Текст книги "Влечение вечности"

Автор книги: Хлоя Гонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Глава 31

Дверь тюремной камеры громыхает, пробуждая Каллу от сна. Она осоловело смотрит в сторону решетки, протирает глаза, пока мир вокруг не приобретает четкость. Реальность сразу же обрушивается на нее. Арена. Антон. Король Каса и его голова, так легко покатившаяся прочь.

Калла снова закрывает глаза, цепляясь за остатки сна, из которого вынырнула. Там мир был гораздо светлее и ярче. Если она вернется в этот сон прямо сейчас, возможно, в груди перестанет щемить так мучительно. И может быть, отступит озноб, дрожь перестанет бить словно из самой глубины души.

В камере слышатся шаги и шорох одежды. Чьи-то пальцы легко ложатся на ее плечо, а встряхивают ее решительно.

– Принцесса Калла, изволь проснуться.

– Нет, – бормочет Калла. Голос царапает ей горло.

– Тебя требуют, – настаивает Галипэй. – Мне бы не хотелось тащить тебя силой.

Медленно и неохотно Калла разрешает тюремной камере вновь появиться перед ней, оглядывает серые стены и единственную лампочку на низком потолке.

– Мне снился сон.

– Сон? – Галипэй тоже оглядывается. Его мундир безупречно чист, воротник отутюжен и наглухо застегнут. Никто бы не подумал, что еще накануне его китель был залит кровью. – Какой?

Калла судорожно сглатывает. Где-то далеко открывают другую камеру, по всему подземелью разносится лязг решеток.

– Мне снилось, что императором был Антон, – сбивчиво шепчет она. Обрывки сна возвращаются к ней – с размытыми красками, драгоценностями, тронами и золотыми коронами. – Дай мне еще подремать, увидеть его.

– Все, хватит. Идем наверх.

Галипэй дергает ее за руку, стаскивая с тюремной койки. Она тащится за ним, почти не сопротивляясь, переставляет одну ногу за другой, пока они проходят мимо остальных камер, с узниками в грязных лохмотьях и ножных кандалах. Заключенные даже не удосуживаются кричать вслед Калле, когда она проходит мимо. Изнурение сделало их покорными, превратило просто в груды костей, сваленные в ногах койки или поверх грязных простыней, их глаза пусты, взгляды неподвижны. Выпустит ли их Август? Приступит ли к освобождению узников дворцовой тюрьмы или займется провинциями, начнет с окраин и лишь потом охватит Сань-Эр?

На ступенях, ведущих к выходу из темницы, Калла спотыкается.

– Эй, эй! – сразу настораживается Галипэй. – Давай-ка без фокусов.

– Зачем это мне? – осторожно отзывается Калла, выпрямляясь и восстанавливая равновесие. Потом отряхивает ладони. – Я думала, что нужна Августу здесь, лишь пока он не захватит власть.

– Ну вообще-то да, – бормочет Галипэй. Метнув взгляд через плечо, он снова подгоняет ее. – Раньше я никогда не видел, чтобы ты спотыкалась. Извини за подозрительность.

Они выходят из коридора, минуют несколько дверей, которые распахивает перед ними дворцовая стража, не сводящая глаз с Каллы, пока ее тащат мимо. Здесь, выше подвала, она морщится от света. Слепящее сияние вливается в дворцовые окна, ложится рисунком четырех оконных панелей на красный ковер. Кажется, что тяжелые ботинки Каллы продавят его. Будто стоит ей топнуть посильнее, и мягкое покрытие лопнет, пол под ним разойдется, и она провалится обратно в подземелье.

– Все когда-нибудь случается впервые, – тихо произносит Калла, желая, чтобы дворец и впрямь рухнул под ее ногами. Эта земля просто обязана оказать ей услугу, разверзнуться и поглотить ее, сдавливать ее легкие, пока она не перестанет дышать, забить нос и рот глиной и щебнем. Король Каса мертв. Свою роль в его смерти она сыграла. Указатель выхода из ее мира вроде тех, какие висят в каждом больничном коридоре, вспыхивает, подмигивает неоном. Она готова последовать за любимым, которого отправила в могилу.

