Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Кончилось время улыбок

В декрете я высидела положенные три года. Хотя сидеть-то мне приходилось мало. Сын рос сложно. Не болел. Но был излишне непоседливым, нервным. До двух лет я не отнимала его от груди. Это был единственный способ расслабить ребёнка, успокоить.

Мы прошли с ним разных врачей, и по месту жительства бесплатно, и по советам за деньги. Проблемы были. Тяжёлая беременность и родовые травмы не прошли бесследно. Но лечения толком не предлагали. Пичкать сына барбитуратами? Тормозить его умственное развитие? Не вариант.

Считала дни перед выходом на работу.

Вообще рожают сейчас очень мало. Люди не понимают, чего ждать от будущего. И куда грести в этом мутном неспокойном море? Бандиты и проститутки – новые герои нашего времени. Остальные растеряны. Очередной дефолт обнулил денежную массу у кого она была. Даже мы, нищие и молодые, попали под жернова. Большими усилиями накопили немного денег на мебель – квартира пустая. Даже купили спальный гарнитур. Привезли нам его после дефолта – как оказалось, последний выставочный образец, бракованный. Деньги обещают вернуть, если мы недовольны. Но за те додефолтные деньги мы сможем купить разве что тумбочку от этого гарнитура.

Кирилл рвёт и мечет. Решает судиться с мебельным магазином.

После заседания судья приглашает Кирилла зайти к нему в кабинет. Муж выходит ошарашенный:

– Я чего-то ничего не понял... Судья говорит, зарплату им задерживают, а ему нужно ехать в отпуск... Это он к чему?

Да еш твою клёш! Дураку понятно к чему, а Кириллу не понятно? Взятку вымогает судья. Я вручаю Стёпку мужу – да, в суде он с нами, оставить некому – и нагло захожу в кабинет судьи. Представляюсь журналистом городской газеты. И заявляю, что по итогам сегодняшнего суда буду писать публикацию в газету о защите прав потребителей.

– Замечательный пример, показать, как работает этот новый закон, вы не находите?

Судья не находит. Но не спорит. Прощается со мной, не вступая в дискуссию.

Решение выносит в нашу пользу.

Я после прослеживала карьеру этого судьи. Он подвизался в арбитражном суде. Хлебное место для взяток. Там тягаются не граждане, а юридические лица. На кону большие деньги. Это вам не с нищих лейтенантов стричь на отпуск.

В нашем дворе неожиданно много мамочек с детьми. Гуляем вместе. Женщины молодые, красивые, веселые, сытые. Обнадеживают меня:

– Скоро устроишь сына в садик и начнется настоящая жизнь. У нас так заведено: сегодня мы идем в гости к Юле, завтра к Насте, послезавтра к Виктории.

– Нет, девочки, мне нужно на работу...

– На работу? – соседки в недоумении. Они не работают. Они женщины. Нет, не так. Они ЖЕНЩИНЫ. Мужья обеспечивают полностью. А мужья из бандформирования. В кожанках, на джипах, на распальцовке. До зрелого возраста из них дожил только один. Ему повезло – сломал позвоночник во время разборок.

А мне три года бег по кругу уже нестерпим. Готовка-уборка-прогулка вокруг дома. Как сын спит и сколько какает, сколько новых слов узнал, как быстро собрал пирамидку – только этим занято тело и голова. Отупеть можно. Превратиться в домашнюю клушу.

Вечерами немного урываю чтения. Учусь печатать вслепую десятью пальцами.

Хочу на работу!

Но коллеги меня удивили. Ко мне заслали нашу рекламщицу с предложением не выходить на работу. Именно так, прямым текстом и словами через рот мне было сказано, что нафиг я никому не нужна в редакции с маленьким ребёнком и постоянными больничными. И лучше бы мне написать заявление на увольнение по собственному. Потому как хуже будет, если придется не по собственному. Мою ставку в редакции давно поделили на двух мужчин-договорников.

Как творческие личности умеют травить неугодных, я помнила хорошо. Захочешь да не забудешь. Но теперь я не одна – выстою. И работа мне ох как нужна! Выживать на маленькую офицерскую зарплату минус алименты было непросто.

