Текст книги "Влечение вечности"

Автор книги: Хлоя Гонг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Глава 15

Во дворце начались приготовления к торжественному банкету и к тому моменту, когда будет объявлен Цзюэдоу и двух последних финалистов игр призовут в колизей. Король Каса каждый год берет эти вопросы под личный контроль, гордясь своей коллекцией многоцветных штор и подобранных им в тон скатертей. В указания, где именно следует располагать подставки для палочек, он вкладывает гораздо больше страсти, чем в попытки вникнуть в детали, связанные с дефицитом продовольствия в Сань-Эре, и Август наблюдает за ним с отвращением. Каждую секунду, проведенную здесь, его будто накачивают желчью, вызывая острое ощущение тошноты. Но выблевать всю эту мерзость он не сможет, пока не свергнут король Каса. И королевству Талинь предстоит набраться терпения.

Той ночью игрока Восемьдесят Восемь обнаружили мертвым, с руками, сложенными в сыцанском приветствии. Случившееся выглядит дурным предзнаменованием.

– Как думаешь, Август?

Король Каса оборачивается, показывая Августу два подноса.

– Левый гораздо более подходит для пышного застолья, – не задумываясь отвечает Август. Король Каса одобрительно кивает и повторяет то же самое советнику, ждущему с блокнотом в руках. Август чуть было не хмурится, но успевает сдержаться, как делал много лет подряд. Ему нельзя оплошать теперь, когда он так близко к цели. Он без труда представлял, как это будет: страх в глазах короля Каса, когда приемный сын схватит его за шелковый воротник и потащит прочь, злорадство в глазах слуг, которые поставят блюда с фруктами и отступят, а потом будут торопить его казнь, с нетерпением ждать, когда кровь струйками потечет по его телу, по мраморным полам, закапает с балкона. Пусть обагрит весь Сань, пусть на улицах ее соберется столько, чтобы запах крови пересилил городскую вонь.

Август с трудом сглатывает, горло жжет. Нет, убийцей не может быть он сам. Чем же тогда все закончится? Члены Совета призовут его к ответу. В Сань-Эре возникнет вакуум власти, ведь оба дворца пали, ими правит бездарная и неопытная знать. Никого из наследников в живых не осталось. Королевская кровь иссякла по обе стороны канала после того, как принцесса Калла лишилась права наследовать престол, совершив отцеубийство. Спешить ему никак нельзя. Нельзя гнаться за мимолетным удовлетворением. Нет никакого удовольствия в том, чтобы наступить на шею короля Каса и плюнуть ему в глаз, в высокопарных монологах или нарочитой, пафосной театральности. Король Каса все равно не поймет, что это правосудие наконец настигло его, не догадается, что он проклятие этой страны.

Он не станет раскаиваться в своем правлении. Только решит, что произошел незаконный переворот. И как бы ни было Августу приятно стоять над Каса и видеть предсмертный ужас в его глазах, Август понимает, что решающий удар нанесет не он. Это задача по плечу Калле. А он будет держаться в стороне, чтобы кровь не забрызгала его. Только так он убережет это проклятое королевство.

– Ваше величество, – говорит Август, – не желаете поручить мне проверку доставки провизии?

Провизию должны привезти сегодня из удаленных провинций. Обязанность собрать ее возложили на деревни, едва способные прокормить самих себя. Скудные ресурсы отняли у тех, кто нуждался в них гораздо больше.

– Превосходная мысль, – говорит король Каса. – Не выяснишь заодно насчет рыбы? Мы желаем, чтобы каждому гостю на банкете досталось по одной.

– Разумеется. Я сейчас же вернусь.

Август поворачивается, сует руку в карман за носовым платком. И как только выходит, вытирает рот, словно испачкался грязью. При его правлении подобной ерунды не будет. Взойдя на престол, он займется полезными делами – распределением ресурсов, распространением образования везде, где в нем есть потребность.