Рука Каллы, продолжающей идти за Галипэем, вздрагивает. Не здесь, решает она и отводит пальцы от тела. Потом сглатывает и укладывает язык на дно рта, подальше от острых зубов, и вены тревожно пульсируют, словно понимая, как легко она могла бы перекусить их.

Когда Август будет коронован, он ее отпустит. Она покинет города-близнецы и пешком пойдет к окраинам Талиня, пока не увидит настоящее море. Скалистое побережье Сань-Эра ей ни к чему. Говорят, где-то есть берега, покрытые песком и гладкими окатанными камнями. Там она и сделает выбор. Сможет пролить свою кровь, проведя лезвием по руке, – пусть алая струйка сбегает на золотистый песок, растекаясь по наклонному берегу. Сможет унестись вместе с водой, чтобы она смыла ее в широкий открытый мир. Неважно, что именно произойдет. Лишь бы ее не стало. Лишь бы ей встретиться с Антоном.

Галипэй останавливается перед широкими дверями и стучит в них один раз. Порыться в памяти и сообразить, в какой они части дворца и к кому он привел ее, Калла не успевает: двери уже распахнулись. С десяток дворцовых слуг стоит за ними с полотенцами и одеждой наготове. Каллу увлекают в комнату, цепко придерживают, вполголоса переговариваются между собой.

Калла не мешает им разглядывать ее и не протестует. Должно быть, Август уже захватил власть и теперь рассылает приказы по всему дворцу, готовясь к церемонии коронации, призывает цивилов Сань-Эра прийти и своими глазами увидеть новый выбор небес, когда корона будет возложена ему на голову. Так или иначе, дворцовый люд всегда был предан ему. Несогласных попросту не найдется. Интересно, подтвердил ли он также, что это действительно она.

– Так это принцесса Калла, – говорит одна из служанок. А вот и ответ на ее вопрос. Разумеется, он поспешил выступить с заявлением, заверить народ, что такой расправы следовало ожидать лишь от человека, который уже и так вне закона. – С виду она едва жива.

Сказать такое о Калле в ее присутствии – это смело. А может, пожилая женщина высказывается без колебаний потому, что это правда: Калле едва хватает сил даже стоять прямо, не то что оскорбляться.

– Сама виновата. Там, внизу, мы ей ничего не сделали, – отвечает Галипэй. Он поднимает руку, медлит в сомнениях. И мгновение спустя кладет ладонь на плечо Каллы. – Его высочество хочет, чтобы она была готова через час. Вы справитесь?

Служанка фыркает:

– Само собой. Что тут сложного.

Галипэй убирает руку. Прокашливается, словно на всякий случай напоминая Калле, что он уходит, но Калла не оборачивается и вообще не смотрит на него. Вскоре его шаги удаляются и затихают, а Калла так и глядит на женщину, стоящую перед ней. Женщина невысокая и коренастая, ее белые волосы стянуты в тугой узел. Когда она хватает Каллу за запястье, ее пальцы оказываются неожиданно крепкими.

Другие слуги расступаются, пропуская Каллу, которую ведут в просторный купальный зал. Спешат открыть краны, почистить одежду, включить подачу пара. То отступают, то выходят вперед, безмолвно, когда требуется сосредоточенность, или во весь голос раздавая указания, когда надо проявлять осторожность. Каллу передают из рук в руки, от одного рабочего места к другому, с нее стаскивают одежду, кожу растирают до красноты. Она пытается различать лица, не дать им слиться в одно размытое целое, но в дворцовой форме есть что-то такое, из-за чего все слуги выглядят одинаково и путаются в памяти. Если они ничем не отличаются друг от друга, то и лишиться жизни в результате единственной ошибки не могут. Снесет ли Август дворец, когда взойдет на престол? Отпустит ли дворцовых слуг, даст ли им новую работу, скажет членам Совета, что в этих стенах больше никто прислуживать им не станет, так что пусть сами учатся подтирать свои грязные задницы?

