Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Груша Ерофеева
Серая шейка. Непридуманная жизнь

Пролог

«Серая шейка». Моя любимая сказка детства. Мама включала нам пластинки. Брат впечатлялся сказкой про аленький цветочек. Одним её эпизодом, когда отец Алёнушки заблудился в непроходимых лесах. «У-У-У!» – завывал чтец. Брату страшно. Он плакал и просил выключить. Я плакала над Серой шейкой. Несчастным утенком. Одиноким. Со сломанным крылом. Брошенным своей семьей-стаей. Одиноким и бессильным среди льдов замерзшего озера. Холод. Голод. Хитрые лисы. Чем заканчивалась эта несказочная сказка? Я не помню. Но жизнь прожита в состоянии несчастного брошенного ребенка. Жизнь прожита Серой шейкой.

Мне чуть за пятьдесят. Шестой год я одна. Совсем одна. Я старалась всех любить. Старалась заслужить любовь. Но семья все равно сломала мне крылья. И оставила одну. На замерзшем льду.

Раз-два в год звонит брат. Презрительным тоном, брезгливым даже, спрашивает, не нашла ли я работу, как там с судами.

– У тебя наконец завершилось?

Первое время я терпеливо пыталась рассказывать про свои дела. Оправдывалась по привычке. Я всю жизнь оправдывалась. Ах, вы споткнулись о мои ноги? Простите, я неудачно встала, вам мешаю. Но с год назад, как болотный пузырь, в моей голове всплыла на поверхность мысль:

– Какого чёрта?

Почему я извиняюсь и оправдываюсь? Чем я ему обязана? Да ничем. Он никогда не спросил, может ли мне чем-то помочь, нужны ли мне деньги. Он мне брат. Родной. Старший. И чужой. Нет между нами любви. И не было. Как так вышло? Почему самое сильное воспоминание о детстве с братом – это моя сломанная гортань? Конечно, он не виноват. Это вышло случайно. В молодости я могла рукой поправить подвижные хрящи – всё хорошо, не больно, не мешает. С возрастом во мне закостенело всё: и гортань, и чувства. Его звонки – формальность. И где-то на чёрном дне моей души даже ворочаются сомнения, нет ли какой подоплёки в этих его звонках?

У меня больше нет сестры. Но здесь всё сложнее. И больнее. Гораздо больнее.

К брату я могу не испытывать сильных чувств. О сестре стараюсь не думать. А если вспоминаю, сразу всплывает в памяти сцена на кухне. Это был наш последний семейный Новый год. Всё как обычно. Собрались у родителей.

Было уже поздно. Нужно уходить. Все устали. Со стола убрано. Я зашла на кухню. У мойки стояла сестра. Занималась посудой. Рядом с ней был мой муж. Даже не рядом, нет. Он просто прилип к ней всем телом. Врос в неё. Что-то шептал ей. Она молчала. Не повернула головы к нему. И словно не слышала его. Не знаю, увидела ли она меня. Возможно. Я тихо села за стол и смотрела на них. Я ничего не испытывала. Ни-че-го! Вся стала каким-то куском камня. Вошла мама. Зыркнула на нас. И сразу вышла. Наверное, я тоже вышла. Не помню.

После семейных праздников мы возвращались домой сложно. С мужем всегда творилось что-то необъяснимое. Он был не в норме. Иногда он брал меня за руку и я чувствовала какое-то тепло. Как будто слабую благодарность. Дома он хотел секса. А бывало иначе. Его трясло от меня. Я вызывала раздражение самим фактом своего существования. Обычно я терпела и старалась сгладить, успокоить его. Но в этот раз, после сцены на кухне, мне не хотелось идти рядом с ним. Я перешла на другую сторону улицы под предлогом, что там удобнее. Шла одна. Он бесился! Как я посмела проявить самоволие! Я жена и должна идти рядом!

Уже после развода сын сказал мне:

– Мама, ну как ты могла не видеть? Все видели и знали, а ты не видела?

