто… не буду докучать тебе подробностями, но Совет принял новые правила. И сборы повысил, и разные строгости ввел. Выживают нас отсюда, это уж как пить дать. Хотят площадь расчистить, отделаться от мелких лавочников, чтобы было куда посадить своих людей. И разве кто их в этом обвинит?

Я, мысленно откликается Калла. Не бойся, обязательно так и сделаю.

Со стороны соседнего прилавка вдруг слышится грохот, Калла рывком оборачивается. Грохотала какая-то упавшая подставка, но взгляд Каллы цепляется за стоящего неподалеку человека. Лицо незнакомое, зато хорошо знакомы черные глаза на нем и холодный пристальный взгляд. Принц Август поднял шум, чтобы Калла его заметила. Не дожидаясь подтверждения, что его узнали, Август поворачивается и идет прочь.

Выругавшись сквозь зубы, Калла откусывает чуть ли не половину только что купленного няньгао. Потом вытирает руку, выгребает из кармана остатки монет и выкладывает их на прилавок.

– Возьми, они тебе нужнее, чем мне. – И добавляет: – И не вздумай больше лить слезы. Сейчас же втяни их обратно.

Женщина лишь кивает, крепясь изо всех сил, чтобы вести себя, как велено. Калла машет ей рукой и теряется в толпе, уходя следом за Августом. Ей приходится отрицательно качать головой в ответ на попытки других продавцов зазвать ее к себе, но она то и дело сбивается с шага, гадая, неужели их истории похожи на только что услышанную. Сотни человек на рассвете раскладывают здесь свой товар и убирают его не раньше, чем когда совсем поредеют толпы покупателей. Людские потоки на базарной площади никогда не иссякают полностью, она пустеет лишь настолько, что недосып не стоит выручки. Торговцев здесь сотни, и все зависят от решения, которое дворец сочтет нужным принять. Как и еще тысячи, рассеянные по этажам строений Сань-Эра.

Калла поднимает голову. Башни дворца выше любых зданий Саня, они нависают над рыночными ларьками и прилавками, словно зловещие сторожевые вышки. Позолоченные плитки и полированные деревянные завитки вторгаются в стены колизея, придавая Дворцу Единства вид чуда, возникшего из безобразнейшей расселины. На ближайшем балконе какое-то движение. Кто-то – вероятнее всего, Галипэй – затаился в тронном зале, приглядывая за Августом.

Калла останавливается рядом с кузеном, изучающим разложенные газеты. Ассортимент скуден. Бумажные издания устаревают, теряют былую популярность с тех пор, как телевизоры стали более доступными, и даже те, кому телевизор не по карману, предпочтет постоять у какой-нибудь парикмахерской и послушать включенные там новости, а не читать газету.

– Итак, – начинает Август. Он бросает в ее сторону быстрый взгляд, затем снова смотрит на газеты. Медленно берет одну и делает вид, что читает. – Лучше бы тебе сказать о чем-нибудь хорошем.

Облака в небе расходятся, пропуская яркий луч солнца. Калла заметно морщится и, чтобы выиграть время, поднимает голову, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит она. Бесполезно ходить вокруг да около, ведь Август уже знает: ей что-то надо от него. – Я тут подумала, что может быть и другой способ осуществить наш план.

Август круто поворачивается к ней. Один резкий и точный поворот, и он уже стоит к ней лицом, газета шуршит у него в руках.

– Что, прости?

– Я… – Калла делает паузу. В эту секунду каждый вариант ее замысла кажется ей самой абсурдным, каждое предложение застревает в горле и леденеет у нее на языке. Пот скатывается по спине, скапливается на пояснице, и рубашка сильнее липнет к телу с каждым толчком в спину, полученным от проходящей за ней толпы.

Разреши мне сберечь его, хочется сказать ей. Пусть у меня будет хоть что-то.

Она до сих пор ощущает прикосновение губ Антона, поцеловавшего ее на прощание перед тем, как она покинула крышу. Чувствует, как щемит сердце, как в дальнем углу разума толкаются настойчивые мысли, когда она смотрит на него, понимая, что вариантов дальнейшего развития событий не так уж много. Он не сводил с нее глаз так самозабвенно, словно все сказанное ею обретет форму просто потому, что она произнесла эти слова. В том, что она заслуживает такой награды, она не уверена. И если до этого дойдет, если их конечная цель потребует пожертвовать всем, отважится ли она?