А может, она слишком заблуждается насчет Августа. Представить себе, каким будет его следующий шаг, она не может. Наверное, стоило бы спросить, но оба они так стремились к общей цели – убить короля Каса и отделаться от него, – что казалось совершенно неважным все, что произойдет далее.

Возможно, в этом и заключалась ошибка.

Калла вдруг морщится – мочалка слишком болезненно прошлась ей по лопатке. Служанка не останавливается, несмотря на возмущенный взгляд Каллы. Ее не боятся. Видят кровь, засохшую в линиях на ее ладонях и очертившую скулы, и смывают ее, не моргнув глазом.

– Сюда, принцесса.

Возвращается пожилая служанка и принимается руководить остальными. Закутанную в халат Каллу выводят из купального зала в другую комнату и усаживают перед длинным сверкающим зеркалом. Оно настолько чистое, что в отражении видна каждая пылинка в ореоле над ее головой, выбитая из подушки кресла. Калла едва узнает себя – если вообще когда-либо узнавала в этом теле. С этими острыми скулами, темно-желтыми глазами. В окружении переизбытка алых штор и золотых статуй вдоль стен. Калла ведет ладонями по гладко отполированному дереву туалетного столика, восхищается добротной массивностью мебели, словно ей снова восемь лет, она еще не освоилась во дворце, старается и дальше вести себя как подобает принцессе, но не может скрыть изумление, разъедающее горло, как рвота. Ее босые ступни утопают в прямоугольном пушистом ковре, которым устлана комната, пальцы зарываются глубоко в ворс, а тем временем ее мокрые волосы приводят в порядок, колтуны распутывают, а несмывшиеся сгустки крови просто выстригают.

Пожилая служанка прокашливается.

– Здесь, во дворце, – говорит она, обращаясь теперь непосредственно к Калле, – мы дали тебе прозвище. Так, чтобы король ничего не понимал, когда мы обсуждали тебя. Падение Эра и то, какая малость требуется, чтобы обречь на ту же участь и Сань. – Она подхватывает волосы Каллы и принимается плести косу, продевая через темные пряди ажурную цепочку. В зеркале поблескивает отражение металла, сверкают драгоценные камни в звеньях цепочки.

– «Слава ее отца», – продолжает служанка. – Король Каса знал только, что это какая-то деревенская девчонка из народных сказок, которую нежно любят бедные слуги. Провинциалка, которая исполнила дочерний долг и которую будут помнить вечно. Помни «Славу ее отца». Помни ее жертву. Помни, что мы должны держаться изо всех сил, пока она не вернется. Дворцовая знать считала, что ты какое-то божество, мелкая небожительница, которой мы молились в своих святилищах. А ты была совсем рядом, живая, полнокровная, скрывалась где-то в городе.

Калла пытается поправить косу, которую укладывает служанка, но та цокает языком и отталкивает ее руку, а потом закрепляет косу, обвив ею голову.

– Я подняла на своего отца меч, – тихо возражает Калла. – Не было никакой славы в том, что я насильно лишила его жизни и власти.

– Ты принесла славу не своему отцу. А своей отчизне. Твоему королевству. Талиню. Ты сделала то, в чем мы нуждались.

Служанка отступает на шаг. Остальные, хлопочущие вокруг, тоже замирают, любуясь воздвигнутой на голове Каллы короной из волос, из которой не выбивается ни одна прядь. Калла сжимает пальцы в кулак, сминает ими ткань своего одеяния. А если бы они узнали всю правду? Что отец ей никакой не отец, что король Эра для нее был никем и что огонь, пылающий у нее в груди, впервые вспыхнул в загнивающей, голодной деревушке на самой дальней из окраин Талиня?

Несомненно, ее сочли бы не настолько смелой. Если бы знали, что она не дочь короля, которая пошла против родной крови, а всего лишь деревенская девчонка, безжалостно захватившая случайно доставшуюся ей власть. Все сочли бы, что так повелевал ей долг, что любой человек в ее положении поступил бы так же.