Я не хотела видеть. Не хотела понимать. Мне было страшно видеть и понимать.

Только папа, с его обычными садистскими интонациями юродивого, со смехуёчками, периодически приговаривал: «Эх, Машка, в рай тебя примут напрямую, без чистилища». О чём это он? Но папа любил сказануть что-то очень глубокомысленное и с оскорбительным подтекстом. Не стоило ему задавать вопросы. Прямо не ответит, а оскорблений наслушаешься.

В первое одинокое празднование Нового года папа пришел ко мне. Как бы в гости, встретить год вдвоем. Не знаю, ради меня он это сделал или ради себя. Он тогда жил один. Жена и младшая любимая дочь отселили его в однушку.

Папа решил проявить чуткость души. То есть стал рубить правду-матку:

– Хуй у Кирюхи не сточился, а Светке приятно!

И надо бы ему было заткнуться. Но правда лезла из него, как говно из забитого унитаза:

– В Ленинграде в блокаду люди умирали, но куском хлеба делились, а ты мужика сестре пожалела.

По-папиному выходило, что тварь-то последняя тут я. И никто другой.

Сегодня позвонил брат. Резким голосом спросил, нашла ли я работу, закончила ли судебную тяжбу. Я ответила ему не то чтобы грубо – я не умею грубо – но и без обычных извинений-оправданий.

Зачем он мне звонит? Узнать, жива ли? Не пора ли родным заняться наведением порядка с моим имуществом? Тем более, что живу я в квартире, принадлежащей маме, и понятно, эта квартира волнует многих. Мама еще 20 лет назад обещала оставить эту квартиру мне. И не гонит пока. Но и не переоформляет. Думаю, вариант, когда я просто умру, всех устроит наилучшим образом. Муж при разводе очень упирал на мои суицидные настроения. И надо признать, что юридически это было бы самым спокойным решением – никаких рисков с наследством.

И всем выгоден мой уход со сцены.

Бывший муж избавится от угрозы стать фигурантом дела о мошенничестве в крупном размере. Успокоится. Все украденное останется при нем.

После моей смерти имущество перейдет сыну. А фактически им распорядится заботливый отец и бывший муж. Себя не обидит. А сын инфантил. И единственное, что он может сделать с моим имуществом – прожить его, проесть, прокурить, проглотить какими-нибудь таблеточками. Проиграть.

С бывшей невесткой мы держимся вместе. Мне её жаль. Она выбрала не того человека в мужья. Сейчас развод и маленькая дочка на руках. И нужно одной справляться с жизнью, выплывать. Ютиться в крохотной квартире с мамой и взрослым братом. Я мало чем могу помочь. Я, как сейчас говорят, не в ресурсе. Это если мягко сказать. Но если напишу завещание на внучку, тогда моя смерть станет очень хорошим подспорьем. Вопрос с ипотекой решится сразу. Будет и на хороший первый взнос, и даже больше.

Выходит, всем выгодна моя смерть. И я прежняя сделала бы так, как всем хочется. Неосознанно бы сделала. В моей голове даже мысль не успела бы оформиться.

Я прежняя сделала бы. Но не я сегодняшняя.

Сегодня меня разрывает на куски не предательства моих родных и любимых. Больше всего меня мучает вопрос: "Как могла вляпаться во все это?" Это же какой нужно быть дурой, чтобы под сраку лет загнать себя вот в эту яму, из которой не вижу выхода. Остается лишь лечь и умереть. И окружающие ждут.... Но херушки вам всем. Не дождетесь. Общими усилиями вы меня изменили.

Я пытаюсь анализировать. Ищу момент где моя жизнь покатилась под откос. Когда решила стать лучшей из жен? Нет, раньше. Когда влюбилась? А почему я в него влюбилась? Другая бежала бы от него, роняя тапки, а я потеряла себя. Когда еще в детстве признала свою "плохость"?

