Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Тужься!

Мне чистят кишечник. Вскрывают плодный пузырь, выпускают воды. Это простимулирует роды? Остается только догадываться. Ничего не объясняют. Только односложные приказы: делай то, ложись сюда, повернись.

В предродовой мы вдвоём. Еще молоденькая девушка, тоже блондинка. Она здесь раньше меня.

Начинаются бесконечные капельницы в правую руку. Лежу так уже несколько часов.

– Раскрытия нет. Стимулируем. – Бросает медсестра, когда втыкает иглу для капельниц.

Боль всё сильнее. Первое время молчу. Но не буду же я орать так, как орала роженица при моём поступлении? Это ж стыд какой. Врач-мужчина хлестал ее по щекам, а она орала как ненормальная. И меня будут избивать, если не сдержусь и закричу?

Меня раньше никто не бил. Словами – да. Родители. Физически – нет. Смогу ли я выдержать, если меня здесь ударят?

Периодически врач заходит проверить раскрытие. Всё ещё недостаточно.

Лежу. «Капаюсь». Схватки всё сильнее и чаще.

Не думала, что я могу так кричать!

Через боль слышу ругань. Моя соседка встала и сделала лужу посреди палаты – пописала. Ну да, туалет далеко, это в другой конец от родзала. С утра там работала бригада сантехников. Я тоже стеснялась зайти. А со схватками не набегаешься. Поэтому нам не дают пить? Горло пересохло. Как песка наелась. Последний раз я когда пила? Еще вчера вечером. Соседка могла встать. А мне, привязанной уже много часов капельницей, под себя писать? Надо терпеть.

Медсестра долго орёт на соседку. Но словно в параллельной реальности. Окружающее как-то отодвинулось. Размылось. Я потеряла интерес к миру. Кто заходит и что вообще происходит – все словно дымкой подернулось. Вся сосредоточилась на своём теле. Потому что больно невыносимо. Всегда хорошо терпела боль. Но не такую. С такой болью я ещё не сталкивалась.

Изнутри меня рвут схватки. Но и в перерыве между схватками боль не стихает. Я уже много часов лежу на панцирной кровати с сильно провисшей сеткой. С моим обширным остеохондрозом – это пытка. Не образная. Самая настоящая. Боль в позвоночнике нестерпимая. Я даже не могу поменять положение тела – много часов привязана к капельнице.

Всегда посмеивалась, когда в книге читала про жертву пыток, который просит его добить, только бы избавиться от мучений. Зря посмеивалась. Сейчас я на месте этих жертв пыток. И единственное, чего я хочу – чтобы боль прекратилась. Сейчас же! И неважно по какой причине. Пусть я умру. Но терпеть больше нет сил!

– Ну ты рожать-то собираешься? – Кричит мне кто-то через дверь. – Смена заканчивается!

Я что, стала слышать? Так хочется хоть глоточек воды! Сколько я уже здесь привязана? Выходит, часов семь.

Заходит женщина. Это врач? Вроде бы не та, что утром, другая.

– Что-то ты кричать стала реже. Вставай, пойдем в родзал.

А смогу ли я встать? Вся я как кусок боли. Позвоночник горит, словно из раскаленного металла.

– Ты не педагог?

– Нет, а что?

– Да вечно намучаешься с этими педагогами. Истерички все!

Мне отсоединяют капельницу и с трудом я поднимаюсь. Лезу на кресло в родзале. Большое, неудобное. Рассчитанное на женщин гораздо выше. Получаю приказ:

– Тужься!

Дальше как-то стирается время. Я тужусь. Но всё не так. Слабо. Плохо.

Слышу, в родзале делают ставки на размер моего ребенка. Самая большая – 3500.

– Кто так тужится? Себя жалеешь? Ты ребенка пожалей! – Кричит мне кто-то.

Чувствую, мне разрезают промежность.

– Думаешь, стоит резать? – спрашивает другая.

– Да и так вся перервётся, хоть зашивать проще.

Вокруг меня суета и споры. Сердцебиение у ребенка затухает. Он умирает?!