Служанка подносит к лицу Каллы кисточку, указывает на ее бледную щеку:

– У тебя есть какие-либо пожелания?

Калле требуется некоторое время, чтобы сообразить: служанка имеет в виду макияж. Кисти и косметику приносят и кладут в пределах ее досягаемости.

– А какой смысл? – вяло отзывается она. Голос все еще царапает горло. – Полагаю, на меня никто и не взглянет.

– Напротив, на тебя будут смотреть все.

Ей чем-то брызжут в лицо. Она закрывает глаза. Нельзя допускать, чтобы вновь полились слезы, иначе они никогда не остановятся.

– Больше нет необходимости прибегать к прозвищу, – тихонько говорит служанка. Ее слова еле слышны в болтовне за ее спиной, сквозь громкий шелест отодвигаемых штор. – Во всех покоях дворца только и говорят что о принцессе. Вернее, больше тебя никто не называет принцессой.

Кисточка чуть ли не вонзается в лицо. Калла принимает эти ощущения. Яд проникает до костей, распространяя холодок.

– И как же меня называют?

Щеке больно под нажимом. На ней нарисован традиционный узор – завиток от линии челюсти до края лба. Открыв глаза, она видит в зеркале кого-то другого, смотрит на Каллу, которую никогда не изгоняли из Эра, на Каллу, которая провела последние пять лет в этих стенах, окруженная роскошью, и была превращена в олицетворение власти.

Ладони служанки ложатся ей на плечи. Она сжимает пальцы, вдавливает их в кожу, и без того уже натертую во время купания.

– «Убийца короля», – свистящим шепотом отвечает служанка. – Так теперь и живи.

Калла не успевает опомниться, как ее снова ставят на ноги и запихивают в рубашку из белого шелка и брюки, будто сшитые из чистого ночного неба. Три коридора, четыре, пять – один поворот за угол, две короткие лестницы, затем дверь с аркой и золочеными косяками, на волосок не доходящими до потолка. Шаг через порог, и ее взгляду открывается тронный зал, заставленный изящными украшениями и безделушками и обдуваемый бризом, врывающимся в открытые балконные двери.

Глупо было даже предполагать, что она могла бы пробраться в этот зал, если бы весь дворец отвлекся на события, происходящие на арене. Ничего бы у нее не вышло. Как и говорил Август, плану, с которого они начали, и плану, который в итоге осуществили, никогда не было никакой альтернативы.

Калла идет по залу. Ей дали новые ботинки, не такие громоздкие, как она носила прежде. Теперь ее походка легче и грациознее. Снаружи под балконом уже собрались толпы. Она слышит, как люди выкрикивают имя Августа, громко поздравляют и благословляют его.

– Август?..

Она снова окидывает взглядом зал. В первый раз она не заметила Августа. Он стоит у дальней стены, почти в углу, уставившись на какую-то картину маслом, висящую на фоне блестящих и переливающихся шпалер. Разглядеть его непросто, Калле это удается лишь со второго раза: в своих золотистых одеяниях он сливается с остальным убранством зала.

Его королевское достоинство не вызывает сомнений. Как и то, что его место здесь, где бы он ни родился.

– Принцесса… – шепчет кто-то за ее плечом, и Калла оборачивается. Слуга кивает ей, указывает на свои руки, где на подушке лежит драгоценный головной убор – королевская корона. Божественное право королей: не что иное, как два перевитых металлических зубца. Если в этой короне и впрямь содержатся колоссальные запасы ци, благодаря которым она избирает правителя, Калла этого не чувствует.

– Август, – снова зовет Калла. Она желает, чтобы это свершилось. Желает, чтобы его короновали и провозгласили королем, а он в свою очередь даровал ей прощение и отпустил бы – из игр, из Сань-Эра, из Талиня. Ее называют «Убийцей короля» и ждут, что этому прозвищу она и будет соответствовать, но эти ожидания она уже оправдала. Август как нельзя лучше подходит на роль правителя. А Калла свое уже отыграла. Она дарует ему всю власть, которая ему требуется, чтобы привести в порядок это королевство.

