Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Уходи!

Для школьного выпускного мама покупает мне красивое нежно-голубое платье. Японское. Обычно меня держат в чёрном теле. Одеждой не балуют. Только самое необходимое. Каждый школьный вечер для меня – стресс. Все девочки давно на каблуках и во взрослых красивых платьях. На мне же вечно детское и уцененное.

Косметикой мне тоже запрещено пользоваться. Однажды мама увидела накрашенные ресницы. И как разглядела под стеклами очков? Был скандал! Моё моральное падение разбирали на семейном совете поздно вечером. Всё воспитание испортил конечно же папа:

– Чего? Накрасила ресницы? Да ты, мать, вспомни когда мы познакомились. Тебе сколько было? Как Машке сейчас? Тебе напомнить?

Вот уж напоминаний мама точно не хотела. Похоже, было что вспомнить. Поэтому обсуждение моего морального разложения быстро свернули, а красить ресницы на школьные вечера разрешили.

На выпускном я в красивом платье, в новых туфлях, с накрашенными ресницами. Всё как у людей. Но настроения нет. Я одна. Никто из семьи не пришел на вручение аттестатов. Не придут и на вечер. С братом было иначе. Тогда мама была среди родительниц-активисток. Устраивала в школе застолье. Рукоплескала сыну на вручении аттестата, который был с тройками, хуже моего. Со мной никого. После торжественной части одна из самых враждебно настроенных девочек садится мне на очки. Уверена, что специально. Слепым кротом, спотыкаясь, возвращаюсь домой. Там тихо сижу в своей комнате за печкой. Не жалуюсь. И не плачу. Просто больше поссу. Бабушка меня сегодня не трогает, не кричит обычное "где эта тварь ленивая". Я ей благодарна!

Летом все выпускники разъезжаются из посёлка поступать. Кто куда. Большинство в областной центр. Там много учебных заведений. ВУЗы не престижные, поступают даже троечники. Я еду подальше – в Иркутск. Решила поступать в университет на журналистику. Да, высокая планка для девочки из деревни. Конкурс там всегда большой. Семья посмеивается:

– Да езжай. Все равно не поступишь... Куда тебе.

Мама покупает мне рыжий дерматиновый чемодан, рыжую вельветовую юбку, белую синтетическую кофточку (все явно уцененное, пролежавшее долго в магазине не востребованным), выделяет мне два своих старых платья. Они кримпленовые – это такая синтетическая ткань, которую невозможно "убить", сколько ни носи.

Брат уже два года в Иркутске, в сельскохозяйственном институте. Учится там как бы от совхоза с гарантированной стипендией.

Провожая, бабушка напутствует меня:

– Смотри там за братом, заботься....

Смешно. Он уже взрослый, горожанин. Да и в школе успел поездить. Я же практически носа со двора не высовывала. Даже не знаю как позвонить по телефону-автомату. И как мне заботиться о брате?

На время экзаменов нас, абитуру, поселяют в общежитие. Интересно. Весело. И я здесь совсем не изгой. Уродка, конечно. Но не дура. Вечером читаю девочкам на память "Евгения Онегина" полностью. Дома бы постыдилась. Засмеяли бы, обозвали. А здесь народ заценил. Одна из девочек позже признается мне, что подала документы на другой факультет. После моего "Онегина" она решила, что не потянет филологический, где вот так запросто наизусть целую поэму.... Это что-то новое для меня. Я уже не хуже всех?

И неожиданно я поступаю. Легко прохожу этап творческого конкурса. Хорошо пишу сочинение. Иду на устный экзамен. Для меня это ужас ужасный. Даже в школе с давно знакомыми поселковыми учителями я впадаю в ступор. Иной раз просто дар речи теряю. Мне сложно общаться вживую. Боюсь чего-то? Да. Что начнут кричать на меня – ты дура! Выведите эту идиотку из класса! Все время жду чего-то подобного.

