Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Теперь как все

Пришло время защиты дипломов и самого главного события пятого курса, определяющего будущее, – распределения. Почти всех направляли в районные газеты. В глухомань даже по нашим сибирским понятиям. В крохотные городки с дореволюционной архитектурой и единственной асфальтированной улицей.

Некоторые – особо талантливые или удачливые – направлялись в областные центры. В том числе и я. Не то чтобы меня особо ждали в городе моих последних практик, но не отказывались. У меня был так называемый вызов, готовность обкома партии принять выпускника и трудоустроить. И сказать бы мне самой себе: «Маша, ты молодец. Ты добилась свободного распределения. Не спугни удачу».

Но Маша отчебучила такой фортель, что спустя много лет сама себя спрашивала: «Ты дура?»

Или скорее так: «Ты, мать твою, ДУРА?»

Да, дура. Другого ответа нет. Отнестись к самой себе как к врагу. Испортить самой себе будущее и сделать это спокойно, вдумчиво, расчетливо. Стать худшим врагом для самой себя – это у меня всегда получалось.

Неожиданно в коридоре университета я встретила Лёшу – знакомого журналиста из города, где я проходила практику и куда собиралась ехать на ПМЖ. Мы общались в редакции. Встречались в общих компаниях. Но друзьями не были. И Лёша был не из тех, кто крутился возле практиканток. У него была скандальная любовь и ранний брак с журналисткой старше его лет на десять. Дама, если верить мужским сплетням, была с богатым прошлым. И с ребенком.

Слухи вполне могли быть и гнусным наветом. Творческие мужчины легко раздавали нелестные эпитеты, особенно тем, кто отвергал их не всегда трезвые домогательства.

Неожиданно для себя я бросилась на шею Лёшке, словно родному. И сама удивилась этому еще больше парня. Конечно же, решили собраться у меня все общие знакомые, кто приезжал на практику.

Ужин прошёл мило. Девчата разъехались по домам. А Лёша остался. Места для ночевки много, никого не стеснит. И мы слова друг другу не сказали о возможном развитии событий. Но оба понимали. Он остался «с продолжением». Вот она, прекрасная возможность избавиться от тяготившей меня девственности. И человек для этого хороший. Не какой-то кобель, по пьяни напрыгивающий на всех подряд. Интеллигентный и, как я надеялась, опытный, раз женат на взрослой женщине. У меня даже была таблетка экстренной контрацепции. Её, смеясь, предложила мне однокурсница, у которой были связи в аптеке: «Вот возьми. Ты одна со всего курса не спрашивала у меня контрацептивы. Не пора воспользоваться?»

Я взяла и поблагодарила. Такую таблетку было просто так не купить. Только через знакомых. Взяла на будущее. Хотя тогда у меня не было даже надежды встретить подходящего для «перехода» во взрослую жизнь мужчину.

И тут пазл сложился. Уединение. Комфортные условия. Мужчина. Моя потребность. Таблетка.

«Надо, Маша, надо!» – сказала себе. – «Моя невинность превратилась в проблему. Надо мной уже смеются. Еще немного, и к эпитетам «слепошарая», «толстозадая», «прыщавая», «тупая» смело можно будет добавлять «никому не нужная».

Я зажгла свечи, надела самую красивую ночную рубашку. И не стала прогонять гостя.

Мне было стыдно. И было страшно. И еще очень больно. Что там куда и как я не особенно поняла. Но, сцепив зубы, вытерпела боль, не сопротивлялась. В конце концов, он не насилует меня. Я же сама не выгнала его из комнаты, сама легла. Не припомню, что было до боли. Кажется, ничего. Поцелуев, ласк, каких-то слов не было точно. Только механика. Очень толстым, как я сейчас понимаю, орудием в мою узость. В мою зажатость. В мой страх. Одно хорошо – быстро.

Ну вот, избавилась от девственности...

Что в итоге? Пару минут боли. Много крови.

Лёша сидел у стены, дожидаясь меня из душа. Я присела рядом – больно! Взяла его руку в свою, нащупала обручальное кольцо.