Август отходит от картины. Руки он держит сцепленными за спиной, затем стремительно оборачивается и смотрит ей в глаза с противоположного конца тронного зала. Она ожидала увидеть в его глазах злорадное ликование. Увидеть гордыню. Но когда они встречаются взглядами, она замечает еле скрытую ярость, притом такой силы, что Калла, встрепенувшись так, что туман у нее в голове рассеивается, гадает, неужели она сделала что-то не так.

Но спросить не успевает: Август уже направляется к ней, выражение его лица слегка смягчается. Его лоб припудрен золотом, черные глаза смотрятся как две бесцветные бездны. А может, у Каллы просто разыгралось воображение. Сейчас она не в том состоянии, чтобы рассуждать здраво.

– Ты готов? – спрашивает она.

– Готов.

Она с силой стискивает зубы. Переводит дыхание.

– Отлично.

Она выходит на балкон первой, и толпа начинает бурлить. А Калла пытается не вздрагивать под множеством обращенных на нее взглядов. Солнце заходит, окрасив небо в оранжевый цвет, – редкость в последнее время, когда плотные тучи нависают так низко. Лица всех собравшихся под балконом приобрели странный оттенок, словно их кожа раскалена, и достаточно только чиркнуть спичкой, чтобы жарко вспыхнула вся толпа.

Август тоже выходит на балкон, и вот тогда толпа взрывается в полную силу. «Август, Август, Август!» – скандируют люди, но сквозь этот шум слышно и другое имя – «Калла».

«Забудь свое имя и прими титул, – сказал Антон. Калла. Калла. Калла. – Скоро люди будут произносить это слово так, как сейчас шепчут «боже».

Калла отмахивается от этой мысли, не давая ей привязаться.

«Я вымолю у тебя прощение, какая бы загробная жизнь ни ждала нас, – думает она в угасающих сумерках. – Жди меня. Я подвергну себя такому же насилию, лишь бы нам снова стать равными».

Калла поворачивается к слуге, стоящему за ней, и берет корону с подушки. Корона мучительно холодит пальцы. Но Калла уверенно и крепко держит ее, когда высоко поднимает, а потом возлагает на голову Августа.

Оба замирают в ожидании. Они ждут. Ждут божественного вмешательства, удара молнии.

Ничего не происходит.

Он принят.

Корона приняла самого нового из правителей Талиня. Весь воздух вырывается из груди Каллы в одном протяжном выдохе.

– Король мертв! – рявкает она, обращаясь к толпе. Голос не подводит ее. Она подает руку Августу, и тот без колебаний кладет ее ладонь на свою, чтобы поднять обе руки выше, выше, выше. – Да здравствует король!

«Да здравствует король», – эхом откликается толпа, и Калле кажется, будто те же слова звучат и за ее спиной, где в тронном зале ждут слуги, где на посту у дверей стоят стражники. Они продолжают повторять вновь и вновь: «Да здравствует король, да здравствует король, да здравствует и десять тысяч лет благоденствует король!»

– Этот день надолго впишут в нашу историю, – тихо произносит Калла, обращаясь только к Августу, пока подданные продолжают славить его в один голос. – День, когда дворец перестал тонуть в крови и из его чрева восстал приемный сын.

Налетевший ветер с силой дует ей в лицо. Овевает шею, треплет так старательно уложенные волосы.

– Да, – говорит Август. Калла бросает на него зоркий взгляд. На этот раз она понимает: ей не померещилось. Не померещился гнев, от которого все сильнее сжимают ее руку его пальцы.

– Август… – Она морщится, пытается высвободиться.

– Его запомнят, – продолжает он, словно не слышит ее. – И то, какой у нас сегодня прекрасный дневной свет, наверняка продлит воспоминания о нем.