– У меня другое предложение насчет того, как разделаться с Каса, – наконец находит слова Калла и судорожно сглатывает. – Если я выйду из игры, то смогу нанести удар во время Цзюэдоу. Он будет в тронном зале. Мне понадобится только, чтобы ты меня впустил.

Август хмурится.

– Это совершенно ни к чему, – заявляет он. – Мало того, это означает напрашиваться на неприятности там, где они не нужны. Действуй по изначальному плану. Дождись, когда твою победу признают официально, и во время приема во дворце нанеси удар.

Пока Калла подыскивает ответ, какой-то покупатель вдруг задевает ее руку, привлекая внимание. Она недовольно оборачивается к нему, встречается взглядом с двумя идущими неподалеку девушками, обе они при виде Каллы застывают как вкопанные. Калла сразу же отворачивается, готовая забыть об этой встрече, но тут отчетливо слышит шепот одной из девушек:

– Это что, Пятьдесят Седьмая? Та самая, которая не перескакивает?

Калла снова поворачивается к ним. Девушки идут дальше, но разговор не прекращают и даже не понижают голос, будто предмет их обсуждений не находится совсем рядом, в нескольких шагах.

– Кто это с ней? Восемьдесят Шестой?

– Наверное. Но как жаль, что в конце концов им, скорее всего, придется драться друг с другом.

Девушки скрываются в толпе, направляясь в глубину торговых рядов. Калла незаметно переводит дыхание. Порой она забывает, что игры показывают по телевизору и что она живет, пусть даже в размытой, составленной из мутных квадратиков форме, на каждом телеэкране по всему Сань-Эру ради развлечения зрителей. И пока она истекает кровью, сражается и рискует жизнью, лишь бы проникнуть во дворец, все остальные в городах-близнецах видят лишь игру. Либо она покажет себя отличным бойцом и завоюет победу, либо умрет под их аплодисменты и восторженные крики.

– Ты меня не слушаешь, – осторожно говорит Калла, с трудом выталкивая слова между зубами, когда наконец ей удается собраться с мыслями. – Я… я не хочу убивать всех остальных игроков.

Неужели она не заслуживает чего-нибудь эгоистичного, только для себя? Как Калла, а не принцесса и не участница игр под номером пятьдесят семь. Ей хочется задать этот вопрос вслух, но она уже знает, что ответит ей Август. Блистательный, благородный принц Август.

Он обращает на нее пристальный взгляд. И этим сразу дает понять, что он услышал именно то, чего она не договорила.

– Антон, – догадывается он. – Ты не устояла перед Антоном. – Август сворачивает газету и откладывает ее. Бормочет: – Я-то думал, ты умнее, но, наверное, надо было отогнать тебя от него пораньше.

Калла моргает.

– Отогнать меня… – Ее возмущенный возглас затихает. Перед мысленным взором возникает лицо Эно. – Так это был ты. Ты подослал ко мне людей.

Принц Август не удосуживается отрицать это, но и не выказывает никакого смущения.

– Ты слишком долго просидела без дела. Мне требовалось, чтобы ты образумилась.

Эно, который с горящими глазами следовал за Каллой, был убежден, что она не даст его в обиду. А ведь он мог бы в любой момент вытащить чип из своего браслета и отказаться от участия в играх. Калле надо было самой выдернуть проклятую штуковину, приказать ему найти безопасное место и отоспаться, и даже если бы в тот момент он возненавидел ее, это спасло бы ему жизнь.

– И как же ты тогда рассуждал своим крошечным умишком? – шипит Калла. – Что мне перережут горло, а грязную работу за тебя выполнит моя освобожденная ци?

– Они не стали бы убивать тебя, Калла. Ты слишком натренирована, они не смогли бы с тобой тягаться. И были просто незначительными препятствиями на твоем пути.

Рванувшись вперед, Калла яростно хватает его за воротник, и ей дела нет, что она устраивает сцену прилюдно. Никто на базарной площади на них не смотрит. Август щурит глаза, мотает головой, указывая подбородком в сторону балкона. Это и предостережение, и угроза. Может, он и не оттолкнет ее сам, но где-то в тени ждет тот, кто сделает это за Августа.

– А я думала, мы действуем сообща. – Кулак Каллы сжимается. – А ты меня испытываешь.