«Не трогай обручалку. Это плохая примета. И знаешь, ты сама прыгнула мне на шею. Я этого не хотел. И не хочу, чтобы ты приезжала к нам работать. Могут пойти слухи... А я не могу рисковать семьей. Ты понимаешь?»

Я лишила себя права, которое зарабатывала три года. Мой вызов можно выбросить. Я перечеркнула своё будущее. Законопатила себя в глухомань с одной асфальтированной улицей. Ради чего? Ради двух минут боли и испорченного кровью матраса?

Зато теперь я как все.

Нет, я хуже. Все красивые, умные. Достойные уважения и сами по себе. А во мне было одно, чем я могла гордиться. И больше гордиться нечем.

Теперь можно не ждать любви. Понятно, что порченым любовь не полагается. Но я могу себе позволить просто секс, без любви. Только в чем смысл? И в чем радость? Чем так восторгалась моя подружка Машка?

Сама виновата

Моё будущее после университета определили родители. Вернее, как всегда, мама. Папа мало задумывался о делах семьи. Для него это было мелко. Его волновали, например, свободные выборы.

Каждые эти треклятые выборы без выбора нашу усадьбу осаждали активисты и партийные деятели. Они выгадывали момент, когда папа шел из гаража в деревянный нужник, чтобы по дороге получить от него подпись или галочку в нужном окошечке. Папа своим активным неучастием в выборах срывал все показатели посёлка. Стопроцентного единения народа не получалось.

Наконец гражданам разрешили не голосовать. И мой папа гордо проявил свою позицию – взбираясь на костылях в гору (серьезная травма ноги), где стоял величественный поселковый клуб, отстроенный еще японскими военнопленными. Свободный гражданин свободной страны шёл голосовать! Ну какие тут мелкие проблемы с трудоустройством дочери, не смешите...

Маму волновали дела семейные. И средняя дочь, которая собралась ехать за тысячи километров от родителей. О том, как я сама профукала собственный шанс на работу в приличном городе, я ей, естественно, ничего не рассказывала.

– А кто нам в старости стакан воды подаст? – спрашивала мама.

По всему выходило, что кроме меня некому. Сын – ломоть отрезанный. Он женился и уехал в родной город невестки, за пару тысяч километров. Младшая росла для великих свершений. Среднюю стоило определить ближе к дому.

И мне через знакомых устроили встречу с редактором газеты в городе, где я оказалась впервые. Это была худшая дыра из всех областных дыр огромной Сибири по отзывам моих однокурсников. Никто туда не рвался. Я же город совсем не знала. Видела только вокзал и аэропорт при пересадках.

Но местная газета была на слуху. Её редактор – демократ первой волны. Он мне понравился. Редактор ни капли не напоминал партийных деятелей советской поры. Из его кабинета после короткой беседы я вышла окрыленная. Мои публикации высоко оценили. Меня хотели на работу. И – самое главное – мне обещали комнату, пусть и в коммунальной квартире.

Мне. Мою. Комнату.

Без соседок в метре от моей кровати. Без вахтерш. Без дементных стариков.

Решено! Еду в треклятый город Ч! Всё же областной центр. Лучше, чем городок на 50 тысяч жителей.

Ради своей комнаты я уехала бы к чёрту на рога. Засыпать в своей кровати, без клопов, тараканов и уховерток (они, кстати, очень больно кусаются), без соседок, сношающихся рядом, без сумасшедших дедушек и бабушек! Быть может, даже ходить босиком по чистому полу!

Было и еще одно обстоятельство, которое вынудило меня отказаться от многолетних планов и рвануть наобум в незнакомый город и в незнакомый коллектив. Та самая операция по избавлению от невинности.

Одним глупым решением я избавила себя от выбора. Поехать работать туда, куда мне хочется, и подвергнуть чужую семью риску? Не-е-ет. Я лучше подвергну риску себя и поеду в незнакомый город и в незнакомый коллектив. САМА ВИНОВАТА. Должна нести ответственность. И я в это верила на полном серьезе. И разве можно винить мужчину, женатого, что не удержал свой хоботок, а потом струсил и переложил ответственность на девушку, которая не отказала? В моей картине мира виноватой могла быть только я.