Он идет в одну из дворцовых кухонь. Во дворце все не так, как в остальном городе. Столы вытерты, полы всегда вымыты. Машины издают громкий шум, растягивая лапшу и чистя рыбу, но вокруг не пахнет ни сырой мукой, ни едкой морской солью. И хотя атмосфера деловая, как повсюду, – Август почти ошеломлен ею, когда открывает дверь, и вынужден поспешно заверять повара, что все в порядке и незачем падать ниц и рассыпаться в извинениях, – люди здесь другие. Никто не озабочен тем, чтобы приготовить очередной обед как можно быстрее.

– Ваше высочество, – приветствует Галипэй возникшего перед ним Августа. И предлагает ложку рагу из миски, которую держит в руках. – Не желаете отведать?

Август отказывается.

– Что там в больнице?

– У тебя одни дела на уме, никаких развлечений. – Галипэй оглядывается по сторонам, вскинув голову. Как раз в тот момент, который он выбрал для наблюдений, мимо проходят три кухонных работника: один с полной корзиной овощей, привезенных из провинций, другой с гигантской рыбой из заливов Сань-Эра, третий с мешком риса.

Галипэй продолжает, не опасаясь, что его подслушают:

– Над этим я работаю. Если мы хотим, чтобы все выглядело естественно, надо позаботиться о множестве мелочей.

– Да не переживай ты так, – отзывается Август. – Даже если кто-то заподозрит неладное, кто посмеет обвинить нас? Может, это в больнице приняли решение из соображений милосердия. Или потому, что она пробыла там слишком долго, а у них каждая койка на счету.

– Хм-м… – Галипэй загребает еще ложку рагу и сует ее в рот. Сегодня он не в форменной одежде, значит, от заданий Лэйды уклоняется. Август делает вид, будто не замечает этого: главное, чтобы были выполнены его задания.

– Так все-таки, что у нее есть против тебя? – спрашивает Галипэй.

Август с трудом удерживается, чтобы не взорваться. Только протягивает руку и выбивает рагу из рук Галипэя. Пластиковая миска все равно почти пуста. Август пинком отправляет ее под какой-то стол, хватает Галипэя за запястье и тащит к двери.

– Не здесь! – еле слышно шипит он. – Ты что, спятил?

– Как же прикажете мне защищать вас от угроз, если вы утаиваете информацию, ваше высочество? – ровным тоном осведомляется Галипэй. Он как будто не против, что его тащат, хотя мог бы легко остановиться, воспользовавшись превосходством в силе.

Двери выводят их в тихий коридор. Над головой покачивается золотистая люстра, хрустальные подвески позванивают на легком сквозняке.

Август продолжает идти вперед до ближайшего окна. Они на нижнем этаже, поэтому открывающийся из окна вид – наполовину камень, наполовину мутно-серый свет, а крыша жилого комплекса рядом с дворцом образует ровную красную линию посередине. Август распахивает окно. В него влетает теплый бриз.

– Мог бы хоть объяснить мне, – говорит Галипэй, не выдержав длительного молчания Августа. – Ты давал мне много странных поручений, но среди них ни разу еще не было настолько безумного, как убийство твоей сводной сестры, которая пролежала в коме семь лет.

Август опирается локтями на подоконник, подставляет лицо свету. Его плечи напряжены, их удерживает вместе противостояние стальных костей и ломких сухожилий. Как бы он ни крепился, достаточно незначительных усилий, чтобы полностью сокрушить его.

– А может, безумия во мне больше, чем тебе кажется, – говорит он.

Галипэй хмурится:

– Сомневаешься в том, что я достаточно хорошо знаю тебя? Ты под моей охраной, Август. Я знаю тебя в любых обстоятельствах. Объясни, что происходит.

Август размышляет, не отказать ли ему. Из упрямства он хочет сохранить эту тайну, но Галипэй сейчас смотрит на него почти вызывающе, а этого допускать нельзя. Мысленным взором он видит, как они вдвоем проводили ночи на башнях дворца, обсуждая городские проблемы и глядя вниз, на Сань-Эр, так, словно в нем бодрствовали только они. Лишь некоторые звуки доносились до башен, возвышающихся над Санем. Города-близнецы казались воплощением неподвижности, обособленным от работы, которую вели Август и Галипэй, отделенным от мира, который они создали вдвоем.