– Я тебе напоминаю. Это не просто очередные игры, какие проводятся раз в год. А государственная измена ради захвата трона, а ты болтаешься без дела, словно речь не идет о жизни и смерти. Вспомни, ради чего мы прилагаем старания. Твоя решимость должна быть непоколебима.

Как он смеет рассуждать о ее решимости. Ей хочется врезать ему кулаком в лицо, услышать омерзительный звук удара костяшек пальцев по кости. Если она сейчас же не отпустит его воротник, примчится Галипэй, и вот тогда ей в самом деле несдобровать. Калла почти хочет этого. Пусть вспыхнет драка, и она сможет выплеснуть все, что накипело, привлекая внимание всех гребаных городов-близнецов. Крушить все, что встанет у нее на пути, ровнять здания Сань-Эра с землей, пока вокруг не останутся только руины, и, может, тогда королевство наконец будет отстроено заново, избавившись от страданий, которые причинял ему один корыстный правитель за другим.

Но Калла медленно разжимает пальцы на воротнике Августа, опускает руки и усмиряет свой гнев. Не сейчас. Пока еще нет. Август непринужденно поправляет рубашку.

– Я увижу короля Каса мертвым, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, – удается ровным тоном выговорить ей. Лишь вздрагивающая щека выдает чувства, которые бурлят в ней в этот момент. Она знает, что Август заметил это, но притворился, будто ничего не видит.

– Вот и хорошо. В таком случае, надеюсь, ты примешь к сведению мое напоминание – о том, что нам предстоит свергнуть Каса любыми способами, какие только потребуются. И значит, будем следовать плану, вероятность успеха которого максимальна. Или ты не согласна?

Калла поворачивается к дворцу. Окидывает взглядом верх стен колизея, задается вопросом, насколько быстро человек может взобраться на них.

– Не принимай мою снисходительность за слабость, Август, – негромко предупреждает она. – Не забывай, с кем ты говоришь. Понимаю, ты уже привык раздавать приказы. Тебе подчиняются изо дня в день, потому что ты кронпринц, вызывать недовольство которого опасно, – она бросает взгляд на него. – Но я – Калла Толэйми. – Эта ложь больше не кажется ложью. – Я принцесса, которая ради этого королевства пожертвовала собственным троном. Ты не вправе мной командовать.

Возникает пауза. Август качает головой.

– Я и не командую тобой, – возражает он. – Просто категорически заявляю, что все попытки искать другие пути выполнения элементарной задачи – ошибка.

В этом споре победителя не будет. Август не согласится на ее план; Калла не желает следовать какому-либо другому. Все, что им остается, – пристально смотреть друг на друга, не желая уступать. Август может сколько угодно сыпать угрозами – они будут напрасны. До того как они объединились с целью государственной измены, он, пожалуй, еще мог бы взять ее под стражу. Но теперь слишком много крови пролито между ними. Все эти неприятные доказательства, которые легко отследить, дурно попахивающие убийства игроков – он совершил их, чтобы пополнить список ее побед, и запачкал руки. У Августа есть то, что он не желает терять, а у Каллы – ее правота.

– Продолжим разговор в другой раз, – наконец предлагает Калла. – До Цзюэдоу еще есть время.

Долгую минуту Август молчит, окутанный кислыми парами своего недовольства. Вместо того чтобы согласиться или отказаться, он прищуривается, глядя на цифровые часы в ларьке, и произносит:

– Встретимся у стены завтра ближе к закату. Мне нужна твоя помощь кое в чем.

Смена темы застает Каллу врасплох. Она спешит понять смысл его указаний. Забавно… ларек пустует уже некоторое время. А она и не заметила, как исчез продавец, оставив свои газеты без присмотра – бери кто хочет.

– Какого рода помощь?

– Происходит нечто странное. Привлекать королевскую гвардию я не хочу.

– Нечто странное?

– Да, – холодно подтверждает Август. – Это насчет якобы чужаков, которые проникли в Сань-Эр и могут оказаться вовсе не чужаками.

Калла издает задумчивый возглас, потом смотрит на свой браслет.

– Ну хорошо, так и быть. – Она щелкает пальцем по стойке с газетами и отступает в сторону. – Не буду тебя задерживать. Значит, завтра…

– Еще одно, – перебивает Август. Он по-прежнему стоит лицом к ларьку с газетами и говорит негромко. Калла смотрит на его затылок и руки, сложенные за спиной. Сквозь шум колизея его не слышит никто, кроме Каллы, но он все-таки понижает голос. – Запомни, что я скажу, Калла Толэйми. Если речь об Антоне Макуса, это не любовь. А одержимость.