Алименты Кирилл предлагал разделить после рождения нашего сына. Нужно было писать иск в суд мне лично. Я отказалась. Да, деньги нужны. Но Инне они нужны не меньше. И мы виноваты перед ней, перед первым сыном. Мы вдвоём, и мы справимся, не высуживая копейки у брошенной женщины.

К счастью, брошенная женщина горевала недолго. Она быстро нашла нового мужа и родила еще одного ребёнка. И не знаю, ёкнуло ли в душе у Кирилла, отпустил он бывшую жену в новую жизнь или ревновал, но у меня просто булыжник с души свалился. У Инны всё хорошо. А значит, мы прощены. О разделе алиментов Кирилл больше не заговаривал.

Устроиться в детский садик удалось не с первого раза. В одном запросили солидную взятку деньгами. А где их взять? В другом заведующая, увидев, что папа офицер, затребовала «пригнать» нескольких солдатиков для земляных работ на участке. Так и сказала: «Пусть пригонит». Словно эти срочники – скот. Тоже не вариант. Не практикуется в части у Кирилла такое. Помочь офицеру при переезде – максимум, для которого могут привлечь срочников.

Нашли маленький детский садик на окраине и ни дня не пожалели о выборе. Уютный, с пожилой умной заведующей, с добрым коллективом.

После первого дня в саду наш сын был серьёзен и задумчив. И свои впечатления облёк в суровые мужские слова:

– Кончилось время улыбок! Пришли другие времена.

Но время улыбок кончилось позже, когда он пошел в школу.

Его подготовка к школе стоила мне нескольких лет жизни. Научить умного мальчика чтению, письму и счету оказалось очень трудной задачей. Удержать его внимание было почти непосильной задачей. Что странно. Ведь за лего он мог часами сопеть, не отрываясь. Но учёба сына не интересовала. Я буквально выползала из детской комнаты после занятий. Приходилось тратить дикое количество нервной энергии.

Но всё же Степан пошел в престижную школу, где при поступлении в первый класс требовалось знание счёта, умение читать и писать. Мы всё это одолели.

Первый месяц первого класса наш сын просидел под партой.

Так хочется жить

Давно ли я приехала в чужой, незнакомый мне город. Во враждебный город. Мне негде было даже чемодан бросить с поезда.

Город встретил меня насилием и моим тяжелым решением, о котором даже сейчас я не способна говорить. Травлей в коллективе.

Сплошной негатив.

Но после случился Кирилл. И я была уже не одна. Родился сынок. Выстраданный. Мне казалось, я его вырвала у судьбы. Всё было против его рождения. Но вот он, мой мальчик. Да, сложный. Да, иногда хочется биться головой о стену от бессилия. Я никогда не сталкивалась с девиантным поведением. И не понимала, что сделать, как исправить.

Наша семья пополнилась моей младшей сестрой. Светлана поступила на юридический. Она была отличницей, но родители, вернее, мама, папе все эти забыты были не интересны, заплатила за учебу, чтобы уж наверняка, чтобы «не мучить девочку». Конечно, сестра поселилась с нами. Другого решения быть не могло. С Кириллом они подружились. А мне хотелось дать сестре то, чего не получила я сама в её возрасте: заботу, защиту, понимание.

И – о, боже! Какое счастье! – мои родители продали свои маленькие поселковые магазинчики и купили квартиру, переехали в город Ч. Вот так я, явившись сюда бесприютной и одинокой, со своим рыжим чемоданом, обросла настоящей большой семьёй!

Дедушка к тому времени уже умер от очередного инфаркта. И единственный, кто плакал при переезде, была бабушка.

– Ой, смертушка моя пришла! – привычно заголосила бабушка, впервые забираясь на ступеньки подъезда к квартире, где ей суждено было умереть.

Мама цыкнула на неё. Не позорь нас, здесь не деревня. И бабушка резко, как обрезала, прекратила свои стенания. Да, расклад сил в семье изменился. И моя мама, тридцать лет назад принятая в семью молоденькой и испуганной, нелюбимой и затюканной родной матерью, теперь стала уже не чужой и даже не шеей, а самой настоящей головой. На ней были все решения. И вся ответственность за семью тоже.