Так хочется любви

Сколько себя помню, всегда остро хотелось любви. Чтобы она разлилась в сердце, затопила по самую макушку. Меня любят! Да, бывало. Я берегу эти моменты. Вспоминаю. А может, придумываю?

Вот я бегу по свежевспаханному картофельному полю с пригорка вниз, к дому. Мне года четыре. Папа фотографирует, кроме него не кому. Я бегу счастливая. Но нет. Это не воспоминание. Это я придумала счастье, глядя на старое фото. Придумала в деталях, так достоверно, что даже весенний запах влажной земли помню.

Моментом полного детского счастья вспоминается наша с дедушкой дорога на покос. От остановки поезда нужно было долго добираться до нашего шалаша – перемахнуть две сопки, свернуть вправо и еще по прямой вдоль пшеничного поля. Колоски еще мягкие, несозревшие.

Самая красивая дорога через сопки. В земляной колее после дождя остались лужи. И в них стрекочут, прыгают кузнечики. Почему-то запомнилось – разноцветные. Красные, зеленые, желтые. Правда они такие яркие или это тоже придумала? Утреннее солнышко, еще не жарко, стрёкот и веселые прыжки разноцветных кузнечиков. Дедушка молчит. Он не сердится, просто молчун. А я болтушка и стрекочу не хуже кузнечиков.

Наблюдаю тайгу. Хорошо. Спокойно. Благостно. Нас догоняет деревенский почтальон на коне и меня подсаживают, почти на шею перед седлом. Высоко! Страшно! И все равно счастье!

Еще помню. Я болею. Лежу в своей комнате за печкой и мама приносит мне сладкие фрукты из баночки болгарского компота. Фрукты и компот – не редкость. Удивительно – когда именно мне. Одной. Мама. Обо мне помнят! Меня любят! И это точно воспоминание. Жаль, я редко болела.

– Ты маленькая такая хорошая была, – говорит мне бабушка. – Шустрая. Легкая на подъем. Что ни скажешь сделать – бегом бежишь выполнять.

Сейчас я подросла. И перестала быть хорошей. Я плохая.

Я рано созрела. Месячные начались в поезде. Бездетная тётя иногда брала меня к себе на зимних каникулах. Ехали в плацкарте день. Это был день ужаса. Я не понимала что со мной происходит. Я умираю? Черные сгустки пропитали колготы, рейтузы. Еще страшнее было сказать об этом. Признаться! Словно в ужасном проступке, преступлении. К этому возрасту уже появилась стойкое убеждение – если что-то со мной случается, это непременно моя вина. САМА ВИНОВАТА – уже въелось в подкорку. И поэтому я молчу до последнего.

– Теперь так будет каждый месяц, – строго сказала тётя.

Что это? Почему? В чем я провинилась? Эти вопросы тогда задавала себе мысленно. Вслух нельзя. Это я поняла. О таком не говорят вслух. Это стыдно. И сама я теперь нечистая... стыдная.

Вот в это время я окончательно перестала быть хорошей.

Я резко вытянулась. Стала самой высокой в классе. Самой крупной. Буквально выскочила грудь. Кожа груди покрылась лучами розовых трещин, которые превратились в белые рубцы. Сформировалась попка. Сейчас я бы гордился такой крепкой как орех попкой и стоячей грудью третьего размера, хоть и в рубцах. Но тогда началась череда моих трагедий.

– Толстозадая! – Слышала я дома вместо имени.

– Да в кого у тебя титьки такие выросли! – Негодовала бабушка.

Мама молча поджимала губы. Она родила меня в 20 лет. И вот вдруг в свои молодые годы получила "в дети" здоровую титястую девицу.

Лицо покрылось прыщами. И это оказалось самым страшным.

За мои "титьки" надо мной подсмеивались одноклассники. Все девочки – тонкие звонкие. Самое широкое в их теле – коленные чашечки. И только я непонятно кто, и не ребенок, и не девушка.