Жаркая волна заливает ей шею и доходит до груди. Бесцеремонные слова она выслушивает с невозмутимым лицом, хотя ее тело так и зудит от нестерпимого желания дать волю своему гневу, действовать силой там, где не помогут слова. Пусть Август выигрывает все споры, которые заводит с ней. Но она все равно может разорвать его в отместку, как разорвет любого, кто скажет ей то, чего она не желает слышать.

– Да что, – выпаливает она, – ты понимаешь в любви?

Она поворачивается и уходит, чувствуя жжение в горле. Высказалась она с такой горячностью, что не осталось ни малейшего сомнения: предостережения Августа она ни в грош не ставит. И все же, пока она проталкивается по колизею, покидает его стены и углубляется в темноту улиц Саня, эхо слов Августа неотступно преследует ее всю дорогу обратно к Антону.

Глава 26

Галипэй подтягивает воротник к носу и принюхивается. Но так и не может определить, то ли ему чудится, то ли он в самом деле настолько пропах стерильной атмосферой больницы, что принес ее с собой во дворец. Он выполнял распоряжения Августа, день за днем вводил в капельницу Отты Авиа столько яда, чтобы ее сердце вскоре остановилось без какой-либо явной причины; впрочем, в Сань-Эре остановка сердца – обычное дело.

– Все сделано, – докладывает он, когда Август наконец подходит и встает рядом. Во дворце суматоха, все заняты последними приготовлениями к пиршеству. Осталось только заполнить вазы и рассадить гостей. Из дворца не посылают за цветами до последней минуты, пока не будут объявлены два финалиста: медлят, чтобы лепестки оставались свежими, а листья – зелеными и сочными. Как обычно, целыми охапками доставляют ярко-красные бутоны из провинции Гайюй, где они в изобилии растут на деревьях, свешиваясь с веток, словно «музыка ветра». Будь Галипэй рассерженным провинциалом, он срубил бы все эти деревья до последнего, лишь бы досадить дворцу.

Обращенный на него взгляд Августа пронизывает насквозь, будто он услышал не только два произнесенных коротких слова, а подслушал вероломные мысли Галипэя. В чем дело? Ведь это же он, Август, заронил эти мысли ему в голову.

– Мертва?

Мимо проходят два стражника. Через фойе движется поток, выходит слева и уходит вправо. Только Август и Галипэй стоят у деревянного стола посредине – того самого, на котором поверх бежевой скатерти установлена статуя некоего существа.

– Еще нет. Но уже скоро. Самое раннее к завтрашней ночи прекратится работа всех систем организма.

Август поджимает губы, тень нетерпения мелькает на его лице. Но, так или иначе, больше Галипэй ничего не смог бы поделать. Призвать смерть в Сань-Эре легко, но и оскорблять ее чрезмерной поспешностью не стоит.

Галипэй касается запястья Августа. Прикосновение легкое, просто подушечка пальца задевает кожу на руке принца пониже манжеты.

– Расслабься, – убеждает Галипэй. – Корона скоро будет твоей.

* * *

Осталось шестеро игроков.

Калла вертит в руках кинжал, глядя, как ярко металл бликует под искусственным светом. На телеэкране в углу закусочной начинается повтор одной из новостных передач специально для ранних пташек, и Калла сжимает зубы, кинжал замирает в ее руках. Вонзить лезвие в стол она не успевает: Антон стремительно протягивает руку и ловит ее за запястье. Другой рукой он держит ее за щиколотку заброшенной к нему на колени ноги.

– Принцесса, пожалуй, от этого стоит воздержаться.

– Ага, не вынуждай нас добывать новый стол, – подхватывает Илас. Она приближается сзади, с дымящимся чайником в одной руке и тарелкой даньта, тарталеток с яичным кремом, – в другой. Пока она ставит поблескивающие тарталетки на стол, желтый крем дрожит от каждого движения, волнами набегая на бортики из плотного песочного теста. – Вот твоя еда, Антон Макуса.

Антон поднимает бровь:

– Благодарю. Но не обязательно звать меня полным именем.

– Не за что, Антон Макуса. Угощайся, Антон Макуса.

Илас отходит, вынимая из-за уха ручку. В закусочной пусто, рабочий день только начался, поэтому Илас не удосуживается понизить голос, называя Антона по имени. Судя по виду, это ее даже забавляет.