У Августа мало того, что принадлежит только ему. Но у него есть Галипэй, будто сотворенный для него, а не для королевства, и если его покинет и Галипэй, тогда он наверняка дрогнет.

Принц Август с невозмутимым видом оборачивается к своему телохранителю.

– Боюсь, – говорит он, – что Антон найдет какой-нибудь способ разбудить ее. – Август делает паузу, старательно подбирая следующие слова. – Не знаю, какой именно, не знаю даже, возможно ли такое. Но если это ему удастся до того, как мы придем к власти, тогда мы в беде.

Галипэй прислоняется плечом к стене. Складывает руки на груди.

– До болезни Отта была на твоей стороне.

– Отта никогда не занимала ничью сторону, – возражает Август. – Она творила то, что ей заблагорассудится, для тех, кто ее особенно устраивал. И вообще не должна была увидеть… – Август раздраженно осекается. Продолжает он лишь после того, как ему удается овладеть собой: – Лучше тебе об этом не знать.

– Почему ты принимаешь это решение за меня?

Август качает головой:

– Она может представить доказательства тому, что я всегда замышлял свергнуть короля, – говорит он. – Чего тебе еще? Если я дам тебе увидеть то же, что видела она, одним бременем для тебя станет больше.

Оконные створки содрогаются от налетевшего ветра: в соседнем жилом комплексе кто-то изо всех сил захлопнул дверь. Обычно поблизости полно дворцовой стражи, чтобы приглядывать за ближайшими жилыми домами, следить, чтобы никому и в голову не пришло перебраться через стены и проникнуть во дворец. Жестокая кара грозит даже тем, кто хотя бы попытается проделать нечто подобное.

Галипэй выпрямляется, откачнувшись от стены. Вид у него недовольный, но он не жалуется.

– То, что касается тебя, никогда не будет бременем, – говорит он, круто поворачивается и машет через плечо. – Я пошел. Если понадоблюсь – сигналь на пейджер.

Август смотрит ему вслед, прищурив глаза. Потом замечает собственное отражение в оконном стекле, и ему кажется, будто он видит незнакомца, хотя он сейчас в родном теле.

«Я знаю тебя в любых обстоятельствах».

– А знаешь ли? – спрашивает Август у коридора, успевшего опустеть.

* * *

«Поосторожнее с приходами сюда, тут все с ума посходили, обед добуду сам, ничего, люблю-целую».

Илас подпирает щеку ладонью, поставив локоть на письменный стол. После вчерашней паники закусочная остается закрытой, вот Илас и просматривает сообщения на пейджере, сидя у себя в подсобке, и находит среди них несколько последних от брата.

– Схожу проведаю Матиюя.

Чами поднимает голову, пилка для ногтей замирает у нее в руках. Ее родное тело наверху, уложено в постель и заботливо укрыто, на шею наложена повязка до тех пор, пока не зарастет рана. Поврежденные вместилища для ци исцеляются самостоятельно, но это медленная и непростая задача. Она зависит от присутствия базовой ци тела, а не вихревой, активной ци его хозяина, и чем тело сильнее, тем быстрее оно способно уговорить свои раны затянуться. Чами могла бы перескочить в родное тело пораньше и некоторое время носить на шее бинты в пятнах крови, чтобы ускорить процесс, но раз уж у нее есть запасное тело, в котором можно перекантоваться, лучше дать родному зажить самому, избегая лишней нагрузки.

– А разве он не предупреждал тебя, что как раз этого и не стоит делать? – спрашивает Чами.

Илас уже на ногах и занята поиском ключей.

– Да, но… – Ключи находятся под стопкой бумаг. – Хочу поискать те подвески, которые продают Сообщества Полумесяца. Которые, по их словам, защищают от вселения.

– Илас… – Чами поспешно заслоняет дорогу подруге. Она берет Илас за запястье, но пальцы не сжимает, словно опасается напугать ее непривычным прикосновением. – Все хорошо, дорогая. С нами все будет хорошо.