Калла застывает. У нее вырывается судорожный вздох. Все мышцы напрягаются, работа мысли полностью прекращается, а толпа продолжает выкрикивать под балконом все те же слова. Сань-Эр тускнеет и отступает, оглушительные крики и шум отдаляются, затихают и наконец становятся не чем иным, как тонким писком. Все, что способна чувствовать Калла, – нестерпимую сдавленность в руке, словно тисками сжатой в пальцах ее нового короля.

Наступает ночь. Повсюду во дворце включают электричество, лампы вспыхивают одна за другой. Корона сверкает. Белокурые волосы, обвивающие ее, выглядят знакомо. Но потом увенчанный короной поворачивает голову к Калле, и у нее наконец-то появляется возможность пристально посмотреть ему в глаза.

Тот, кого Калла возвела на престол, вовсе не законный кронпринц Саня Август Шэньчжи.

Это Антон Макуса.

Благодарности

«Влечение вечности» – моя первая книга взрослого жанра, а также первая книга, которую я написала, будучи уже взрослой, по крайней мере, в собственных глазах, потому что взросление – сложный процесс, и граница определена нечетко: то ли это достижение двадцати одного года, то ли окончание учебы, или же, допустим, готовность ради развлечения вести разговоры о налогах. Так что я хочу прежде всего поблагодарить течение времени, сознавая, насколько странно выглядит такое начало раздела благодарностей. Но как бы я ни горевала всегда о том, что я взрослая, потому что быть взрослым тяжко, для написания этой конкретной книги мне требовался новый жизненный этап.

Спасибо моему литературному агенту Лоре Крокетт, которой посвящена эта книга, – за веру в меня с того момента, когда я еще подростком наугад отправила на ее адрес ретеллинг «Ромео и Джульетты», и вплоть до неугасающего восхищения, когда я вломилась к ней в почту с письмом: «Кажется, «Антоний и Клеопатра» вдохновила меня на трилогию…» Так много всего изменилось за годы между моим послеподростковым и моим взрослым дебютами и в жизни, и в книгоиздании, а вы, Лора, ни разу не дрогнули, оказывая мне поддержку.

Неизменное спасибо вам, Уве Стэндер, Брент Тейлор, и всем сотрудникам литературного агентства TriadaUS. Спасибо вам, мой редактор Амара Хосидзё, особенно за вашу невероятную способность прочитать бессмысленную фразу, написанную мной, и каким-то образом все равно понять, что я имею в виду, и помочь мне поправить ее. Спасибо всей команде издательства Saga and Gallery, особенно Джо Монти, Лорен Карр, Бьянке Дюкасс, Тайринн Льюис, Александре Су, Кэролайн Паллотта, Лизе Литвак, Джону Вайро и Кэтрин Кенни-Питерсон. Спасибо всем сотрудникам Hodder&Stoughton, особенно Молли Пауэлл, Наташе Куреши, Кейт Кихэн и Колли Робертсон. Спасибо всем сотрудникам новозеландского отделения Hachette Aotearoa, особенно Тане Маккензи-Кук и Саче Бегли. Спасибо также вам, все сотрудники издательств во всех странах, работающие над тем, чтобы «Влечение вечности» попало на книжные полки. А также большое-пребольшое спасибо всем, кто так или иначе приложил руку к этой книге, потому что я прекрасно знаю, как мне аукнется, если я, что неизбежно, забуду упомянуть кого-нибудь в благодарностях.

Спасибо моим родным и моим друзьям, радость общения с которыми не дает мне опустить руки, когда мои рукописи пытаются сражаться со мной один на один в бойцовой яме (что случается нередко). Спасибо моему коту, вдохновившему меня на создание Мао-Мао. Спасибо вам, книготорговцы, библиотекари и защитники книг повсюду. Спасибо вам, блогеры, букстаграммеры и буктокеры. Спасибо Холзи, которая написала строчку «я не женщина, я божество» и подарила мне музыкальную тему – песню, которую я слушала на повторе, пока писала эту книгу. И наконец, спасибо вам, мои читатели, и давние, следившие за моими книгами со времен самых ранних, в жанре «янг-эдалт», и новые, прочитавшие эту книгу первой. Как всегда повторю, что у меня ничего не получилось бы без вас.