Начинаются крики: «Почему в карте не указан узкий таз и крупный плод!»

А, суки, я же вам говорила! Но вы мне затыкали рот – я не врач и не могу знать.

Крики громче: «Надо было кесарить! Сейчас не получится – надо спускать по лестнице на первый этаж, а её трогать нельзя! Плод зажат головой. Что будем делать?»

– Готовьте щипцы! – Слышу.

Что??? Щипцами тащить? В памяти всплывает антисемит Саша с продолговатой головой. Это он рассказывал, щипцами тащили, когда мать рожала. Кроме формы там ещё и содержание пострадало явно. Нет, моего ребёнка нельзя щипцами!

Что-то я видимо выдаю вслух на непереводимом народном. Потому что меня впервые за этот день услышали. Вот как, оказывается, надо было с ними разговаривать. А я воды попросить стеснялась.

Главная начинает резко расставлять людей: вставай здесь, а ты – мне – упрись ей ногой в бок. А второй ногой в неё – туда встаёт еще одна женщина. О! Появилась опора. Кресло для моего роста большое, ноги мокрые от пота разъезжались на железных и тоже мокрых опорах и упираться, когда тужилась, было неудобно. Главная ложится поперёк меня и командует. Я тужусь что есть сил, она телом давит вниз.

Больно!

Все стихают! От меня уносят синий мокрый кусок. Это мой сын?

Тишина. Она кажется бесконечной.

Крик!

Живой!

Под меня подсовывают таз. Звук, словно вода, пущенная по водостоку, бьется о железо. Спрашиваю:

– Что из меня течёт?

– Кровь.

Еще чуть потуг и выходит детское место.

– Плаценту куда? На выброс или в холодильник? – Слышу вопрос.

А для чего в холодильник? Как потом можно использовать плаценту?

Принесли и показали ребёнка. Синий комочек. На голове мокрые кудряшечки.

– Спросить не хочешь, мальчик или девочка? – Это мне.

– Это Степан. Я и так знаю.

С первого дня, как поняла, что беременна, знаю, что это мой сын Степан. И ни капли не сомневалась. Просто знала.

Все в родзале проспорили. Такого большого не ожидали от меня мелкой. Ребёнок родился больше четырех килограммов. Рост 56 сантиметров. Он всего на один метр меньше меня?!

Сына отправляют в реанимацию. Асфиксия, перевитие пуповиной, гематома на голове. Мой бедный мальчик! Еще не успел родиться и уже настрадался и натерпелся. Но живой! А дальше справимся. Как всё же шатко при рождении. Одно неудачное решение и нет человека.

Врач заглядывает мне между ног:

– Нуууу... теперь терпи. Ты в лохмоты. Зашивать много. А обезбол у нас только для платных рожениц.

Терплю. Да, больно. И долго. Но не больнее схваток на стимуляторе. И не дольше схваток. Можно потерпеть.

– Молодец! Хорошо шилась. – Хвалит меня врач.

Что? Крокодил сказал доброе слово? Оказывается, могут не только орать и унижать?

Когда готовилась к родам, читала, что женщины легко забывают боль при родах. Иначе бы они не решались на вторые. Потому что уровень боли за пределами того, что может вытерпеть человек. Это как ломают сразу несколько костей. И делают это много часов подряд.

Но слышала и другое мнение. Двоюродная тётя, например, рассказывала, что всех детей родила легко и быстро и не понимает, чего там бояться. Неприятно, не более. Мама эти темы резко пресекала. Родила и родила, не о чем говорить. Я не знала, чего ожидать. Но реальность превзошла самые страшные ожидания.

Но ведь должно же забыться, да? Потому что у Кирилла самые крутые гены. Его нужно размножать. Чего бы мне это ни стоило.

Угощайся

В палату меня везут на высокой каталке и с этой высоты опрокидывают на низкую кровать. Метко! Натренировались!