– Сама знаю, – отзывается Илас, и если это и ложь, то лишь отчасти. Она не просто хочет, чтобы с ними все было хорошо: она стремится уберечь Чами. А просить о таком в Сань-Эре – это уже чересчур, так что ей остается лишь слабо улыбнуться, высвободиться из пальцев подруги и направиться к двери.

Несмотря на сообщения в новостях о том, что в Сань-Эр проникли мятежники, на городских улицах жизнь по-прежнему так и бурлит. Те же толпы завсегдатаев осаждают игорные притоны, те же старики вытаскивают на улицу свои стулья, чтобы подымить у лавки на углу.

«Неужели вам не страшно?» – хочет спросить у них Илас. Ведь раньше за стену никогда не проникали лазутчики. Возможно, в излюбленной городами-близнецами игре чисел есть нечто успокаивающее. Числа и вероятности говорят, что ты вряд ли умрешь сегодня, что в Сань-Эре слишком много людей, чтобы жертвой нападения стал именно ты. Может, поэтому никто в Сане и не сидит в четырех стенах, даже когда игры в самом разгаре. Кровь проливается не только во время развлечений, но и при авариях на заводах и фабриках, во время ограблений и внезапных вспышек заразных болезней. Если бы местные жили в страхе, они никогда бы носу на улицу не показывали.

Илас глубоко вздыхает, но это не избавляет ее от боли, скручивающей внутренности. Грязная капля падает сверху, с какого-то кондиционера, Илас стирает ее с шеи.

Сегодня в Пещерном Храме народу больше, чем обычно, поэтому входные двери оставлены широко распахнутыми. Илас щелчком сбивает с себя упавшую чешуйку красной краски и входит.

Ее сразу же встречает гул.

– Да не тех ты нашел, каких надо было! Я-то знаю!

– И что с того? Сколько еще раз нам пытаться?

Окинув взглядом спорщиков, Илас отворачивается. Схватка между ними может вспыхнуть в любую секунду, и Илас вовсе не желает очутиться рядом, когда они выхватят из-за пояса нунчаки.

А Матиюя нигде не видно. Стараясь не привлекать к себе внимания и слиться с всеобщей суетой, Илас бродит по храму. Должно быть, здесь проходит какой-то обряд. А может, у группировки, контролирующей эту территорию, появилась новая цель, и члены Сообщества Полумесяца готовятся выслать на улицы подкрепление.

Наконец Илас попадает в дальние помещения храма и обнаруживает, что в комнате брата тоже пусто. В тесную квартиру к родителям он вряд ли вернулся. Его работа – оставаться в храме, который служит базой одной из группировок Сообществ Полумесяца, и вести книги учета. Осталось проверить только хранилище, которое Матиюй показывал ей в прошлый раз.

Илас толкает плечом дверь, заранее позвав:

– Матиюй! Как же долго пришлось тебя искать…

Но и в этой комнате пусто и темно. Заглянув в дверь, Илас видит бездумно оставленные посреди комнаты коробки, кипы бумаг поверх них. Ощупью она находит выключатель, и когда в комнате вспыхивает неприятный желтоватый свет, шагает через порог. Чем это так заинтересовался Матиюй в прошлый раз? Какие-то цифры не сходились…

Илас берет бумаги. Но это не книги учета. Это распечатанные карты с временными метками в углу: судя по виду, посекундные скриншоты из дворцового центра наблюдения.

Это их журнал регистрации хода игр и перемещений каждого игрока.

– Какого хрена? – говорит вслух Илас, перебирая бумаги. На взятом наугад листочке номера 57 и 86 обозначены двумя точками в углу и обведены красным.

Но прежде чем Илас успевает свернуть листок, чтобы унести с собой, со спины что-то набрасывают ей на голову, погружая ее мир во тьму.

Глава 16

На телеэкране король Каса появляется неизменно отретушированным. Безмятежное выражение лица, кустистые брови в состоянии полной расслабленности, ухоженная, гладко расчесанная борода. Фон нечеткий от засветки, как и передний план, хотя, возможно, в этом виноваты программы цифрового преобразования, через которые узел связи пропускает передачу из дворца. Калла не может угадать, в какой из комнат находится король, когда произносит речь, которую записывают заранее. Наверное, так и было задумано.