Бабушке было страшно. Она плохо видела. В новой квартире чувствовала себя чужой. И самое главное – ненужной. Обижалась на невестку, которую всегда боготворила. Я приходила к бабушке, чтобы погулять с ней во дворе, не давать ей засиживаться в квартире как в клетке.

– Маша, они не общаются со мной. – Жаловалась старушка на невестку и младшую внучку. – Шепчутся, ничего мне не рассказывают. И даже чай не зовут пить.

– Бабуля, а тебя дома звали чай пить? – Спрашиваю. – Нет, не звали. Ты же дома и сама решаешь, когда тебе пить чай или не пить. И тут ты дома. Это твой дом. Ты же не гостья, чтобы тебя звать. Поэтому и не зовут.

Надо же, мама с сестрой шепчутся. У них настоящие тёплые и близкие отношения, как должны быть у матери с дочерью. Но не со мной. Помню, подростком я еще задавалась вопросом, почему мама со мной так холодна. И однажды осмелилась спросить напрямую:

– Мама, а почему ты меня никогда не похвалишь?

– Хвалить должны чужие! – Отрезала мама.

С младшей дочерью она похвалу не перекладывала на чужих. Сестра была верхом совершенства: красивой, умной, талантливой. Окруженной заботой и родительским теплом. Она могла доверительно пошептаться с матерью. Я же привыкла держать при себе не только самые тяжелые события моей жизни, но и мысли. Хотя бы ради того, чтобы не быть осмеянной.

Бабушка умерла быстро. Однажды утром её, как обычно, не позвали к чаю. Ну спит человек в своей комнате, зачем беспокоить. А она уже лежала, разбитая инсультом. Десять дней домашнего ухода. В больницу решили не отправлять, там переполненные палаты, больные лежат в коридоре. Наняли семью врачей из того же отделения, куда отказались сдавать бабушку. Они что-то капали. Бабушке после капельницы становилось лучше, но ненадолго.

– Так хочется жить, – шептала она чуть слышно одной половиной лица.

Помню, бабушка еще молодой часто говорила, что самое страшное для нее – лежать недвижимой чуркой с глазами. И она такой чуркой не будет. И если сляжет, то непременно выпьет каких-нибудь страшных таблеток и самоубьётся, только бы не лежать. И вот она лежит, неспособная пошевелиться, и шепчет только одно: «Так хочется жить...»

Приехала тётя. Мы все крутились вокруг лежачей бабушки. Но исход был понятен. В доме запахло смертью. Это не образное выражение. У смерти свой запах. Его ни с чем не спутаешь.

Причиной её смерти стала пневмония. Мы крутились вокруг бабушки все. Шевелили её, следили, чтобы не образовывались пролежни, переворачивали. Но от пневмонии не уберегли.

Бабушка не верила, что умрет от инсульта. Она повторяла раньше, что человек умирает от той болезни, которая была в его жизни первая. А впервые бабушка болела «лёгкими», как она говорила. Кто бы знал, что пневмония непременно привязывается к пожилым инсультникам. Она точно не знала.

Хоронить бабушку повезли в родной посёлок. Она часто напоминала, что лежать хочет рядом с любимым мужем Валентином и двумя сыновьями-двойняшками, трагически погибшими молодыми.

Оперзал

Как же замечательно мне работалось в газете первые годы после декрета!

Редактор – очередная одинокая и пьющая – была, как сейчас говорят, не в ресурсе. Она с трудом вывозила свой минимум, чтобы как-то лезть с указаниями ко мне. И я писала о чём хотела и как хотела. В редакцию прибегала только на планерки и чтобы сдать материал.

Вся наша редакция была из двух комнаток и одного захудалого компьютера. Там и писать-то было негде и не на чем.

Стычки, конечно, были. Куда без них в творческом бабском коллективе. Но не критично. Знавала я и худшее.

Это было время разгула демократии. Каждый сотрудник мог ознакомиться с ведомостью о начислении гонорара. Вот я и ознакомилась однажды. И обнаружила казус. Строчек у меня было больше, чем у других журналистов. А гонорар – меньше.

– Почему? – возмутилась.

– Потому что у тебя мужик есть! – отбрила редакторша.