Увы, комнаты у редакции не оказалось. Якобы муж нашей журналистки пописал кому-то на голову с балкона этой комнаты. Слава Битлов, не иначе, сподвигла его на этот проступок. Но те писали на монашек. Тут струя попала на какого-то важного человека, и комнату у редакции отобрали.

Начался новый этап моего хождения по добрым людям, ночевка на раскладушках и скитания по грязным общагам.

Так я оказалась в городе Ч. И без комнаты.

Нас не ждали. А мы припёрлись

Первый год трудовой жизни почти лишил меня сил.

Я пришла в газету обкома комсомола в год развала этого комсомола. Финансирование урезали. Нужно было сокращать расходы, в том числе коллектив. А тут еще непонятно для чего редактор взял двух молодых специалистов. Уволить нас нельзя. "Старики" уходить, понятно, тоже не хотели. И тогда коллектив объединился против новоприбывших. Решили вынудить нас написать заявления по собственному.

В редакции милые интеллигентные коллеги изысканно травили двух молодых специалистов. Самая "вкусная" часть ежедневных планерок была посвящена нам: бездарным и ежемесячно не выполняющим план по строчкам. Каждая наша заметулечка подвергалась строжайшему анализу. Каждое слово повергалось осмеянию. Нам урезали зарплату.

Мне выделили куратора из "стариков" – жену того самого офицера, пустившего струю с балкона комнаты, ради которой я приехала в незнакомый город и коллектив. Маленькая, морщинистая, злобная и вертлявая как обезьяна, тётка изводила меня садистки. Она врывалась в кабинет и веером мне в лицо бросала листы с материалом:

– Перепиши! Не разбираю твой каракули!

Однажды она ненадолго оставила меня в покое. Я раскапывала интересную резонансную тему. Наклёвывался гвоздь на целую полосу. Моя обезьяна все оттягивала публикацию. И как-то утром я увидела свой материал опубликованным – действительно гвоздь и на полосу. Но под обезьяньей фамилией, с другим заголовком. Ну и в тексте, когда я смогла более-менее вчитаться после потрясения – тоже было частично переписано в обезьяньем стиле. Она была выпускающим редактором по номеру и молчком заменила плановый материал "на свой". Это дно!

Редактор не вмешивался. Москва светила ему рубиновыми звездами. Манила большая политика. Андрей, коллега по несчастью и "бездарности", держался крепче. За ним стояла жена, активная и самоуверенная как стадо бизонов. И решительная:

– Ребята, хватит терпеть издевательства! Вам нужно устроить забастовку на рабочем месте!

И мы устроили!

До сих пор не верю, что решилась в этом участвовать. Я – человек неконфликтный. Мне сказать "нет" наглецу удается с трудом (и далеко не всегда удается, если честно). А тут просто дичь – забастовка в коллективе.

Без поддержки Андрея и его жены меня бы съели в первые месяцы. Я просто написала бы заявление об увольнении по собственному желанию и ушла в туман. А в перспективе был именно туман и ничего больше. Газет в городе было по пальцам пересчитать. И никто не ждал меня, бездомную и "бездарную".

Нас травили. Мы держались с упорством космонавтов, оказавшихся за бортом. Старики потихоньку сбегали с тонущего корабля. Комсомол уходил с политической сцены. Редактор, на амбициях которого держалась слава газеты, потерял к ней интерес и вскоре уехал в столицу. На его место пришел другой. Но тоже не долго продержался. К концу первого года работы в штате некогда крупной газеты осталась лишь я и злобная обезьяна на должности и.о. редактора. Она не смогла убежать в другое место из-за своего мерзкого характера. Её слишком хорошо знали, чтобы взять на работу. Меня же знали мало и, во многом благодаря этой гадине, с плохой стороны.

Год прошел в скитаниях по чужим углам.

Началось с раскладушек у добрых людей христа ради.

И общаги.

Первое общежитие организовала мне мама через знакомых. Меня даже пригласили на беседу с директором техникума, который, оказывается, ждал от меня лично благодарности и ответной услуги – информационного сопровождения его грандиозных заслуг перед образованием области.