Начинаю мерзнуть. Конец августа, к ночи сильно похолодало. Климат у нас резко-континентальный. Дневная жара легко к ночи перетекает в минус. В последние дни августа опускается до нуля и ниже. Пропотевшая за день схваток и роды, мокрая хоть выжми, рубашка начинает остывать, и меня потряхивает. От холодной мокрой тряпки на теле. От ёмкости со льдом, которую положили на живот. От пережитого. Хочется согреться и переодеться в сухое. И помыться! Но это уже дома, после выписки. Душ для рожениц не предусмотрен, только обработки промежности. Представляю, как я воняю, на мне же коркой засыхает пот.

Надо бы поспать. Я сутки без сна. Но не получается. По коридору мечется женщина и голосит во всю мощь здоровых легких:

– Ой, мамо, больно! Ой, мамо, больно!

И так нескончаемо. Одна и та же фраза.

Медсестры между собой говорили, что привезли цыганку таборную. Роддом специализированный, под инфекцию. Поэтому сюда везут рожениц без медкарты. Девочки шепчутся, гадая, как скоро цыганка сбежит из роддома после родов. У них вроде бы так принято, родит – и сразу убегает в табор, вроде бы полагается к мужу... А за ребенком через несколько дней приходит целая делегация и забирает. Господи, к какому еще мужу... У меня так там сплошная рваная рана, словно снаряд во мне взорвался. Я даже сесть не могу – сплошные швы. И меня предупредили – не сидеть, швы разойдутся.

Вторая ночь без сна. Слишком устала, чтобы уснуть.

Утро встречает криком в коридоре:

– На обработку!

После приносят завтрак. Вкусный! Сытный! Какое счастье попить и забросить в себя еду. Желудок благодарен – в нём сутки ничего не было.

Едят и мамочки, и детки. Всем приносят детей на кормление. Но не мне. Мой в реанимации. Грудь разрывает! Она и так у меня была большая. А сейчас просто огромная. Тяжёлая. Горячая. Словно из камня. Бюстгалтеры запрещены. Поэтому ношу грудь в руках.

Между ног толстая тряпка. Трусы тоже запрещены. Приходится семенить с зажатой ногами тряпкой. Картинка та ещё. Но никто не смеётся. Тут все в одинаковом положении. Ну, кроме платников, конечно. У них отдельные палаты. С телевизором, как будто он нужен роженице. И к ним пропускают родственников. Прямо в палату! Через общий коридор. Вот сейчас мимо меня проходит целая счастливая делегация с цветами. Трусы и бюстгалтер нельзя. А делегации посторонних людей – можно? Странные правила.

У нас в палате две мамочки почти перед выпиской. Уже отошли от родов, здоровенькие. И дети тоже. Им передают еду целыми сумками.

Удивительно, но кормят здесь не просто нормально, а превосходно. Сытно! Вкусно! Как-то по-домашнему. В супе даже кусочек мяса есть. Не сравнить с тем голодным пайком, который выдавали в стационаре на сохранении. Явно, столовой заправляет человек с совестью и с любовью к своему делу.

Родственники то и дело кричат под окнами, поздравляют, спрашивают, что еще нужно принести. Обе мамочки весёлые.

Четвёртая в палате отказница. Совсем молоденькая девочка, рыженькая, в конопушках. Она не хочет кормить ребенка. Ей приносят, стоят возле неё, но она даже не поворачивается. Так и лежит весь день – почти уткнувшись лицом в стену. Молчит. Ребёнка кормят другие, у кого много молока.

У меня сейчас грудь лопнет. Иду в ординаторскую просить помощь. Сама выцедить ничего не могу.

– Какая ты жадная. Молока ребенку жалеешь! – припечатывает меня врачиха. – Гладите себя... Вот так надо сцеживать! – И она с силой жмёт мне на сосок. Из него появляются две капли молока и... У меня течёт по ногам – больно было так, что я описалась.

Господи, но почему со мной всё не по-людски?!

Мне передают пакет с продуктами от мужа. Открываю... Блять! И закрываю. Ну нет, я не смогу это вытащить на белый свет. Быстро прячу в тумбочку под заинтересованные взгляды веселушек.