– Так-то я здесь не бабой своего мужика работаю. – Возмутилась. – У вас есть претензии к качеству моей работы, чтобы снижать мне гонорар?

Претензий к качеству не было. И это вкупе с «мужиком» делало меня в глазах одиноких дам постбальзаковского возраста еще более ненавистной. Ладно бы бездарью была. Можно было обозначить меня тупой замужней клушей и успокоиться. Но, увы. Приглашенный эксперт и журналист неоспоримо высокого уровня, проанализировав нашу газету по просьбе «сверху», охарактеризовал меня как «золотое перо».

Одинокая женщина, у которой, по её собственному признанию, не осталось знакомого женатого мужика, с которым бы она не переспала, не могла простить мне моё семейное счастье. Её пользовали и бросали. А у меня был один любовник, и он на мне женился. Однозначно, меня следовало топить в унитазе по совету нового главы государства. И она топила. Исподтишка. Мелко. Гадко. Но регулярно.

Нашу газету вывели из муниципального имущества и готовили к переходу в акционерное общество. Выше редактора назначили главного редактора. Тоже журналиста. Но намылившего лыжи в депутаты и функционеры. Вот тут меня и решили утопить окончательно.

Неожиданно в редакции созвали общее собрание коллектива. И уже на месте я узнала, что причина сбора – моё нездоровое поведение. Шо, опять? (тоном волка из мультфильма «Жил-был пёс»). Давно ли меня «разбирали» на первом курсе как буржуазного индивидуалиста? Что опять не так со мной, «золотым пером» этой газетёнки и патологически дисциплинированным (и чуть ли не единственным из творческих единиц непьющим) сотрудником?

Все коллеги молчали. Выступила, как ни странно, пожилая дама-бухгалтер. Я с ней очень мало пересекалась. Оказалось, я веду себя в корне неверно. Критикую руководство. Вслух! А критиковать можно лишь жизнь замечательных людей из сферы шоу-бизнеса.

Да, я критиковала. Руководство ушло на месяц в запой. Её работу передали мне. Вместе с руководством ушла в запой и её сестра, принятая непонятно кем, но исправно в трезвые дни набиравшая на компе телепрограмму на неделю. Набор тоже упал на меня. Прочие сотрудники печатали медленно. Одна лишь я вслепую десятью пальцами. В итоге кроме своей работы я выполняла обязанности редактора и полностью набирала вручную всю еженедельную газету. С полной телепрограммой! И мне за эту каторгу даже заплатили. Как сейчас помню – купила килограмм пряников на премию.

Новый «всем наСЯльникам наСЯльник» (а именно так китайцы переводили наше «генеральный директор») попенял мне прилюдно, но спустил возмущение бухгалтера и гробовое молчание резко протрезвевшей части коллектива на тормозах.

Причину демарша я узнала позже. Газету акционировали. Часть акций полагалось по закону распределить среди коллектива. Но выяснилось, что коллектив добровольно отказался от законной доли акций. Да, именно так! Мы отказались! Воля народа запротоколирована. И даже имеются подписи. И моя в том числе!

Два и два сложились в моей голове. И травля в мою сторону. Я была самая языкастая и работала в газете дольше всех. Могла поднять бучу. Заявить о подделки подписи. И неожиданно выделенная редакторше от города квартира. Однокомнатная, но вполне себе достойное «спасибо» за фальсификацию «отказа» коллектива от своих прав при акционировании, чтобы не распылить так нужные акции.

Собственно, ценным активом была не газета, а солидный торговый комплекс в центре города, который акционировался одним пакетом, как бы в нагрузку. Хотя всем было понятно, что в роли неликвидной банки консервов к палке докторской – торговому центру, идем именно мы, газета.

В пору приватизации это была так, мелкая шалость. Намекнуть на увольнение с волчьим билетом излишне вольному работнику – какая ерунда. В те времена могли прикопать не образно, а очень даже конкретно, живьем в сырую землю. И прикапывали!