Помочь с устройством в общежитии приехал папа. Это был единственный случай его активного участия в моей жизни. Обычно его участие ограничивалось словами:

– Ну и жопу разожрала!

Даже когда от той жопы осталось лишь название.

– Вы замОк поскорее врезайте, а то дверь унесут. – Посоветовала нам комендант.

Мы с папой разом притихли:

– То есть как унесут?

– Да очень просто. Снимут с петель и унесут. Где потом дверь брать будете?

Комната меня не испугала. За пять лет скитаний разруха, грязь и тараканы были мне хорошо знакомы. Мы принялись выгребать горы мусора. Зашли девочки-соседки и предупредили:

– Будь осторожна с парнями. Здесь бандитская группировка свои порядки держит. Не понравишься, могут что угодно сделать. Защищать никто не полезет.

Понятно стало, что нравиться тем парням тоже было опасно. Бандитских группировок тогда было много. Они росли как грибы после дождя, сплачивались, развивались, учились наклонять и убивать. Много этих волчат поляжет потом в разборках, а выжившие станут "авторитетными предпринимателями".

А потом я пошла в туалет... Это была просторная комната с подиумом и несколькими углублениями в нем. Без единой загородки. Как сцена. И везде были кучи: на подиуме, рядом, по углам, даже у входа. Видно было, что присаживались по нужде где придется. Скорее всего ночью, в темноте. В туалете не было ни одной лампочки.

Обсуждать это с отцом я не собиралась. Но и он приуныл. Папа успел прочистить засор у умывальнике, чтобы через огромную лужу на полу добраться до раковины и, похоже, побывал в мужском туалете.

– Собирайся, доча! Что угодно сделаю, корову продам, но ты тут жить не будешь!

Корова уцелела. И папа больше не проявлял интереса к бытовым условиям старшей дочери. Как водится, все заботы традиционно решала мама. Она выпросила комнату в другом студенческом общежитии. Явно, в благодарность кому-то обеспечила дефицитную японскую тряпку.

Туалета в общежитии не было вовсе. То есть для меня не было. Бабки-вахтерши держали его на замке. Эти же вахтерши блюли мою нравственность. Когда впервые поздно вечером в мою дверь заколотили кулаками, я удивилась.

– Откройте дверь! У вас мужчина!

Я открыла. Позволила обыскать комнату. И даже слова против не сказала.

Впервые за много лет я обрела уголок без соседок, без хозяев, без клопов и тараканов. Только я одна! На своем собственном, личном и – о, боже! – новом диване.

Мамина подруга, через которую "выбили" комнату, навестила меня и скривилась на диван:

– Неужели мать не могла тебе что-то поприличнее купить? Хотя бы польский диван, а не уродство местного производства.

Но я любила этот диван. Новый. Мой. Без разных подозрительных пятен, свидетельств бурной жизни чужих мне людей. И сейчас этот диван стоит у меня на даче. Много всего было прожито на нем и пережито.

Кроме дивана в комнате стояли убитые тумбочка и двустворчатый шкаф, телевизор и не новая, но очень чистая маленькая печка с духовкой.

Мечта, а не жизнь!

Завтра проды не будет. Но во вторник сразу несколько.

Мужчины

Вместе с комнатой в моей жизни появились и мужчины.

Один жил буквально дверь в дверь. В актовом зале была оборудована квартира для семьи коменданта. Он, жена и сколько-то детей.

Комендант был худ, плешив, суетлив и гадок.

Походя он предложил персональный ключ от душевой в подвале в ответ на мою к нему женскую благосклонность. Отшутилась. Предупредила о щедрости коменданта двух соседок. Они посмеялись:

– Он нас тоже уговаривал.

Но мне стало не до смеха, когда комендант явился вечерком... с бутылкой водки. У него кто-то умер. Требуется помянуть. Непременно у меня. И непременно со мной. Опрокинув в себя рюмку, комендант ринулся на меня. Пришлось отбиваться молча. Шум и скандал угрожали бы моему благополучию, тихому уголку, о котором я мечтала много лет.