Выхожу ненадолго из палаты. Постоять у окна. Продышаться. Когда возвращаюсь, веселушки напряжённо меня разглядывают. Переглядываются между собой. Потом одна протягивает мне блинчик:

– Угощайся!

Я отказываюсь. Они что, заглянули в мою тумбочку, пока я выходила?

Там, в передачке от любимого мужа, лежат несколько холодных картофелин, сваренных в мундире. И четверть капустного кочана.

Но я же приготовила для себя продукты в роддом. Показала ему, что нужно принести: маленькая шоколадка, сказали, после кровопотери сразу полезно. И хороший чернослив. Чтобы легче было сходить в туалет, не тужиться после родов. Он что, всё забыл? Как обычно, пропустил мимо ушей.

Под окном меня выкликают. Это Кирилл. Открываю форточку. Как ты? Как сын? Еще не приносили? И радостно и гордо кричит:

– Я сыра себе достал. Такую очередь отстоял...

Себе?

«А мне?» – хочется спросить. Но нельзя. Соседки очень заинтересованно греют уши. Будет о чём почесать языки. Поэтому я кричу в форточку, чтобы продукты мне не носил, здесь очень хорошо кормят.

На грани срыва

Нужно поделиться радостью с мужем. И я бегу – это мне кажется, что бегу. На самом деле

Вечером, переваливаясь пингвинчиком, иду в детскую палату. Прошу показать мне сына. Дежурная отказывает. Молча плачу. Не хотела же плакать, уговаривала себя не плакать. Не получается...

– Да что же с вами делать со всеми! – Как-то обиженно выкрикивает дежурная. – Зайди, но на минутку.

Пока она выискивает моего малыша по биркам, я его уже нахожу глазами. Лежит и мирно спит. Голова перевязана – убирали гематому. Ушки открыты. Махонькие, скрученные, как лепесточки, прижатые к голове. Уже не синие. Беленькие.

Минутка истекла. Спасибо вам, добрая женщина. Мне спокойнее. Ведь никто ничего не говорит, я себе уже напридумывала кошмаров.

ползу вдоль стенки по коридору на лестничную площадку. Кровопотеря была большая. Любое физическое усилие дается с трудом. Там стоит телефон-автомат. Нельзя, конечно. Но хочется рассказать, что видела и про ушки... Домашний телефон не отвечает. Так и ползаю к телефону до середины ночи. Такой неудачный в середине коридора приступочек. Отнимает последние силы. Телефон не отвечает. Удивительно, что остаюсь незамеченной, выбегая из отделения.

Что-то случилось!

Несчастье с Кириллом! Другого объяснения у меня нет.

Душа не на месте от страха. Воображение подкидывает картинки одну страшнее другой. Уговариваю себя поспать. Это моя третья ночь без сна, и под утро я тяжело задрёмываю.

Утро начинается традиционно с крика:

– На обработку!

Медсестра на обработке замечает у меня нитки:

– Кажется, у вас швы разошлись.

Но сейчас не до ниток. Больше беспокоит, что случилось с Кириллом.

Неожиданно во время кормления приносят ребенка и мне. Но чужого!

– Это не мой ребёнок!

– Ну как не ваш. Ваш!

– Да нет же, не мой! Где мой ребёнок? – Уже кричу я.

На грани срыва. Никогда у меня не бывало истерик. Но вот еще немного, и я слечу с катушек. Посмотреть бирку не могу, меня колотит.

Проверяют бирку – точно не мой. Ребёнка уносят и дают мне другого – это мой Стёпка. Впервые даю ему грудь, но неумело. Он присасывается мимо соска. С нескольких попыток мне удается дать ему сосок, и он начинает тянуть натужно, как советский пылесос. На лобике проступает пот. Тяжело ему добывать себе пищу. Но старается. Упорный человечек.

После кормления приходит врач и извиняется за медсестру. Молодая. Неопытная. А читать она не умеет? Или рассовала детей не глядя кому?

Весь день как на иголках. Дома телефон не отвечает. К вечеру вся грудь в синяках, а соски больше похожи на раны.

