Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

А разводиться-то зачем?

Он признался сам. Написал в письме.

Подозреваю, были разговоры по телефону. Вечерами, по межгороду с домашнего. Не могли не быть. Я не расспрашивала. Он не отчитывался. Это было между мужем и женой. Не моё дело, по сути. Они сами должны решить.

Потянулись недели сильных эмоций и классного секса.

Никогда не было в моей жизни такого восхищения со стороны мужчины, интересного мне. Да и от других этого самого восхищения что-то не припомню. Ко мне были благосклонны мамы сыновей. Хорошая девочка из хорошей семьи, не избалованная, приученная к труду. На танцы не ходит. Идеальная невестка. Уважительная. Работящая. Звезд с неба не хватает. Но сыновья интересовались кем-то ярче и свободнее.

Кириллу нравится во мне всё. Даже то, что, как мне кажется, не может нравиться.

Он восхищается моими руками. Мама называет их «руки прачки» – тонкие короткие пальцы с узлами суставов, крупные вены под кожей, широкая ладонь:

– Смотри, Саня, какие красивые пальцы, – гладит он мои руки...

– Крестьянские руки. – неодобрительно цедит Саня.

Всё крестьянское в его картине мира – низшего качества. А я горжусь своим происхождением из среды крестьян-старообрядцев.

– Немцы в лаптях. – опять же неодобрительно отбривает Саня.

Дурак! Староверы никогда не носили лапти. И почему сразу немцы? Да, трудяги и чистоплотные. И этим разительно отличались от других старожилов из русских Сибири. Здесь много потомков каторжан-уголовников. Особый типаж русского характера: украл-выпил-сел, и так по кругу всю жизнь. И потомки каторжан, и староверы – русские. Но такие разные русские. Сейчас, конечно, на гребень жизни выплывают потомки каторжан. Кровь – не водица. И генетическая память «хватай больше – беги дальше» помогает им выживать и обогащаться. А честный труд не решает ровным счетом ничего.

Восхищенные взгляды Кирилла выращивают у меня крылья. Ну, это я погорячилась. Не крылья еще. Так, пару пёрышек. Но впервые. Работа идет как никогда легко. Перед каждой новой статьей или заметкой мне всё легче «разрешить» себя быть умной и талантливой. Родительский голос в голове: «дура», «тупая», «уродка толстозадая» и прочее-прочее становится не таким громким. Проще себя отпустить. Позволить себе быть, а не извиняться.

И мне хочется благодарить Кирилла. Так, как это может сделать женщина.

И он принимает мою благодарность.

И подсказывает, как это можно сделать еще и еще.

Оказывается, простое двухминутное общение телами вовсе не норма. На теле мужчины так много чувствительных мест. Но самое главное, конечно же, одно. И его можно и нужно ласкать. Руками, губами, грудью. Наслаждаюсь процессом. Мне кажется, дарить удовольствие – это ещё большее удовольствие, чем получать его.

– А Инна не любит минет. Говорит, что ей противно. – высказывается однажды Кирилл.

Как это может быть противно? Доставлять удовольствие СВОЕМУ мужчине – особая радость. Это раз. И зачем мне знать эти подробности ИХ жизни? Это два.

– Зато она очень любит куни. – добивает меня Кирилл.

Ну вот этого мне совсем не хотелось бы слышать. Мне больно! Пусть её радость с ним останется от меня тайной?

У Кирилла с женой идет сложное общение письмами и междугородными звонками. Не вмешиваюсь. Не расспрашиваю и стараюсь всячески отстраниться. Они сами должны решить. Я приму любой вариант.

Ан нет, не любой. Потому что однажды Кирилл выдает мне такое, что я даже останавливаюсь на ходу, словно споткнувшись о его слова:

– А, может быть, мы сможем жить все вместе?

Вот оно как, лишиться дара речи. На меня нападает немота. Может, я неправильно поняла? Не расслышала? Но Кирилл затих, ждёт ответа.

– Вместе с кем? – переспрашиваю еще в надежде.

– Мы все: ты, я, Инна, сын. Почему нам не жить всем вместе? Инна не хочет разводиться.