Мне было жаль жену этого кобеля – унылую молчаливую женщину. Что вынуждает её терпеть подлеца? Я бы никогда не стала такое прощать! Я была уверена в себе. Измены терпят никчёмные глупые бабы. И это точно не про меня. Как я была наивна.

После пяти лет полнейшего безмужичья, какое бывает только у некрасивой заучки с филологического факультета, я училась общаться с противоположным полом.

Заезжал в гости Василий. Уже совсем взрослый, второй раз счастливо женатый. Мы выросли на соседних улицах. Он учился в столице, получил шикарную профессию и с первых шагов перестройки стал строить свой бизнес. На это тогда многие решались, но мало у кого получалось устоять и окрепнуть. У Василия получалось. Я не поняла, зачем он меня навещает. Единственный ответ приходил на ум – родители попросили приглядывать за мной.

Василий рассказывал, как балует жену шикарными подарками. Какая у него долгожданная прекрасная дочь.

Да, Василий мне нравился. Всегда, еще с детства. Но он чужой муж. Он счастлив в браке. И не испытывает ко мне никаких взрослых чувств. Я для него – та самая девчонка, которая гоняла коров на поле мимо его дома.

Я тихо восхищалась Василием. И немного завидовала его жене. Она красивая женщина. Имеет право на такого мужчину – серьезного, успешного, надежного. Я не имею никаких прав. Да и сам Василий ни словом, ни жестом не позволял думать, что у него ко мне что-то кроме заботы к младшей соседке по детству.

Слова и жесты в мой адрес позволял себе другой мужчина. Сергей тоже старше меня на десяток лет. Тоже родом из моего поселка. Но из другой весовой категории. Без кола-без двора. Без профессии. С каким-то мутным прошлым.

Как-то вяло и незаметно наши отношения перешли в горизонтальную плоскость. Я позволяла ему. Мечтала, что это поможет мне избавиться наконец от прыщей. С детства засела фраза терапевта:

– Выйдешь замуж, и кожа очистится.

Какой бы я ни была наивной, но понимала, о чём шла речь. В детстве я перепробовала всевозможные способы лечения прыщей. Пила жидкие дрожжи. Даже мочу по стакану в день! Это соседская бабушка нашептала мне про модную тогда уринотерапию. Глотала антибиотики по рецепту врача-косметолога и заработала дисбактериоз. Экономила свои студенческие копейки ради профессиональных чисток лица. Умывалась росой в пять утра. Да я на многое была готова. И на близость с мужчиной тоже.

Поэтому я иногда допускала. Было не больно. Уже хорошо. А как оно бывает хорошо, я и не знала.

Я позволяла. Он брал. А также не упускал возможности заночевать у меня и постоловаться. В конце концов он мой мужчина. Я как бы его женщина.

На этом Сергей и погорел.

Уезжая в свой первый отпуск в родительский дом (покос-огород-коровы-грибы-ягоды), я оставила ему ключи от комнаты, своего обожаемого первого уголка чистоты и покоя. Вернулась в берлогу. Грязь, прокуренный воздух и вишенка на торте – пустой холодильник. А холодильник я заполняла долго и вдумчиво. В пору пустых прилавков, длинных очередей и жалких талонных граммов. Я возвращалась перед своим Днем рождения. И намеревалась пригласить гостей. И угостить.

День рождения все же состоялся. Без Сергея. Среди гостей был коллега. Женатый, но в вечном поиске новых интимных впечатлений. Уходил он последним из гостей, очень поздно и через окно, чтобы не волновать «облико морале» вахтерш. Он пытался развести меня на секс. Учил целоваться. Особых впечатлений о его поцелуях у меня не осталось. Разве что стыд. И возбуждения тоже не случилось. Понятно же, человек лезет на каждую. Как поручик Ржевский всем предлагал впендюрить и успокаивал себя, что за такое можно и по морде получить, но обычно удается впендюрить. Гаденько!

Второй трудовой год начинала в полном раздрае.

С работой непонятки. Она как бы есть. Но фактически её нет. Газета существует номинально.

Да что там моя маленькая жизнь. В стране полный раздрай. Куда вывезет политическая чехарда, одному Богу известно. А точнее, лишь чёрту.