И объявляется Кирилл. Стоит под окном палаты. Счастливый.

– Что случилось? – Кричу вместо приветствия.

– Всё хорошо. – Он вскидывает брови вопросительно.

– Я звонила домой весь вечер и ночью. Ты не ответил. Тебя не было дома?

– Я, это... Я ходил за грибами.

– И ночью тоже... за грибами?

– Решили заночевать в лесу.

Веселушки притихли. Слушают наш разговор. Да плевать.

Перед сном одна другой начинает рассказывать про несчастье якобы в семье знакомых. Пока жена лежала в роддоме, супружник с другом весело проводили время с блядями. С ними же и разбились в машине по пьяни. Да этой страшилке сто лет в обед. Кто живой, а кто нет, что там дальше – не слушаю, ухожу из палаты. Не буду себя накручивать. За грибами – значит, за грибами. И точка. Сейчас есть более важные дела – чтобы Стёпке полегчало и выписаться домой. А там и стены помогают.

Выписывают нашу отказницу. Так и слова не сказала, пролежала. Веселушки как всегда всё про всех знают. Говорят, за ней и за ребенком приехали родственники из деревни. Дай Бог, девочка, тебе и твоему малышу в будущем чуть больше счастья, чем сейчас вам отмеряно.

А цыганка и правда сбежала. На следующий же день, как родила. Без ребёнка.

Домой

Новый день встречает меня с вопроса детского врача:

– Что вы ели вчера?

– Что приносили от столовой.

– А еще?

– Да вот еще яблоко съела...

– Тогда понятно, – говорит врач. – Вы осторожнее с яблоками. У деток колики от растительной пищи.

Нас готовят к выписке. Только по непонятным причинам не сокращается матка. И еще беспокоит какой-то мерзкий запах. От меня несёт грязью, тухлятиной. Понятно, много дней без душа. Только подмывают по несколько раз в день. Но запах не пота, а какой-то гнили.

Понятно, что гормоны и запах должен измениться. Но что же выходит? Теперь от меня будет нести, как от уличного мусорного бака?

В день выписки утром на обходе врач долго всматривается в мои «недра» и вдруг лезет туда, подцепляет и... вытягивает зловонный бурый кусок. В палате все затихают. Вытянув головы, всматриваются... Врач быстро заворачивает этот кусок чистой подкладкой и молча выходит из палаты.

– Это что такое было, а? – Спрашивает новенькая соседка, только родившая. Она такая же первородка, как и я, всего боится.

Да кто бы знал. Скорее всего, забытая еще при родах салфетка. Вот она-то и загнила и завоняла во мне. Вот откуда торчали те нитки, которые девочка-медсестра приняла за разошедшиеся швы. И как я её не почувствовала? Да очень просто. Швов столько, что запутались в счете, пока шили. Единственное, что я там чувствую, – это боль.

Несу в ординаторскую узаконенную «выписную» дань – коробку конфет и шампанское. Встречаю ту самую, которая меня шила. Не могу сдержаться и говорю ей:

– Вы забыли во мне салфетку!

– А ты мне синяк на боку поставила, когда ногами упиралась!

И как это я решилась высказать претензии? Сама себе удивляюсь.

Кирилл встречает меня с семьей своего начальника. У них машина. Это хорошая примета – встречать новорожденного на машине, богатым будет. Пристраиваюсь бочком и полулёжа – сидеть нельзя. У Кирилла округляются глаза:

– Тебя там били?!

А-а-а, это рука, к которой несколько часов была прицеплена капельница, вся выглядит сплошным синяком.

Нет, меня не били. Меня танком много раз переехали.

Пока Стёпка спит, срочно бегу мыться. Но не могу даже ногу через ванну перекинуть. К счастью, перелом у Кирилла уже зажил и гипс сняли. Иначе как бы инвалидная команда справлялась с новорожденным?

Какое это счастье – просто помыться!