Объяснять мне ничего не хочется. Разве и так не понятно, без объяснений? Но мы ведь разумные люди и должны обсуждать открыто разные недопонимания между нами. Словами через рот. И я произношу как можно спокойнее эти слова, хотя хочется другого – закричать:

– Как ты это видишь? Представим в качестве бреда картинку такого жития. Ну, понятно, она украшение твоего дома. Ничего делать по дому не хочет и не умеет. И еще уход за ребенком. Это все вы свалите на меня, понятно. А сексом как будем заниматься? Через раз по графику или все вместе, втроем?

Я вкладываю в слова весь яд, какой могу найти в себе. Обсуждать такое? В голове не укладывается. У меня. Мне кажется, и любой другой человек мысли такой не допустит. Это же сюр. Безумие.

Кирилл не спорит и не настаивает.

Через какое-то время предлагает другой вариант:

– Инна не даст мне развод. Но она согласна, что я здесь буду жить с тобой, а она останется у родителей моей законной женой.

Вот так? Индульгенция на любовницу? Всё что угодно, лишь бы не возвращаться в Сибирь к мужу с ребенком на руках. Это такая у неё любовь? Но скорее любовь к себе любимой, не к мужу.

Военная часть у Кирилла специфическая – режимная. Еще несколько лет назад развод офицера с женой автоматически означал увольнение из армии. Даже шуточка в ходу: «Сегодня он жене изменит. А завтра Родину предаст». Это худший вариант для Кирилла. Свою профессию он любит. И гордится ей. Мало кто понимает, чем он занимается, да и обсуждать его работу можно только с коллегами. Но понятно, что своё образование он считает главным достижением своей жизни. Уволиться из армии – это потерять всё, чего достиг. На гражданке он никому не нужен. Да и кто сейчас нужен на гражданке? Там лишь торговля и рэкет.

Поэтому наша сугубо личная ситуация становится темой для разговора с командиром части.

– Командир мне дал совет. Сказал: любишь – и люби. А разводиться-то зачем? – делится Кирилл итогами беседы со старшим и мудрым.

Любишь? Он сказал «любишь»? Я не ослышалась?

Я призналась ему в любви ночью, когда мы, уставшие и счастливые, засыпали, обнявшись. Он услышал. Напрягся. И... промолчал. Как это понять? Командиру он сказал о любви. Но я заветного слова так и не услышала.

А я сама? Люблю ли я? Как узнать точно. Как понять, где любовь, а где просто гормональный взрыв, классный секс и СВОЙ человек рядом. А может, всё это и есть любовь?

Не мы первые, не мы последние

Да сколько можно бегать тайком друг к другу и прятаться!? Никаких секретов давно не осталось. Весной Кирилл перевозит меня к себе. Забираю только самое необходимое. Как там сложится и до чего договорятся Кирилл с женой – всё шатко.

Комната остается за мной. Туда попросился пожить тот самый забавный парень, который мечется то в поиске девушки, то в поиске монастыря.

Я выпускаю на волю свою внутреннюю «хозяйку». Негде ей было разгуляться в чужих углах. Приходилось держать себя в узде. И вот он – шанс проявиться хоть не в полную силу, всё же я на чужой территории.

Морозы, очень сильные в этом году, отступили. Пригревает солнышко. С раннего утра квартиру заливает яркий свет, словно уже лето. И на свету бьёт по глазам грязь и запустение.

Но начинаю с балкона. Там кучей навалены холщовые мешки с офицерскими пайками. В каждом набор круп, макароны, приправы и... масло, свежее мясо, курица или рыба. Ценнейшие продукты, которые надо «ловить» по магазинам и стоять за ними дикие очереди. Я извернулась наизнанку, сочиняя «из топора» ужины для гостей. А тут гора продуктов, и мясо-масло уже замокли на солнце, заветрились. У него портились продукты, пока я ломала голову, чем его накормить? Какой же он забавный и неприспособленный к жизни.....

Господи, целый мешок муки! И настоящая большая духовка в электрической печи. Булки из дрожжевого теста противнями вылетают в жизнь и... исчезают. Кирилл, оказывается, большой любитель постряпушек. И на работу уносит целыми пакетами. И здесь мы совпали друг с другом. Я люблю печь. А он любит есть печёное.

Мясо срочно требует переработки. Кирилл под моим руководством крутит на ручной мясорубке фарш – так больше войдет в морозильник.

Уборку начинаю, заглянув в многочисленные коробки. Хватаюсь за голову! В коробках вперемешку одежда-книги-пакетики с засохшими конфетами и печеньками. Пакеты с едой давно дырявые, и пища изъедена тараканами. Всё, что рядом в коробках, загажено этими тараканами. Понятно, почему их тут толпы. Это же тараканий рай. И еще моль. Залежалая одежда в пакетах изъедена молью. Много женской одежды попорчено. И понятно. Если мужской пользовались, то женская здесь лежит уже давно.