Прыщи сделали меня изгоем. Я окончательно превратилась в "уродку толстозадую". И еще в "очкарика".

Очки стали последним комком земли на могилу моего детства.

Очки вызревали долго. С детского сада. Начались они с убеждения взрослых, что я тупая. Этим открытием охотно делились с соседями и знакомыми:

– Тупая, в её годы время не может запомнить.

В семейное шоу и персональную экзекуцию превратилось мое упорное обучение "времени". Учили по кухонным часам. Циферблат с золотыми стрелками и золотыми римскими цифрами – то еще испытание. Я старательно всматривалась. Цифры мне виделись золотистыми пятнышками. Со стрелками еще хуже. Они выглядели как веер. Если стрелки оказывались близко, то разобрать где часовая, а где минутная в мешанине золотистых полосочек было невозможно.

– Тупая! – Итожили взрослые. – Как можно твои-то годы время не понимать!

Все же до мамы дошло – подсказала незнакомая женщина в магазине, я это помню. Меня повезли в районный центр к окулисту. Вернулась я в минусовых очках – близорукость. В ужасных очках с оправой цвета детской неожиданности. Помню, знакомый, забиравший нас из аптеки, спросил маму:

– Почему ты купила ей самые уродливые очки? Она же девочка!

Так я стала "слепошарой", но осталась тупой. Стрелки кухонных часов по-прежнему виделись мне золотистым веером. Уже почти взрослой я взбунтовалась и прекратила менять очки на все более сильные. Оставалась пара диоптрий до инвалидности. А после мне поставили диагноз астигматизм. Близорукости не было. Врач не сумела выявить астигматизм, а я обзавелась сильной близорукостью и добавочным вагоном к огромной горе моих комплексов.

В школу я шла как на бой. В класс входила как на эшафот. Большая, титястая, в уродливых очках, с бугристым угреватым воспаленным лицом, с белобрысыми тонкими косичками – я и не могла остаться незамеченной. Да, "белобрысая" и "три волосинки" – это тоже мои дополнительные семейные имена.

Травили в школе меня самозабвенно. Ненависти добавляла бесконечная роль классного старосты, сборы копеек на значки, на марки, на помощь голодающим (это я вру, конечно). Соблюдение графика дежурств по классу и прочая тягомотина были на мне.

Я не жаловалась родителям. И даже в голову не приходило пожаловаться старшему брату, который учился на два года старше. Сейчас, вспоминая школу, я понимаю, что брат сознательно держался от меня в стороне. Он стыдился некрасивую сестру.

Конечно, первое время я жаловалась, даже плакала. Но толку. Единственным откликом могли быть слова мамы:

– Она там что, плачет? Ну пусть плачет. Побольше поплачет – поменьше поссыт.

Эту её фразу можно вывесить первомайским транспарантом над моим детством.

Постепенно плакать я перестала. А смысл? Мои слёзы – моча.

Долгое время мне казалось, что я в семье не родная. Меня удочерили? Но зачем? По взрослым разговорам выходило, что меня все же родили.

– Не успела мать сделать аборт. Врачи чего-то напутали. – "Утешал" папа. И еще больше меня тогда озадачил. А что такое аборт?

Но мама уточнила, что это папа как всегда напутал. Врачи ошиблись не в тот раз. А меня решили оставить, потому что отца забирали в армию. С двумя детьми выходило освобождение от службы. Вот и родили.

– Ты его от армии спасла.

Спасла – это точное слово. Два года армии папа с его характером не пережил бы. Убил бы кого или самого бы убили.

Характер у папы сложный. С приступами бурной злости. С матами. С белыми от ярости глазами.

В те же воспоминания о благостном мирном покосе влезал папа, его приезд. От благости и мира ничего не оставалось. Начинался ор и оскорбления:

– Как ты сено переворачиваешь, дура! Кто так вилы держит! Родили пахорукую!

– Психопат. – Тихо говорил дедушка и отходил в сторонку.