Вот только и успеваю что помыться. Степан начинает плакать. И плачет, плачет, плачет. Уже скорее орёт! Мы мечемся как подорванные. Водички? Грудь? Покачать? К ночи сдаёмся и вызываем скорую. Фельдшер скорой видит, как новорожденный срыгивает молоком с кровью, и без разговоров везёт нас в стационар, в патологию новорожденных.

И там в кюветике мой малыш засыпает. И спит как ангел всю ночь. Утром я показываю свою грудь – сосков нет, там сплошная кровоточащая рана. Сын наелся молока с кровью. Понятно, почему в его отрыжке была кровь. Это моя. Мы возвращаемся домой.

Дорогие мои, поздравляю вас с Женским днём!

Последние проды были довольно тяжелыми. Но роды – это часть нашей жеской жизни. Счастье материнства приходит через боль и преодоление. Хочется пожелать вам, чтобы боли в вашей жини было поменьше, а цветов, улыбок, заботы – как можно больше. Будьте счастливы сегодня и всегда!

Не забывайе радовать автора лайками. Вам не трудно, а мне приятно.

Ты ненормальная

Первый год жизни моего сына оказался для меня чистым, незамутненным и беспросветным адом.

Дни и ночи слились в одну нескончаемую усталость. К утру я чувствовала себя еще более разбитой, чем вечером.

Кормила грудью, вставив собственный кулак себе в рот. Слёзы от боли всё равно лились, но с кулаком я хотя бы не кричала, не пугала малыша. Заживать соски не успевали. Потому что грудь – это единственное, что успокаивало сына. А он впивался в мою плоть, как железный капкан.

На семейном совете за откидным столиком у окна-амбразуры решили, что папе вставать нет смысла. Ему еще и работать день. И он ночью спал. Как умудрялся спать среди плача и хождений?

Я очень ждала маму. Она, как сейчас говорят, была включённой бабушкой, когда родился сын у брата. Полностью взяла на себя заботы о новорожденном внуке, пока невестка восстанавливалась после родов. Я мечтала про пару дней с мамой. Хоть бы побыла немного, чтобы я пришла в себя, показала бы мне, как ухаживать. Я, конечно, помогала в детстве с сестрой. Но это несравнимо. Помогать. И быть ответственной за жизнь новорожденного. Я дико боялась сделать что-то не так, навредить ребёнку. Мне даже купать его было страшно. И тут нам пригодился хоть и маленький, но всё же опыт Кирилла. Он немного успел пообщаться с первым сыном.

Увы, у мамы были срочные дела. У нас она побыла вечер, приготовила ужин, и я уснула так крепко, что, когда проснулась, то испугалась. Мне показалось, что я спала много часов. Как же Стёпка. Надо кормить... Оказалось – спала 15 минут. Я потом с благодарностью вспоминала эти 15 минут.

К нам еще по привычке заходили гости. До свободных и бездетных не сразу дошло, как сложно оторваться от ребенка. И многие были убеждены, что первые месяцы младенец почти всё время спит, а трудности начинаются позже, когда он пойдет. Да, во время беременности я тоже планировала, чем займусь в первые месяцы, чтобы не заскучать. Наивная.

Еще переживала о своём теле. Живот отвиснет. Но вот живот, как оказалось, был меньшим из моих проблем. Я про него совсем забыла после родов. Но напомнила Надя:

– Машка, ты с таким огромным животом ходила, куда он у тебя делся? Как ты умудрилась так быстро подтянуться?

Да очень быстро умудрилась. Стёпа засыпал только в одном положении: на моих руках, когда я покачивала его, стоя на носочках. Стоило встать на полную ногу – крик! Так и раскачивала тяжеленькую такую живую гирьку на носочках. И живот быстренько прилип к позвоночнику.

Вечерами после работы Кирилл уходил гулять с сыном. Он хорошо засыпал на улице. А мне нужно было быстро-быстро наводить порядок в квартире, готовить какую-никакую еду, стирать вручную, гладить всю детскую одежду, гору тканевых подгузников. «Гладить необходимо!» – строго-настрого указывала патронажная медсестра, очень спокойная и добрая женщина.