Как они, взрослые и такие гордые своей цивилизованностью (в отличие от местных!), планировали привезти в это жилище маленького ребенка? Малышу в таких условиях просто не выжить.

Конечно, надо бы всё выбросить и сгрести со стен и пола буквально железным скребком слой грязи. Примерно как я это делала дома весной, соскребая с деревянного уличного настила во дворе слой зимней грязи. Но я не могу так поступить. Эти вещи – чужая семья и чужая жизнь. Там должны решить без меня.

Летом мы много ходим в походы всей прежней компанией. Красота природы неописуемая. Красивые озёра. Скальные останцы. Парни все заядлые походники. Им сибирские красоты и просторы кажутся экзотикой. И я подхватываю это настроение. Хотя сама, выросшая среди тайги, повидала места куда более глухие и заповедные.

В одном из походов у нас с Кириллом происходит... нет, не ссора, а момент как бы разной оценки. Мы идём через болото, и Кирилл берёт меня на руки. Такое со мной впервые. Никто меня на руках не носил. Разве что совсем в детстве наверняка было, но я не помню. И мне неуютно. Я боюсь. И не зря, как оказалось. Кирилл падает, и мы оба оказываемся в болотной жиже.

– Ты меня уронил!

– Нет, я не ронял тебя! Я упал сам, но не выпустил тебя из рук.

Кирилл злится! Ему не нравится моя оценка. Он не ронял меня! Но если я по факту на земле, вернее, в болоте и вся испачкана, то важно ли, выпустил он меня из рук или нет?

Мы не ссоримся. На этом обсуждение оба закрываем. Но какая-то запятая повисает между нами.

Летом мы едем к моим родителям. Мне страшно! Я везу домой женатого мужика! Это скандал. Он может быть тихим – молчаливым игнорированием, например, от мамы. Её-то саму мать выгнала из родного дома за меньшее, за отношения со свободным будущим мужем, готовым жениться. Или очень даже громким – на это способен папа. Обычно он мало интересуется моей жизнью. Но приезд дочери с чужим мужиком случается не каждый день и не в нашей семье точно. Это способно переключить его внимание от перестройки страны на меня, тупую толстозадую уродку, чудом прикормившую чужого мужика. А под рюмочку папа может выдать на бис что угодно. Например, историю, как я обкакалась в детском саду и он вёз меня такую домой. Он любит об этом рассказывать малознакомым людям.

Больше всего боюсь папиных демаршей. Если папа уловит это офицерское противопоставление: «мы западные утончённые интеллектуалы» – «вы местные неотесанные дикари», то его понесёт, да так, что чертям станет тошно.

Нас встречают на удивление спокойно. Да, держатся на дистанции. Не стелятся перед гостем. Но и никаких наездов.

Самая доброжелательная бабушка. Её саму жизнь помотала. Разговоров о её прошлом почти никаких нет. Но годами, набирая крупинки информации как бусы на нитку, у меня складывается непростая бабушкина история.

Первый муж погиб на финской войне. Бабушка осталась с дочерью, которая умерла по дороге из деревни к ближайшему врачу. Потом был ещё один, вряд ли законный. От него бабушка родила тётю Марусю. Высокую брюнетку с яркими зелёными глазами. Вот она-то уже устроила нам с Кириллом марш протеста! Со вторым бабушка рассталась, да так, что и помощи от него не принимала. Третьим стал мой родной дед. От него бабушка родила папу и ещё двух мальчиков-двойняшек. Про родного деда бабушка не заговаривает. А если и вспоминает, то словами «Чтоб ему пусто было». Дед умер давно, от тяжёлой болезни, и бабушка отказывается показать его могилу, якобы не помнит. Это и есть «пусто»?

Счастьем и утешением бабушкиной жизни стал тот самый дед, который взял её с оравой ребятишек и вырастил всех, а потом ещё и внуков. Деда не стало год назад. Третий, а может и четвёртый инфаркт! Врачи подозревают, что первый инфаркт он перенёс на ногах в заключении. Этого деда бабушке нагадала старуха-бандеровка из сосланных. В чёрные дни послевоенного голода и нищеты карты сказали: «Жди. Он уже рядом. Проживёшь с ним и горя знать не будешь». Дед тогда возвращался с Колымы. Ему после войны заменили расстрел на 25 лет лагерей, а в 50-х отпустили на поселение.