– Даже во времена процветания у наших границ сосредоточены враги, – начинает король Каса.

– Процветания? – мгновенно повторяет Калла тоном, полным издевки. Она чиркает спичкой и закуривает сигарету, вставленную между зубами. – Где это, в каком мире?

– Вот почему у нас есть стена, вот почему мы делаем различие между столицей и остальным Талинем. Этот город – центр инноваций. Этот город – место, где мечтает жить каждый.

– Города, – поправляет Калла, бросает обгоревшую спичку и затягивается сигаретой. – Здесь у нас города-близнецы, сукин ты…

– Как вы уже слышали, в Сань-Эре объявились мятежники. Да, это так. Они стремятся свергнуть режим, но позвольте заверить вас, что наша гвардия усердно ведет поиски тех, кому пришла в голову такая бессмыслица. Мы уже призвали одного из этих бунтарей к ответу.

Ложь. Иначе и быть не может, ведь во дворце до сих пор так и не поняли, как проникли за стену так называемые мятежники.

– Что от нас требуется, так это смело жить, вопреки их трусливым уловкам. Мы должны продемонстрировать силу, несмотря на все лишения.

Не удержавшись, Калла издает возглас – громкий, на всю ее гостиную.

– Да что за чушь ты вообще несешь?

Ответа она не получает. Чуткий к ее настроениям Мао-Мао подходит и трется о щиколотку. Штанина подвернута: неумелая попытка избежать соприкосновения пропитанной кровью ткани с кожей. В остальном ее одежда еще не настолько грязная, чтобы менять ее, но ощущать кровь на щиколотке неприятно.

Экран телевизора словно приобретает яркость. Сигнал улучшается перед предстоящим объявлением, каким бы оно ни было, король Каса прочищает горло и смотрит прямо в камеру.

– Игры будут набирать скорость – в знак прославления правящего режима и наперекор всем тем, кто пытается нас уничтожить. Пришло время сплотиться и вместе противостоять разладу. Да здравствует и благоденствует королевская власть Сань-Эра.

Трансляция заканчивается. Через несколько секунд на экране возникают ведущие новостной передачи.

Калла откидывается на диване, свесив правую руку с сигаретой с подлокотника и подняв левую, чтобы взглянуть на браслет игрока. Полоска света ложится на голую кожу, как второй браслет, дневные лучи еле пробиваются сквозь окно. И у нее, и у Антона браслеты сегодня дважды сработали по отдельности, поэтому они решили расстаться пораньше и отдохнуть. А теперь вот это: что имеет в виду дворец, заявляя, что «игры будут набирать скорость»?

Ее браслет начинает вибрировать.

Калла поспешно поднимается.

– О-о, нет-нет-нет… – Она хватает меч, набрасывает на плечо куртку. Вдалеке слышатся гулкие шаги, кто-то врывается в здание. Часы на каминной полке показывают, что близится вечер. Ей устроили засаду, она понятия не имеет, что ее ждет, кто сюда идет, сколько тех, кто в настоящий момент направляется к ней. От боя прямо здесь, в квартире, или в коридоре, у кого угодно разыграется клаустрофобия, значит, надо выбираться отсюда.

– Мао-Мао! – шипит она. – Прячься!

Кот мигом убегает, заметив, что ей не до шуток. В углу спальни припасено много кошачьего корма, в стенах есть дыры, где Мао-Мао может отсиживаться целыми днями. Едва меховой клубок исчезает из виду, Калла одевает куртку в рукава и мчится в ванную. Ее браслет все еще вибрирует на руке, хотя на экране ничего нет. Она влетает в прачечную, открывает окно и быстрым движением выбрасывается в него.

Чтоб его, короля Каса. Чтоб ему пусто было навсегда. Калла морщится от жесткого, до боли в щиколотке приземления в переулке и, не тратя времени, чтобы оценить обстановку, срывается с места, углубляясь в лабиринт улиц Саня. Лишь пробежав три улицы, она останавливается и прислоняется к стене какой-то лавки, чтобы отдышаться.