Он никогда не указывал отцу и не поучал его. Дед был не родной. Он взял бабушку с четырьмя детьми от двух предыдущих мужей. Работал в подземной шахте. Кормил семью. Вытягивал всю ораву из дремучей послевоенной нищеты. Ничего не требовал. И свою волю неродным детям не навязывал.

Дед был немножко в стороне от жизни, как бы на обочине. Пережитый немецкий плен, потом расстрельная 58-ая статья и Колыма оставили на нем след. Помню, как он приходил на парад ко Дню победы. По маленькой поселковой площади проходили ветераны, половина из которых даже на фронте не были. И мой дед смотрел на это со стороны, не комментируя. Что творилось в его душе, о чём он сожалел? Дед держал свои мысли при себе. И остался для меня загадкой.

Когда я была еще маленькой, дедушка мог пропустить рюмочку на праздниках и тогда он рассказывал истории из своей непростой жизни. Многое врезалось в память и когда я прочла рассказы Шаламова о колымских лагерях, то узнала события и людские типажи из дедушкиных рассказов.

Дед очень любил моего брата. Своих детей у него не было. И новорожденный мальчик, которого привез в материнский дом 18-летний пасынок с такой же юной городской женой, стал ему дорог как кровный. Думаю, дед защищал брата от дурного характера отца. Меня защищать было не кому.

Забиться в щель

Отец был одним из кошмаров моего детства. Страшнее школы. А может и страшнее прыщей.

Воспоминание о первом пережитом мной ужасе связано с отцом. Мы ехали на мотоцикле. Папа за рулем. Мы с мамой на заднем сидении. Я совсем маленькая. Года четыре – пять. Ехали по лесной дороге. Думаю, это была прогулка. Скорее всего, у папы появился первый мотоцикл и он гарцевал. У меня на ходу слетела панамка с головы. Отец остановил мотоцикл и принялся кричать. Помню его перекошенное лицо. Остановившиеся глаза. Мама побежала по дороге за панамкой. Я стояла и умирала. Мне казалось, он сейчас убьет меня.

Второй пережитый ужас тоже связан с отцом. Был многосемейный выезд на речку. Толпа. Веселье. Накрытое на траве застолье. Речка холодная, горная, быстрая. И небольшая, но глубокая заводь для купания. Папа решил научить меня плавать. Поднял на руки и бросил в воду. Удар. Темно. Нет воздуха. Дальше яркий свет и почему-то снятый с груди черный хлопковый купальник. Я в центре внимания. Стыдно и страшно. Плавать я так и не научилась.

И еще эпизод. Мне лет тринадцать. Выгляжу на все 17. На некрасивые 17: очки, прыщи, тонкие белобрысые косички, большая позорная грудь. Папа вернулся с охоты в компании мужчин. Им накрыли стол и все домашние разошлись. Присутствовать на папиных застолья мало приятного. Шутки ниже пояса. Маты. Папа – звезда и центр компании. Веселит гостей. Травит анекдоты. Рассказывает уморительные случаи из жизни. Я в своей комнате за книжкой. Папа кричит:

– Доча, иди сюда! Закрой глаза.

Подчиняюсь.

– Открывай! – Командует папа.

Почти вплотную у моего лица отрубленная голова странного животного с клыками.

Всеобщий гогот! Шутка удалась.

Но папе мало. Меня не отпускает:

– Смотрите, какая корова вымахала! Титьки-жопа как у взрослой бабы. Но ду-у-у-ра!

Меня о чем-то начинают расспрашивать. Про школу, про мальчиков. Я отвечаю. Стараюсь говорить не как дура. Но получается жалко. Мужики гогочут!

Только бы не заплакать!

– Правда ты говорил, у нее точно голова с мякишком. – Подводит итог расспросов лучший друг папы.