Хозяином нашей газеты стал чиновник городской администрации. По сути. А в телесном виде к нам пришел какой-то мутный чел в малиновом пиджаке – они все тогда были в малиновых. Иногда в темно-изумрудных. Два классика назвали таких «зиц-председатель». Помните Фунта из «Золотого телёнка»? Практика НЭПа пригодилась в перестройку. Тоже был востребован номинальный, для официоза и для создания видимости собственник. Чтобы чиновники могли присвоить бывшую государственную собственность. И чтобы в случае неожиданных неприятностей было кому принять наказание.

Наш Фунт развил бурную деятельность. Коллектив перевели в новое помещение – большую комнату, разделенную низенькими перегородками. Генеральный называл это «операционный зал». Меня усадили поближе к кабинету генерального директора, напротив свеженанятой секретарши – рослой сочной девицы.

Не было у нас в редакции нужды в секретаршах. Но, похоже, возникла. В чем состояла её работа, я так и не поняла. Но моя работа встала намертво. Мне вменялось сидеть в «оперзале» от звонка до звонка. И писать там же, на этом оживленном перекрестке, где шастали люди, хихикала секретарша и смотрел телевизор новый член коллектива – заместитель генерального директора.

New член изначально был нанят водителем. Его привела к нам за руку жена по направлению из службы занятости. Водила был дико безграмотным. Если там были за спиной семь классов школы, то лишь благодаря профессиональному подвигу педагогов. Или их попустительству. Но оперился он очень быстро.

Малиновый пиджак и водила были чужеродными телами в нашей среде. Они основательно сдружились и уже в новой должности этот вчерашний пролетарий, а ныне руководящий член, являлся к нам на творческие планерки и учил нас писать:

– Ты, Мария! Ты чё в натуре творишь? Про игровые салоны написала хуйню какую-то. Друган нашего директора обиделся. У него игровые салоны. Да они доброе дело делают – подростков с улиц уводят. Какая зависимость?

Заткнула я его быстро. Просто предложила поменяться обязанностями, если такой умный. Я сейчас сажусь за руль и развожу по точкам свежий выпуск. А он идет к депутату Госдумы и пишет с ним интервью о перспективах международного кластера на границе с Китаем.

Дурачёчек заткнулся. Но явно не надолго.

Вот это я попала! Надо уходить, пока не заставляют писать хвалебные репортажи из саун с блядями. И я объявила громко – уйду по первому приглашению.

Роднулечка

Попытка молодого и горячо любимого мужа демонстративно замутить тройничок не стала концом семьи.

Была ли это только попытка? Или все же измена состоялась не только в мыслях и на уровне "переговоров", но и на деле?

Кирилл мямлил. Сейчас я, взрослая и хлебнувшая смертельную дозу лжи и предательства, любые нечеткие формулировки прочитала бы как признание его вины. Тогда, молодая и верящая мужу больше, чем себе, и патологически честная, убеждала саму себя – он бы признался, если бы что-то было. Он не стал бы от меня скрывать.

Тогда я не особо требовала конкретики. Трусила? Ведь пока муж мекал и бекал, я могла придумать ему любые оправдания.

Или щадила его эго? Наивно... Разве он меня пощадил?

Думаю, я чувствовала вину за его поступок. Да, он пытался завиноватить меня. И напрасно. Я и сама, без его перевода стрелок, винила прежде всего себя. Потребности мужчины в семье на первом месте. Меня так учили. Это пресловутое «мужчина должен выходить из дома с полным желудком и пустыми яйцами». Вроде бы никто не говорил мне это явно. Но установка оказалась встроенной в меня. Базовой. Впитанной поколениями.

У меня хватало сил наполнить ему желудок. С яйцами, то есть яичками (Маша, ты же почти филолог!), было сложнее. Угроза выкидыша всю беременность. Послеродовые ужасы. Да, я признавала, что с опустошением мужниных яичек не справлялась. Ни количественно, ни качественно. Минет, когда-то страстно желанный мужем, потому что им пренебрегала первая жена, сейчас перешел в разряд обыденностей и, соответственно, перестал по-настоящему радовать. Это как зубы почистить. Просто снизить давление, выпустить пар. А где же страсть? Где наши ночи в угаре наслаждения?