Браслет перестал вибрировать.

Город занят своей жизнью: сигналят механизмы, обвисают провода, петляют улочки и хлопают двери.

Калла выпрямляется, отводит волосы назад. На этот раз она улизнула, но возвращаться к себе нельзя. Игрок устроит слежку, затаится в ожидании, чтобы добавить еще один килл к своему списку. С этого момента ей придется скрываться там, куда приведут ее игры.

– Чтоб вас, – снова с чувством говорит она. И вновь углубляется в путаницу городских улиц.

* * *

Благодаря везению или случайности, но речь короля Антон пропускает. Он торчит в углу больничной палаты, потея в городской одежде. Кондиционер выкинули в окно, на подоконнике остался обломанный крепеж. Пять коек, поставленных вплотную одна к другой, разделены шторками. Через две койки от Антона целая семья шумно обсуждает перевозку больного, не желая больше платить за занимаемое место.

Антон проводит мокрым полотенцем по руке Отты.

– Не знаю, зачем я вообще утруждаюсь, – говорит он еле слышно, чтобы его не услышали за шторкой. – Не знаю, что бы ты сказала, если бы очнулась и увидела, до чего докатилась.

Его рука замирает, полотенце останавливается у ее запястья. За эти годы внешность Отты мало изменилась. Она стареет, что естественно для тела, в котором есть ци, однако не так, как стареют другие. Ее тело будто играет в догонялки с остальным миром, всегда оставаясь на шаг позади, то и дело забывая, что оно еще живое и ему надлежит функционировать. Было бы легче, если бы это тело умерло. Если бы ци Отты полностью иссякла, боги приняли бы за Антона решение и отняли ее. Но вместо этого она заперта во вместилище, которое спасено лишь наполовину, застряло между жизнью и смертью. Изо дня в день Антон вынужден активно помогать ей и дальше оставаться в этом подвешенном, промежуточном состоянии, потому что, если сейчас он поставит на ней крест, ее смерть будет на его совести.

– Подай знак, если ты меня слышишь, – просит Антон, как делает каждый раз, когда приходит к ней, – месяцами, годами. – Хоть какой-нибудь, Отта. Какой угодно.

Знака нет. И не было ни разу с того самого момента, как она заболела, до секунды, которую сейчас отмеривают часы на стене, показывая седьмой час. Антон берет ее за руку, сжимает в ладонях, но это скорее рефлекторное, а не искреннее действие. Прошло уже семь лет, теперь он помнит Отту такой, какая она сейчас лежит перед ним, гораздо лучше, чем живую, которая подбивала его забираться на дворцовые башни и швырять яйца в окна класса.

В сущности, он совсем недолго знал Отту до того, как их застукали при попытке сбежать. На вопрос о его любимом общем воспоминании он не нашелся бы что ответить. Может, назвал бы вечера, которые они проводили, прячась в разных комнатах дворца и стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания стражи, патрулирующей коридоры. Но даже в этих прятках всегда ощущался оттенок отчаяния: Антон не переставал задаваться вопросом, не заскучает ли Отта и не уйдет ли, если он окажется недостаточно интересным для нее.

– Почему ты всегда так делаешь? – однажды спросил он.

Они в то время скрывались в маленькой гостиной, она встрепенулась, переводя взгляд черных глаз на него. Было всегда немного странно смотреть ей в глаза, настолько похожие на глаза самого Антона. Никакой родственной связи между ними не было. Родословные знатных семейств достоверно подтверждались документами, в них заносили всех незаконнорожденных детей, как бы старательно их ни прятали.

– О чем ты? – невинным тоном отозвалась Отта.

– Вечно ты озираешься. Видишь? Вот как прямо сейчас. Будто ждешь, что кто-нибудь выскочит и напугает тебя.

Вообще-то он выразился более чем снисходительно. Неважно, находились они в комнате вдвоем или в окружении целой толпы, отвлечь внимание Отты было проще простого. Антон тщательно подбирал слова, чтобы Отта не сочла их обидной нападкой, однако дело было не только в том, что она постоянно озиралась: ей хотелось, чтобы на нее смотрели, и каждое обращенное к нему слово она будто произносила также для слушателей, прячущихся по другую сторону занавеса.