То есть еще в лесу, у костра папа развлекал сотоварищей рассказами о моей тупости. Точно знаю, что среди историй есть хохма как я сослепу написала вместо ведра в его сапог. И как обкакалась в детском саду. Он часто это рассказывает. И еще непременный рассказ про мою удивительную для нашей умной семьи тупость. Я часами сижу над уроками, беру науку жопой. А что делать, если мозгами не вышла. Да и рожей тоже. Зато жопа!

Держусь. Не плачу. Надеюсь, что выйдет из дальней комнаты мама и прекратит издевательство. Но мама не выходит.

Я действительно сижу часами за уроками. Это единственная возможность законно откосить от бесконечных домашних дел. На учебнике всегда лежит книга. Я читаю, а когда ко мне заглядывают взрослые, быстро достаю учебник – уроки! Я записана во все библиотеки поселка, да и дома есть хороший выбор книг.

– Где эта тварь ленивая? – вспоминает обо мне бабушка.

На бабушке все домашнее хозяйство. Нескончаемая готовка и стряпня на большую семью. Скотины полный двор. Огород летом. Стирка, которой тоже нет конца. Нескончаемый бег белкой в колесе.

Бабушка не щадит себя, чтобы все в доме было свежее, вкусное, чистое. Бабушка у нас староверка. Не по вере. О ней не говорят. А по отношению к труду. Умри, но сделай все в лучшем виде. И она несет этот крест домашних дел с наслаждением мазохиста. Генеральная уборка двух домов с побелкой стен и потолков дважды в год. Выскребание уличного настила из досок ножом вручную. Я у нее на чёрных работах. Ежедневное мытье пола, чистка картошки, грязная посуда, которая, кажется, самозарождается на столе.

Мое возвращение домой из школы нередко становится причиной громкого скандала. Уличные двери в дом ведут напрямую на кухню. Там у самой двери стоит маленький диванчик. А на нем, скукожившись в три погибели, дремлет бабушка, накидав на себя разной верхней одежды. Я вхожу, дверь – уличная, тяжелая – издает звук, бабушка с криком вскакивает и начинается традиционное:

– Ты тварь такая меня разбудила! Только прилегла. Только задремала. Усю ноченьку глаз не сомкнула. Голова раскалывается! Сердце заходится! Только задремала и ты прешься. Тварь такая! Ох, смертушка моя пришла....

Я в ужасе! В очередной раз я довела бабушку до сердечного приступа. Но что мне делать? Не возвращаться из школы? Влетать в дом через трубу? Ходить возле дома, не смея войти?

Усадьба у нас большая – два дома. Бабушка могла пойти прилечь в любой из комнат этих домов. Но она легла у входной двери. Вечером она жалуется всей семье на "эту тварь", которая "сдохнуть ей не даст спокойно". И никто не спросит зачем она из раза в раз задремывает у входной двери, где шумно и неудобно, когда есть много тихих и удобных мест. Сейчас я понимаю зачем и почему.

Да, я тварь ленивая, слепошарая, толстожопая уродка. И тупая, конечно же.

Я пытаюсь добиться похвалы. Брата же хвалят. И вот я иду рубить дрова. Чтобы похвалили. Но никто не заметил. Таскаю воду на коромысле огромными ведрами до темных пятен в глазах. Но замечают, только когда бочки не заполнены.

Я научилась вязать, прясть, шить. Сама. Больше рукодельниц у нас нет. Всем смешно. Мы не нищие носить самодельное. Бабушка подозревает, что рукоделие – попытка откосить от домашней работы.

Однажды я не выдержала и напрямую спросила маму:

– Почему ты никогда меня не похвалишь?

– Хвалить должны чужие люди. А родные должны указать на недостатки.

Похвалы от мамы я так и не дождалась. Только однажды, когда я получила свой четвертый за два года диплом победителя всероссийского профессионального конкурса, мама сказала:

– Хммм... наверное, ты и правда талантливая....

И привычно поджала губы. Словами похвалила, но моё сознание уловило совсем противоположное.