Ссорятся дед с бабушкой забавно. Они не могут решить, кому умирать первому. Никто не соглашается быть вторым. Остаться без пары – это гораздо хуже, чем умереть раньше.

И обиды у них странные.

Бабушка готовит почти круглосуточно. К завтраку у нее одни постряпушки с пылу-с жару. К обеду обязательно суп на хорошем мясном бульоне и второе, обязательно мясное, и гарнир. Она наголодалась в детстве и потом в войну и после войны, когда, кажется, при Хрущеве запретили держать домашних животных и она с детьми осталась без козы-кормилицы. Сейчас бабушка старается дать семье главное, чего была лишена сама – свежую, сытную пищу.

Дед приходит на обед. И тайком достаёт банку тушёнки. Вскрывает её ножом, достает кусок хлеба и садится, наворачивает с наслаждением. Эх, не успевает завершить своё подлое дело. Бабушка его разоблачает:

– Да что ж ты, алтаец вредный, творишь! Сколько еды! С утра на кухне стояла. И пирожки свежие: и с мясом, и сладкие. И суп. И котлетки. А ты, гад, холодную тушёнку жрешь?

Бабушка чуть не плачет. Ей обидно. А дед виновато тянет:

– Ульяна, не обижайся. Так тушёночки чего-то захотелось.

Для него, прошедшего фашистский плен и долгие годы советских лагерей, мясная тушёнка – это сказочно прекрасная редкая еда. Редкий деликатес!

Бабушка разного в жизни навидалась. И женатый статус моего мужчины её не радует, но и не вызывает отторжения. Не такой уж редкий случай в наших краях, когда офицер приезжает служить, а его жена остается в родных тёплых краях. Год-два-три, и такие браки распадаются. Не мы первые и не мы последние.

Моя грязная тайна

Наши отношения зыбкие. Кирюша пытается усидеть на двух стульях и натянуть сову на глобус. Не бросить жену с маленьким ребенком. И сохранить меня. Поступить правильно для всех. А не получается. Нужно выбирать. Такой выбор без выбора. Как бы ни решил, везде выходит «не орёл».

Чего греха таить, да, меня волнует собственная судьба, а не жизнь незнакомой мне Инны. В конце концов я живу свою жизнь для самой себя. А она живет свою жизнь и для себя.

У неё есть семья и долг перед мужем. Но она выбрала свой комфорт, а не обязанности жены. Она согласна на меня в роли любовницы при её муже, если он не будет разводиться и тянуть её «в этот ужасный город». Но я не согласна быть «узаконенной» любовницей.

Есть еще кое-что страшное. И тайное. Мой самый главный позор.

Пора мои грехи вывалить на Кирилла. А там будь что будет.

Пусть он узнает сейчас. Возможно, ему будет легче принять решение и отказаться от меня.

Хуже, если он решит строить со мной семью и мне все равно придется признаться. И что тогда? Скрывать такое от чужих нормально. Скрывать от человека, с которым хочется прожить жизнь, недопустимо. Подло! Пусть лучше сейчас, пока еще возможно все отыграть.

Решаюсь ночью, в постели.

– Кирилл, я хочу, чтобы ты знал обо мне всё. О моих мужчинах. Если мы продолжим жить вместе... пусть между нами не будет тайн.

Он молчит. Слушает.

Сергея он знает. И понимает, что никаких чувств между нами не было. Я и сама не могу сказать, для чего я позволяла ему приближаться слишком близко. Наверное, от одиночества.

Я рассказываю про первого. Про своё, как мне тогда казалось, обдуманное решение. Оно привело меня в этот город.

– А иначе мы бы не встретились, – шепчет Кирилл.

– Да, иначе мы бы не встретились. Но здесь, в первый рабочий день со мной случилось... нехорошее случилось. Я делала репортаж со Дня ВДВ. Первое задание от редакции. Ездила с ними целый день на все мероприятия и потом осталась в их компании, и меня... взял силой мужчина. Я забеременела. И сделала аборт. На маленьком сроке. Но это была моя первая беременность. Поэтому у меня могут быть проблемы с зачатием. Врач сказала, особенно опасно, когда первая беременность прерывается. Об этом никто не знает. Но от тебя я скрывать не могу. Возможно, будет трудно забеременеть еще раз.