Для меня самой единственной желанной эротической мечтой стал сон. Беспрерывный сон хотя бы шесть часов в сутки. Но звоночек, да какой там звоночек, целый набат прогремел. Мне следовало набраться сил и додать мужу ночными радостями. Иначе он возьмёт сам за пределами брака. Он это может. Мне ли, бывшей любовнице, не знать.

За событием, которое много лет спустя я обозначу как конец, как то самое ВСЁ, последовало почти четверть века образцовой семейной жизни. Помню, соседка по площадке, мать пьющего и буйного сына, способного перебудить ночью весь дом семейным скандалом, спрашивала меня:

– Мария, а вы с мужем когда-нибудь ссоритесь?

– Ссоримся, – отвечала я не без гордости. – Он дома все форточки закрывает, а мне нужен воздух – я раскрываю. Вот и ссоримся.

Поддерживать образ идеального мужа и отца я считала своей обязанностью.

Это другие могли костерить своих благоверных в хвост и в гриву. Наши друзья, Женька и его Юля, тоже родившие первенца, девочку, не скрывали ссор. Вернее, не скрывала Юля. В каждую нашу встречу она за спиной мужа жаловалась:

– Единственное, что ему интересно, – трахаться. Так и бы занимался этим круглосуточно. Ни подработать где-то, ни замутить своё дело – ему ничего не интересно.

От меня за 25 лет брака никто не услышал ни одного неуважительного слова о муже. Я даже имя ему придумала – Роднулечка. Первая жена звала его Кирюпсик. Унизительно, как по мне. Кирилл морщился, вспоминая. Но теперь он Роднулечка. Самый главный для меня и самый близкий, самый теплый. Самый родной.

Однажды на утеплителе двигателя его машины обнаружила это слово – Роднулечка. Кто-то из офицеров части подшутил, подметив моё ласковое прозвище. Ну и пусть завидуют. В большинстве известных мне семей жёны обозначали свои половинки по фамилии. Звать мужа по фамилии? Словно он школьник в классе, среди прочих учеников. А жена – учитель:

– Иванов, к доске!

А Роднулечка – он единственный.

Мы учились быть семьёй. Я тренировала терпение. Мне самые близкие, даже родители мужа, желали терпения. На каждом дне рождения, в редких телефонных разговорах, при прощаниях:

– Терпения тебя, Маша! – непременно слышала я от родных. Зачем они это повторяют? Чего такого мне приходится терпеть? Не уточните?

Хотелось крикнуть: «Засуньте свои пожелания себе в жопу! Я слышу в ваших словах не заботу, а издёвку». Но нельзяяя! И я улыбалась, благодарила. Я лучшая из жён. Заботливая. Ласковая. И терпеливая. Да, блять, терпеливая. И скребла ногтями по открытому мясу свои больные руки.

А чему учился Кирилл? Врать? Скрывать свои мысли? И свои поступки? Жить двойной жизнью? Не может такого быть. Он – самый лучший и самый честный. И да, образцовый. Если кто-то не услышал с первого раза, могу повторить: «Мой муж самый лучший!»

Помню, на корпоративе лениво отбрехивалась от приставаний коллеги. Он не был хамом. Не угрожал, не зажимал по углам. Интеллигент в каком-то там поколении. Бояться его не стоило. Просто привычка у человека изменять жене. Неважно с кем. И вот со мной он еще не изменял. Непорядочек. Надо исправить.

– Я люблю своего мужа и не собираюсь ему изменять. Не трать на меня силы. Посмотри вот Анна, молодая, не замужняя, огонь-баба! – Пыталась я перенаправить внимание на коллегу.

– Думаешь, твой муж тебе не изменяет? – Скучным голосом спорил коллега. – Сама же говорила, что стал в зал ходить, качаться, одеваться ярко. Давай отомстим ему, а?

Да, так и есть. Муж в последнее время взбодрился. Ну и хорошо. Это же ради меня. Работа у него сидячая, гиподинамия. Спорт необходим мужчине. Мне приятно на его тело посмотреть, не обезображенное пузом. И муж не уставал убеждать меня:

– Я единственный мужчина, который не изменяет своей жене!

И я легко верила, что чужие мужья – не образцы благонравия. Разоблачения сыпались кругом как из рога изобилия. Изобилия мерзости и подлости.