Проблем подогнали откуда не ждали. Начались постоянные отключения воды – в подвале шел ремонт, меняли трубы. А после вода и вовсе пропала. Но не у всех, а в однокомнатных квартирах по нашему стояку. Кирилл бегал к знакомым в соседний дом, носил воду ведрами. После переместился в городскую баню, выпрашивал воду там.

Я экономила воду как могла, пуская её по второму и третьему кругу использования. А это сложно, учитывая, что новомодные памперсы нам были не по карману, приходилось пользоваться тканевыми подгузниками. Стирка не прекращалась.

Никакие звонки коммунальщикам ничего не давали. Поэтому муж еще с одним неравнодушным соседом, обув высокие резиновые сапоги, спустился в подвал. Вернулись они с неожиданным выводом: наш стояк просто отрезан. Сварили, твари, новые трубы, а наш стояк забыли включить в разводку. Думаю, если бы не упорство Кирилла, мы бы еще долго жили без воды.

Я забыла, когда выходила на улицу. Разболелась. По ночам в дополнении к Стёпиным метаниям добавлялась моя персональная слабость. Я потела. Даже не так – я покрывалась холодным потом. Если успевала заснуть хоть на полчаса, то просыпалась в мокрой, хоть выжми, рубашке и на абсолютно мокрых простынях. У меня загноились ногти на ногах – все. Больно было даже надевать носки, не говоря уж про обувь.

Часами я сидела с сыном на руках, страшась шевельнуться или тем более переложить его в кроватку. Любое неудачное движение – и он просыпался с криком. Спина отваливалась от напряжения. Еще сложнее было лежать на боку. Мои тазовые кости при этом словно ссыпались в одну хаотичную кучку. Казалось, что они после многочасовой пытки капельницами «для раскрытия» так и не собрались обратно в положенные анатомические формы. И любое движение разбрасывало сочленения таза, причиняя мне боль. Встать после «отдыха» лёжа было сложно. Ног я первое время не чувствовала. Вставала словно на ходули и плохо ими управляла. Нужно было время, чтобы заново ощутить ноги как часть своего тела.

Господи, дай мне силы! Не очень-то я верю в Бога в его традиционном христианском понимании. Мне ближе ленинское «Религия – это опиум для народа». Увы, народу необходим такого рода опиум. Иначе не сдержать его животное и низменное.

Но высший разум точно есть. Не могут быть жалкие людишки вершиной бытия. Где-то существует высший разум, для которого мы – копошащиеся под ногами муравьи. И я просила высший разум помочь мне. Больше поддержки ждать не от кого. Мне много не надо – только бы не сломаться.

Начались совсем уж нехорошие вещи. Мне мерещилось разное. Обязательно связанное с ребёнком.

Однажды вышло совсем плохо. Я ночью кормила сына. На диване, где мы взрослые спали. А другого места и не было. Я лежала, придерживая грудь, чтобы ему удобнее было сосать, а Кирилл наваливался на сына. Я ткнула его рукой раз – ноль внимания. Ткнула два – отодвинься, сына задавишь. Он проснулся, не сразу понял, что я от него хочу, а потом в упор, очень пронзительно и как-то с ненавистью посмотрел на меня:

– Где ты тут видишь Стёпу? Он спит в своей кровати. Кого ты кормишь?

И тут я поняла, что кормлю воображаемого ребёнка. Сон и бодрствование смешались в моей голове. У меня галлюцинация!

Кирилл одним рывком выбил из-под меня руку, которой я кормила, отвернулся и уснул.

Я тоже уснула. Но не забыла. Его полный злости взгляд в упор забыть было невозможно. И он упал на дно той ямы во мне, где уже были кусок кочана с картошкой, поход «за грибами» и так, по мелочи. Всё это я не обсуждала с Кириллом. Просто убирала из сознания в надежде, что забудется. Но за тычок и за ненависть во взгляде не удержалась, высказала.

– Всё было совсем не так! – Возразил муж. – Ты это себе придумала. Ты ненормальная!

«Ты ненормальная!» – Было сказано в мой адрес впервые.