Кирилл долго молчит. И после выдает совсем неожиданное:

– Я не верю, что мужчина может изнасиловать женщину.

Не понимаю... о чем он... Женщин насилуют всегда, везде и просто в режиме нон-стоп. Правда, окружающие склонны винить именно женщин. Да, и он о том же.

– Если женщина действительно не хочет, то она и не позволит. Убежит, отобьется, позовет на помощь. А если она позволила, значит хотела, хоть и не признавалась.

Мы оба молчим. Он не расспрашивает. А мне не хочется больше откровенностей. Так и засыпаем, впервые без объятий.

Хм... отбиться мне метр с кепкой и неполными пятьюдесятью килограммами от почти двухметрового десантника, профессионального убийцы с боевым опытом?

Весь тот треклятый день я крутилась с вэдэвэшниками, с их элитой – героями-афганцами. Традиционное купание в фонтане, проезд по городу с флагами. Строчила в блокнот, записывала особо острые откровения, сказанные суровыми мужчинами через боль. Заголовки вставали в моем воображении один круче другого. После официальных мероприятий меня позвали посидеть с боевым братством в доме одного из них. Там-то и будет самый лучший материал для репортажа. О главном говорят не с трибун, а среди своих.

Я не боялась совсем. Только не их, прошедших через смерть. Они герои. Солдат ребенка не обидит. И почему я отнесла себя к детям?

Был один самый главный герой – с орденами. Огромный, с печальными глазами. Его слушали с особым уважением.

Как так случилось, что мы остались одни? Даже не заметила. Братство потихоньку рассосалось, исчезли один за другим. И на самых страшных рассказах орденоносца о том, как они зачищали кишлаки: дверь – граната – потом заходим, а там женщины и дети мертвые, он заплакал. Но перед этим как-то коротко, трезво и хладнокровно зыркнул на меня, словно в кусок мяса ткнул шампуром, определяя степень прожарки. Я помню этот хладнокровный взгляд. И почему-то не испугалась, списала на свою мнительность.

Он опрокинул меня на диван, где сидела. Какие-то секунды. Подол платья вверх, трусы вниз. Почти как зачистка территории: дверь – граната. Вдавил тяжелым телом:

– Бляяя... Ты чё такая узкая? Давно мужика не было?

Несколько его движений во мне, и он удовлетворенно отвалился.

– Сууука, весь день стоял на тебя...

И заснул! Просто отключился.

Я быстро схватила свою сумку и выбежала. В доме никого не было. Поплутала в темноте, город незнакомый, ночь, редкие фонари. Долго добиралась. И сразу выпила таблетку экстренной контрацепции. У меня оставалась после моей кампании по ликвидации невинности.

Пару недель я говаривала себя, что посидела тогда на камнях, а это вредно. Надеялась, что всего лишь подмерзла. Чуда не случилось. Я залетела.

Нужно было принимать решение. Одной? Но должна же я сообщить мужчине? Просто поставить его в известность, ведь у него тоже есть права.

Я узнала его адрес. Поехала, решив, что если будут люди, представлюсь журналистом, пишущим о героях Афгана. Дверь мне открыли две женщины. Взрослая и молодая с маленьким ребенком на руках.

– Его забрали! – Закричала взрослая и заплакала.

– Кто? Куда?

– Милиция! Сказали, групповой разбой!

Больше я никогда не написала ни строчки о героях-афганцах. Тема была горячая. Для меня так слишком.

Удивительно, но Кирилл после моих откровений не отвернулся. А у меня как камень с души упал. Эта грязная тайна ела меня изнутри. Я и без этого эпизода сомневалась в своей привлекательности. Да чего там, уверена была в непривлекательности. А после насилия и аборта моя ценность в собственных глазах скатилась в отрицательную шкалу.

Я была почти уверена, что он от бросит меня. Но утаить, а значит обмануть, было еще хуже.

Сколько раз я слышала, что от женщин, которых другие взяли силой, отказываются прежде всего их мужья и парни. Они становятся словно заклейменными, запачканными. Странно, но от женщин с бурной личной жизнью их парни отказывались гораздо реже. Напротив, вокруг такой любвеобильной девушки начинались собачьи свадьбы, мужская конкуренция. Такая уж странная у мужчин логика: взяли силой – испортили, прыгает по койкам – значит всем нравится, значит ценная.