– Не обращай на нее внимания. – Калла откладывает кинжал. – Ей нравится вредничать.

– Она напоминает мне кого-то из дворцовых фрейлин.

– Это потому, что она и была моей фрейлиной. – Калла наливает себе чаю, мельком бросив взгляд на двери закусочной, открывшиеся и впустившие компанию посетителей. Увлеченные разговором, они не бросают по сторонам даже беглых взглядов, пока вводят личные номера на турникете, так что угрозу вряд ли представляют. Простые цивилы, предвкушающие финальную битву королевских игр. – Интересно, кто прикончил Семьдесят Девятого.

Он мелькнул на экране, когда речь шла о погибших прошлой ночью, но эту смерть никому из игроков не приписали. Может, его убила его же собственная охрана, уставшая от того, что ею помыкают. Или кто-то из дворца, наконец обратившего внимание на его жульничество.

– Главное, что больше он не представляет для нас проблемы, – отзывается Антон, засовывая даньта в рот.

Но Калла только тихонько хмыкает, заглядевшись на вращающиеся у нее в чашке чаинки. Во рту у нее неприятный привкус, и не потому, что Илас разучилась заваривать чай. Шесть игроков. Если все они будут действовать так же быстро, все закончится к завтрашнему дню. А Август до сих пор не согласился на ее план. Ее время истекает.

– Пожалуй, пора нам уже избегать пингов, – говорит Калла.

Брови Антона взлетают:

– Избегать? Разве мы не хотим, чтобы все это кончилось?

– Хотим, – резко выдает она в ответ. – Но на наших условиях. Иначе мы оба попадем на арену.

Вдруг с пояса Антона слышится сигнал, его внимание переключается, и какой бы ответ ни вертелся на языке, он оказывается забытым. Антон смотрит на свой пейджер. Калла видит, как он с трудом сглатывает.

– Мне надо идти. Встретимся позднее.

Теперь очередь Каллы удивляться:

– Что, прости?

Он отцепляет от пояса пейджер и жмет кнопку, чтобы очистить экран.

– Меня вызывают в больницу. Это ненадолго. Надо проведать Отту.

Отту. Ради которой он рискует жизнью. Ради которой отказывается выходить из игры, хотя как легко было бы, если бы он самоустранился, и Калле пришлось бы вести финальный бой с другим игроком. Несмотря на все усилия, Калле так и не удается отгородиться от непрестанно звучащего в ушах предостережения Августа:

«Запомни, что я скажу, Калла Толэйми. Если речь об Антоне Макуса, это не любовь. А одержимость».

Антон выскальзывает со своего места за столиком. Калла хватает его за рукав, останавливая перед собой. На горло ей будто давит какая-то темная тень, превращая горячую кровь в едкую желчь. Сейчас он принадлежит ей, и больше никому.

– Я люблю тебя, – говорит Калла. Это признание змеей сползает с ее языка и падает в пространство между ними. Признание алое, как ее губы, и острое, как ее меч. Как все остальное, чем она владеет, ее слова – оружие.

Улыбка невольно раздвигает губы Антона, но вид у него растерянный.

– Странное время ты выбрала для этих слов, – произносит он, – но я тоже тебя люблю.

Волна облегчения окатывает ее прохладой, умеряет пламя, жгущее грудь изнутри. Но этого недостаточно. Калла склоняет голову набок, заложенная за ухо прядь волос падает вдоль щеки.

– Насколько?

– Насколько? – Антон отводит назад ее волосы. – «В любви вести подсчеты – крохоборство».

Она хватает его руку и с силой сжимает ее. Из-за стойки за ними с легким беспокойством наблюдает Илас.

– Нельзя уже спросить, как далеко твоя любовь способна простираться?

Антон смеется, мягко высвобождаясь из ее пальцев.

– Не хватит ей ни неба, ни земли, ну разве что найдешь миры иные. – На этот раз он отступает на шаг, и она понимает, что не сумеет снова остановить его. – Позднее я разыщу тебя, принцесса.

Он выходит из закусочной, пристегивая пейджер к поясу. Калла смотрит ему вслед, сжав зубы.

«При первых же признаках опасности собственную жизнь они ставят превыше любой другой. Ты ведь помнишь Отту, да?»

– Почему бы тебе не забыть о ней? – шепчет она.

Разумеется, ответа не получает. Только закусочная вновь гремит турникетом, впуская новых посетителей.