Сижу в своей общежитской норке, смотрю по чёрно-белому телевизору прямые трансляции с заседания Госдумы:

– Докладчик, покиньте трибуну. Ваши три минуты вышли.

– Но я не кончил! Я не кончил!

– Кончил – не кончил, три минуты!

Оратора тащат с трибуны чуть не волоком.

Страна гудит, как растревоженный улей. Заводы стоят. Шахтеры бастуют. В магазинах пусто.

Не раз замечала и после: когда становится совсем плохо, когда упираешься лбом в тупик, словно ангел пролетает и приносит облегчение.

Меня позвали на работу!

Известная и талантливая журналистка создала новую газету при городской администрации. И она приглашает меня корреспондентом. Газете всего год. Коллектив крохотный. Редактор, ответственный секретарь и одна журналистка, тоже талантливая, но сильно пьющая. Запойная. Вот её-то и решила редактор вытеснить, приняв на её место во время отпуска меня и поставив коллегу перед фактом: увольняйся, мы взяли на твое место другую. Понимаю, что за это прилетит именно мне, новенькой. И сплетен не оберешься. Но отказаться не могу.

Я летаю на крыльях. Меня хотят на работу! Мне доверяют! Во мне видят достойного сотрудника! И даже обещают законную комнату в общаге от редакции, а не по знакомству.

Переезд организовал Сергей. Он просит прощения. Пришел на работу с роскошным букетом цветов. Я поплыла. Это мой первый букет от мужчины. И он первый и пока единственный пытается реально помочь.

В новой общаге я обустраиваюсь гордо. Навожу чистоту, клею новые обои. Я уже не бесправная, униженно выпрашивающая ключ от уборной. Я получила жильё благодаря себе.

Впрягаюсь в работу с восторгом. Страна бурлит и меняется. И журналисты на пике перемен и в самой гуще событий. Действительно важные и острые темы можно поднимать открыто, без оглядки на партком и обком.

Меня хвалят! После целого года в тряском болоте «бездарности» я чувствую себя способной выдать достойные материалы. Как обычно, перед началом новой темы нужно пересилить своего главного врага – саму себя. Заткнуть этот поганый голосок, который интонациями моих родных зудит у меня в голове: ты тупая, ты бездарная, твои мысли глупые, ты дура, это для людей, не для тебя. Мне нужно разрешить самой себе быть умной и талантливой. Это самое сложное.

Но работа под началом пусть крутой, но сильно пьющей одинокой женщины ох как непроста. Периоды спокойного и доброжелательного отношения вдруг сменятся на истеричные откровенные придирки.

В новом общежитии меня частенько навещает Сергей. Ужинает. Иногда остается ночевать. Гнать его неудобно. Все же он хорошо помог мне с переездом. Собрал своих казаков, организовал машину. Мне оставалось лишь скромно постоять в сторонке. Сергей проявил заботу ко мне, слаще морковки и не видавшей ничего. Он приходит уже с позиции человека, имеющего право у меня находиться. Помните, как в той рекламе: «Я не халявщик, я партнер»?

– Слушай, а почему ты ни к чему не стремишься? – Огорошивает меня однажды Сергей, получив за вечер все свои удовольствия.

– Ты о чем?

– Нууу... – тянет гость, – все ставят перед собой какие-то большие цели. Вот Андрей пишет стихи, его жена пишет сказки. А у тебя только работа и никаких целей.

Захотелось спросить про его цели. Взрослый мужик болтается, как нечто в проруби. Ни работы путней, ни жилья. Бегает с местными казаками ряжеными. Чем они там занимаются? Горланят на сходах. Похоже, даже одежды нет, кроме выданной казачьей формы. И он будет мне указывать?

Никогда не умела ответить на хамство. Привычка из детства? Проглотить. Поэтому традиционно делаю вид, что его наезд был не наезд, а забота. Но где-то глубоко во мне в чашу терпения под названием «Сергей» капает еще одна чёрная капля обиды. Там копится.

Начало 90-х было временем нищих офицеров и богатых прапорщиков.