Часами, до боли в ушной раковине я слушала жалобы Наргиз. Вчера они с мужем были в ресторане. Очень крутом. Мне в таких не бывать. Возвращались на машине. Знакомый мужа – за рулём. Наргиз на пассажирском. А её муж с женой знакомого на заднем сидении.

– Он рассказывал мне, как она... ласкала его... руками, пока мы ехали к нашему дому! – Плачет в трубку подруга.

Мерзавец! Ну чем тут можно помочь? Какие слова утешения найти?

Когда я познакомила Наргиз с Кириллом, он ей не понравился. И не то чтобы она мне это как-то высказывала, но было ясно – не нравится. Изменял жене. Бросил с ребёнком. Я понимала её недоверие. Сама бы так же решила со стороны.

Мне её муж тоже не нравился. Резкий. Грубый даже. Демонстративно неуважительный к женщинам.

Наргиз оправдывала его поведение. Он рассматривает особо тяжкие дела. Там такие подробности, психика не выдерживает. Вот последнее дело... Погибла девочка, грудничок совсем. Подозревают, что была изнасилована. Да, среди таких деталей планка падает.

Разозлилась я уже позже, когда домашний падишах начал избивать Наргиз. И не просто пощечина – для него это было нормой поведения. А избивать до страшных синяков, когда Наргиз неделю не могла выйти на люди, срывая рабочие обязательства.

– И чего ты ждешь? – Спрашивала. – Когда он тебя убьёт?

– Ну не убьёт... – Отвечала подруга. – И развода он мне не даст. Не позволит. Ему нельзя разводиться. Это навредит карьере.

Хорошо, сучара, устроился. Избивать жену можно. А разводиться нельзя.

Над её работой муженёк посмеивался:

– Да ты пустое место без меня. Если бы не муж-судья, у тебя не было ни одного клиента.

Но кто их разберет, людей другой культуры. Мусульмане. Стоит ли судить их по своему уставу?

Тем более, что и среди братьев-славян, живших по понятному мне уставу, творилось неладное.

Коллеги-журналисты вели себя как кролики во время гона. Или как там у кроликов называется время безудержных случек? Я уже запуталась, кто и с кем спал. Похоже, это была одна большая, хоть и недружная, семья. Я была им как бельмо на глазу – не пила, не трахалась, даже не стояла рядом в курилке, потому что не курила. Раздражала своей инаковостью!

Двоюродный братец, тот, что женился на неиспорченной школьнице, занялся мелким бизнесом и стал первым парнем на деревне. То есть мужиком. И принялся гулять. Шило в мешке не утаить, как и блядки в маленьком посёлочке. Юная и покладистая жена, уже с двумя детьми, взбрыкнула. У них начался затяжной период расставаний и примирений, клятв и обещаний. Они то съезжались, то разъезжались. За братцем бдили все, причисленные к команде жены.

– Тетя Надя, вы присмотрите там за ним, не загулял бы опять. – Слёзно молила обманутая жена мою маму.

Мама отвечала как умела – хитро, ни да ни нет, не отказала, ни пообещала. А как можно обещать? И что обещать? Глупо же.

Мужик – тварина хитрая и подлая. Ты хоть перевяжи ему узлом его ложноножку, он развяжет, пристроит и после заявит: «Это не то, что ты думаешь!»

Мои редкие командировки с коллегами на большие мероприятия, в том числе в соседний Китай, приводили меня в шок. Даже с виду приличные люди как с катушек съезжали. Некоторые пили до свинячьего визга. Ну и трахались.

Потом, по возвращению, этих гулён встречали жены и мужья. Радовались им. Целовали. «Любящие» сердца воссоединялись после разлуки. И я никогда бы не поверила, что вот эта «любящая» жена, целующая сейчас своего мужа, два дня провела в гостиничном номере с журналистом из другого города. А эта, упившаяся в дрызг, ночью тащила меня за ногу с кровати, крича:

– Вставай, корреспондентка, я тебе жизнь покажу...

Жизнью она считала долгие, до утра, попойки в китайском ресторане.

Кругом творилось бесстыдство.

И только мой ближний круг – моя семья – казался островком покоя и порядочности.

До поры до времени.