Отта наклонилась вперед, подперла подбородок ладонью.

– Просто я осторожная, – шепнула она, словно оба они участвовали в заговоре. – Как иначе выжить в таком месте?

Порой у Антона возникало ощущение, что дворцовой знати свойственно сильно преувеличивать собственную значимость. Что все до единого конфликты надуманы, высосаны из пальца и сводятся лишь к тому, кто кого расстроил и кто кому сказал что-либо неуместное, и что никто из живущих в этих изобилующих позолотой стенах понятия не имеет, что такое настоящая опасность.

Но сказать обо всем этом Отте он не мог. Выживание во дворце она превратила в жестокую забаву и заявляла, что делает это ради их блага. Когда она, потянувшись к его уху, шептала: «Только ты один и достоин стараний, пообещай, что мы всегда будем вместе, поклянись, поклянись», ему не оставалось ничего другого, кроме как отзываться: «Клянусь. Клянусь».

Знал он настоящую Отту Авиа или нет, но они принадлежали друг другу. Все проведенные в изгнании годы он с отчаянием осознавал, что Отта – все, что у него осталось, и потому каждый момент бодрствования стремился изыскать очередной способ оплатить больничные счета за предыдущие месяцы. Но теперь конец неумолимо приближается. Долгов накопилось столько, что о них страшно даже думать. Антону известно: либо он побеждает в королевских играх и получает приз, либо теряет и себя, и Отту. Все прочие варианты для него неприемлемы. Клятва есть клятва, и Отту он ни за что не бросит.

Антон кладет руку Отты на постель и вдруг замирает. Кончики ее пальцев стали пурпурными.

– Мне нужен врач, – немедленно заявляет он, вскакивая и рывком отодвигая пластиковую шторку. У стола стоит медбрат, наполняя чашку из большого металлического термоса.

– Ты что-то сказал? – рассеянно спрашивает он, окидывая Антона взглядом.

– Да, – отзывается Антон. Нетерпение подкатывает к горлу. В Сань-Эре все больницы одинаковы. Перегружены работой и пациентами, с вечной нехваткой кадров, которым постоянно недоплачивают. Дежурный персонал либо вспыльчив, либо совершенно равнодушен. Антон полагает, что дело здесь в первую очередь в самосохранении. Каждый день эти люди вынуждены обрекать на смерть больше пациентов, чем спасать, и не по своей воле, а из-за нехватки места и других ресурсов.

И все же в данный момент единственный, на кого можно напуститься с обвинениями, – это медбрат.

– Этой пациентке нужна помощь.

Медбрат подходит ближе и хмурится:

– Не вижу у нее никаких проблем.

– Так приведи врача… эй, ты куда?

Из коридора доносится какой-то визг и скрежет. Не проявляя ни тени сочувствия, медбрат спешит туда и на бегу вытягивает руку.

– Нажми кнопку вызова в экстренном случае, – бросает он через плечо.

Едва он покидает палату, шум в ней усиливается, разговор через две койки от Антона накаляется, и Антон с трудом подавляет желание начать дубасить кулаками кого попало прямо через шторку, просто чтобы хоть немного полегчало.

Когда он снова смотрит на Отту, то замечает у нее над верхней губой тонкий слой испарины. Он берет полотенце и осторожно промокает ее. С ней что-то происходит. Врачи говорят, что пока за жизненными показателями Отты следят и за ней ухаживают, разложения тела удастся избежать. С прогрессированием яису можно бороться. Лучше Отте не станет, но она и не умрет.

Так почему же теперь она выглядит так, будто слабеет?

Слышится внезапный шорох шторки, Антон рывком вскидывает голову. Детская тень проходит вдоль соседней койки и исчезает так же быстро, как появилась. Антон ждет еще несколько секунд. Ничего. Он вздыхает.