Офицеров я не любила. Любых. Но особенно – женатых. Это тётя, которая прожила жизнь в городке с военным гарнизоном, её влияние. Она мало рассказывала, да и не принято было у нас обсуждать чужую интимную жизнь (как, впрочем, и свою). Но офицеров тётя именовала «кобели», а их жён – «овчарки». Еще звучало «чушки» – это про чистоту и отношение к быту. И «содом и гоморра» – сами понимаете про что. Картинка выходила не маслом писаная.

Неоднократно я гордо и прилюдно заявляла:

– Для меня не существует мужчины, если он женат и если он офицер.

Три раза ХА.

На новой работе я познакомилась с машинисткой Ирочкой и её мужем Александром, бывшим офицером. Сейчас он непонятно чем зарабатывает, но очень активен в политическом смысле. Несёт пургу о еврейском заговоре против России, о возвращении монархии. Откровенно представляет себя как антисемита.

Забавно, конечно. Особенно если учесть, что его жена еврейка.

Отношения у них странные. Она в его политические закидоны не лезет. И, похоже, мало что требует от него. Он мало требует от нее. Дом и быт – Ира сама признается – не сильная её сторона. Иногда Саша прилюдно делает жене довольно едкие и обидные замечания. Она вроде бы не обижается. Не понимает? Вряд ли. Но они вместе. И уже не первый год пытаются забеременеть. Пока без результата.

Ирочка и её антисемит решают познакомить меня с лейтенантами-двойняшками. Ребята после столичного вуза, только приехали к месту прохождения службы и, как и я, пока не обзавелись знакомствами. Лейтенанты ждут общагу, а пока их приютил сослуживец, старший лейтенант. Его жена уехала к родителям рожать – обычная практика. Многие западные жены офицеров уезжают рожать домой, к родителям.

Почему бы не познакомиться?

В морозный вечер конца октября идем в гости. Ветер сдувает с ног. Я в теплой монгольской дубленке, но холодно. В арку между домов едва удается свернуть – ветер мои 50 килограммов выбрасывает обратно. Природа не пускает меня. Словно о чем-то догадывается?

Дверь открывает молодой мужчина. Боже! Куда мне деть глаза!?

Смотрю на Сашу с Ирой – они спокойны. То есть это обычное явление? Он голый!

– Привет, Саня. – жмёт он руку мужчине. Кивает нам с Ирой. – Проходите.

Этот голый и есть хозяин квартиры. Крепкий. Мускулистый. На голове копна каштановых кудрей, ну как у Вани-гармониста. Он чуть отходит, отворачивается, и я тайком бросаю взгляд. Уф, не совсем голый. В пёстрых семейских трусах. На крепком заду трусы внатяг. Как там они спереди – на это я не решусь взглянуть.

Всё же странно. Офицер, учился в Москве, а при гостях в трусах. В нашей деревне так не принято выходить даже к семье.

С дивана навстречу нам поднимаются два одинаковых с лица. Слава тебе господи, одетые.

Ребятки славные. Высокие, сухощавые. С узкими бедрами и широкими плечами пловцов. Лица простые русские. Волосы блондинистые. Глаза с хитрецой. Ребятки улыбаются не особо широко. Видно, что знают ценность неженатых лейтенантов в нашей сибирской мухосрани. Высокую ценность!

Единственная комната заставлена разнокалиберной мебелью. Разложенные диваны – здесь ночуют три человека. Шкафы.

– Это я всё по комиссионкам покупал. – Ловит мой взгляд на обстановку Кирилл. – Когда нам квартиру дали, перевезли из общаги только коробки с вещами, они у нас еще с Москвы. Все комиссионки обежал...

В магазинах пусто. Мебель, если и продается, то по талонам, по блату. У меня в общаге новый диван, моя гордость. Купила мама. Она и есть тот самый блат – работает в торговле, распределяет дефицит, импортные вещи.

У Кирилла блата нет. Зато у него есть квартира! Служебная – от военной части. В центре города. Для меня – это мечта и, похоже, несбыточная. Журналистам тоже выдавали квартиры довольно быстро – от обкома комсомола или обкома партии. Мне успевают рассказать, как это было, когда редактор на планёрке спрашивает:

– Кому нужна новая квартира?

– А в каком районе? Нет, вот там не нужно, подождём вариант интереснее.

Но я пролетела той самой фанерой над Парижем. Приехала в год развала системы, и рассчитывать теперь не на что. Понятное, отработанное десятилетиями взаимодействие власти и журналистов сломано. А что возникнет на руинах – никто не знает.

Кирилл быстро мечет на низенький столик еду. У офицеров есть продуктовые пайки. На столе рыбные консервы и даже сливочное масло. Мне одной на талон полагается 20 граммов масла, если, конечно, я решусь выстоять за ним длинную очередь. А тут сразу лежит полугодовой кусок.

За разговором Кирилл пускает по кругу стопку фотографий:

– Инна прислала. Красивая у меня жена! Она украшение моего дома!

На фото черноглазая милая девушка с ребенком на руках. Она себе нравится. Я бы даже сказала – в восторге от себя.

– Когда поедешь за ними? – Спрашивает Саша.

– Не знаю. Она пока не хочет возвращаться. Там вокруг неё и сына все крутятся. Утром бабушка помогает, вечером тёща. Тесть на подхвате. Там тепло. Фрукты. Она дома. Ты же помнишь, как она плакала здесь первый месяц?

– Да, наш город – пристанище для идиотов, – смеётся Саша. – Каждому местному нужно выдать паспорт идиота.

Офицеры и Ирочка (местная, коренная) дружно смеются.

– Инна не успела в этой квартире пожить? – спрашиваю я, оглядывая откровенно грязную квартиру. Чёрт меня дёрнул! Какое мне дело! Но это замечание про местных идиотов цепляет меня.

– Мы здесь года полтора уже прожили, – отвечает хозяин. – Инна забеременела и поехала домой рожать.

То есть полтора года женщина-хозяйка обитала в этой грязи? И даже не разобрала коробки – они кругом стоят чуть не до потолка? Коробки собирали еще в Москве, то есть больше двух лет назад? Глава семьи, конечно, высказался: жена – украшение дома. Но этому дому украшений явно недостаточно. Ему бы ещё порядок и чистоту. Насекомых потравить для начала.

Иду в туалет. На удивление чистый унитаз.

Какой разительный контраст между мной и этой Инночкой. У неё есть своя квартира. Есть семья. Есть муж, который явно любит. Но она не хочет быть здесь, в своём доме и со своим мужем. Ей здесь плохо, в городе для идиотов. А я, поскитавшись шесть лет по разным чужим углам и общагам, где на 38 комнаток всего одна уборная, счастлива малым – комнате в общежитии, где одна уборная на секцию из трёх комнат. У меня уютно, чисто, цветы на подоконнике и пахнет выпечкой.

Новая компания тянет меня в драмтеатр. Я не бывала еще, но наслушалась много восторгов. У театра новый главный режиссер.

– Из Москвы!!! – С трепетом добавляет почти каждый.

Однажды я столкнулась в редакции с этим главрежем. Высокий блондин с небесно-голубыми глазами. Да, хорош. Но почему пал так низко – в самый плохонький город Сибири?

– Попивает. – Обычно с уважением отвечают. Для творческого человека "попивать" – это и не порок, а свидетельство тонкой душевной организации.

В театре среди нас самый главный эксперт – Кирилл. У него была преподаватель – заядлая театралка. Водила курсантов по самым лучшим театрам столицы, прививала им вкус. Кирилл видел вживую легендарные постановки и знаменитых актеров.

В нашем театре дают ни много ни мало самого Шекспира. Замахнулись, так сказать...

На сцене "Гамлет". Всё очень серьёзно. Но пыльно – чихаем. И дымно – для загадочности. Тень отца Гамлета выходит в... солдатских кирзовых сапогах. Мы все словно проглотили хохотунчик. Давимся, но стараемся не смеяться в голос. Народ вокруг, местная интеллигенция, смотрят весьма проникновенно – Шекспир в постановке московского режиссера – это вам не шуточка. Это, можно сказать, звездный час местного театра драмы.