Вокруг нет ни медсестер, ни врачей, чтобы напомнить ему про оплату счетов, когда он наконец отдергивает шторку и покидает палату. И шагает по коридору. Подбородок зудит, раздражает его, и на ощупь оказывается, что он в грязи и засохшей крови, сквозь которые вдобавок пробивается щетина. Он измотан; когда он в последний раз принимал душ? На воротнике столько пятен крови – может, однодневной давности, а может, еще более ранних. Все время, свободное от игр, он проводит где-нибудь вблизи казино и киберкафе, либо добывая деньги, либо выясняя состояние своих счетов.

– Поберегись, поберегись!

В коридор выворачивает каталка, ее толкает женщина в обычной одежде цивилов. Антон отступает с дороги, вжимается в стену с облупившейся зеленой краской. Над головой мерцает холодным светом лампочка. Антон задумывается о том, что он только что видел: то ли эта женщина решила взять дело в свои руки, то ли она на самом деле врач, просто не успела переодеться. В регистратуре едва успевают вести учет пациентов, не говоря уже о персонале. Вот следить за поступлением платежей – об этом здесь, похоже, не забывают никогда.

Под отчаянный визг колес каталка скрывается за углом. Антон идет своей дорогой, сунув руки в карманы, и разглядывает людей, мимо которых проходит. Пора менять тело. Он чувствует стесненность в груди – как всегда, когда конкретное тело становится слишком привычным, лицо – особенно удобным, а двигать конечностями оказывается чересчур легко. Он просто обязан всегда быть начеку. Лишь в этом случае Сань-Эр не застанет его врасплох и не собьет с ног.

За углом ждет какой-то юноша, прижимая к уху сотовый телефон. Последний особенно бросается в глаза: в Сане сотовые редкость, такие достижения техники доступны лишь банкирам и бухгалтерам из финансовых районов. Наверняка этот парень богат. Сын какого-нибудь члена Совета или другой большой шишки, а может, человек настолько способный, что пробился сам, закончив одну из трех крупнейших академий Сань-Эра. Таких людей в игры, как правило, лучше не втягивать.

Антон все равно пробует. Спотыкается перед парнем, да так, что ножи, пейджер и монеты вываливаются из карманов куртки, с руки слетает браслет игрока. А когда парень любезно пытается помочь Антону собрать пожитки, Антон делает перескок.

– …она ждет тебя к девяти, не забудь. А твоя мать…

Антон отдергивает сотовый от уха, догадавшись, какой кнопкой выключается брюзгливый голос. Только что покинутое им тело растерянно моргает, потом таращит красно-оранжевые глаза, соображая, как его угораздило попасть в больницу, но Антон делает вид, будто он тут ни при чем, коротко улыбается, подбирает ножи и прячет их в рукав шикарного костюма на новом теле. Он чувствует себя обновленным и отдохнувшим. Бдительным. В какой-то момент ему – его ци, его духу, его сущности – понадобится отдых, но пока он совершает перескоки, этот момент можно отдалить, точно так же, как рану можно заклеить пластырем, не дожидаясь, когда на ней нарастет новая кожа.

Антон надевает на руку браслет. В приливе сил он толкает дверь больницы и смешивается с толпой, вместе с ней покидая здание.

* * *

Август подбрасывает монетку и ловко подхватывает ее в ладонь. Вокруг него суетятся посетители бара, все места заняты завсегдатаями. «Змейстейшен» – это дыра, точнее, три объединенных в одно целое дыры, по пути к которым надо порядком попетлять по темным коридорам, прежде чем дойдешь до заведения, пользующегося недоброй славой. Дворцовая стража часто занимает здесь столики, являясь и в свое свободное, и в служебное время.

Бармен ставит перед Августом напиток. Август в чужом теле кивает, перебрасывая ему монету. Сегодня он наконец разберется в этой загадке. Хватит разговоров о вторжении чужеземцев. Хватит лжи о мятежниках из провинций. Ему всегда мерещилось в этих предположениях что-то не то, только он не мог указать, что именно. Здесь ощущалось нечто… подстроенное. Невнятные, маловероятные мотивы. Логика, проследить которую не удается.