На устном иду отвечать самая первая. Не от уверенности, а из-за дикого страха. Боюсь, постою под дверью и упаду в обморок. Попадаю к неожиданному экзаменатору – ласковому дедушке с добрыми глазами. Мы мило беседуем и он.... ставит мне пятерку! А пятерка означает, что я поступила. И мне не нужно больше сдавать историю – которую я люблю и знаю и самое страшное – английский язык, он велся в школе через пень колоду и знания у меня почти никакие.

На первую "пятерку" прибегает представитель приемной комиссии – молодой и энергичный. Ворчит, но утверждает. Через несколько лет он поставит мне госэкзамен "автоматом".

Училась я самозабвенно. А жилось сложно. С деньгами было туго. Папа, вечный "борец с режимом" и "за правду", не особо задумывался о доходах семьи. "Будет день, будет пища" – глубокомысленно повторял он. Мамина скромная зарплата и бабушкин доход с продажи молока – не пошикуешь, когда в семье два студента и еще третий ребенок – сестра, которая родилась с большой разницей в возрасте с нами и стала символом родительского воссоединения после очередного и самого бурного семейного скандала "на почве ревности".

Несмотря на трудности с деньгами в семье, свои десять рублей я получала почти каждый месяц. Жила в режиме строжайшей экономии. После пыталась вспомнить, сколько пирожных съела за пять лет студенчества. Вряд ли больше десятка.

Но огорчало другое – мои вечные скитания по разным неприятным чужим углам. Бытовая неприкаянность вымораживала мне душу. Как же я скучала по своей комнатке за печкой, куда я могла забиться и пару часов побыть одной.

Самое смешное – в Иркутске жила моя родная бабушка, мамина мама с младшей дочерью, внуком и переменным составом зятьёв. У бабушки был трехкомнатный дом в бывшем рабочем предместье. Тетка жила в этом же дворе, но в своем доме. Именно к бабушке я и приехала к началу занятий первого курса. Выяснилось, что мест в общежитии всего три на курс и они достались льготникам из неполных семей.

Сколько я прожила у бабушки? Недели две, вряд ли три. Мне выделили кровать в одной из спален. В гостиной на раскладушке уложили тёткиного сына. Почему-то он жил в доме бабушки, не с матерью. Думаю, чтобы не мешать её личной жизни. Уезжала я на занятия рано, вставала часов в шесть. Приезжала затемно – после пар и занятий в библиотеке. В выходные делала уборку в обеих домах как привыкла её делать и дома, генералить по субботам на оба дома.

В одно воскресное утро я проснулась под бабушкины крики. Что-то про Васечку внука и раскладушку.

– Уходи! – Кричала бабушка. – Васечка не может спать на раскладушке. Это вредно ребёнку. Уходи куда хочешь!

Собственно, я не просилась на кровать. Могла спать и на раскладушке. Да хоть на кухонной лавке. Но вариантов мне не предлагали. Только уходи. Тётка, не вмешиваясь, сидела грузным телом в кресле, с тазиком свежих пирожков на коленях, смотрела телевизор. Даже не взглянула на меня.

Я собрала свои пожитки в рыжий чемодан и уехала на автобусе в город. Где много людей. Но ни одного родного.

Не могу вспомнить, где я скиталась целый день. Ткнулась в общежитие – нельзя! К брату тоже нельзя – он живет в мужском общежитии загородного институтского поселка.

Одна в большом городе. Испуганная. Неприкаянная.

Надеюсь, бабушку после её смерти спросили и за это. Выкинуть ребёнка, свою кровь, за порог. Как такое возможно? За что она меня ненавидела?

Дорогие мои читательницы!

Эта книга в самом начале своего пути. Она будет большая. И бесплатная.

Первую неделю постараюсь добавлять проды дважды в день. После они станут пореже.

Если моя работа не проходит бесследно для вашей души, дайте знать. Буду благодарна за любой отклик.

В людях

Был у меня один адрес маминой коллеги. На всякий пожарный. И вот уже затемно нарисовалась я со своим рыжим чемоданчиком в квартире красивой и сытой еврейки. Нарядной, несмотря на домашний вечер, но в серьгах с прозрачными камешками. Странно, подумалось. У моей деревенской мамы ярко-красные крупные камни в ушах, а здесь такое богатство в доме, а камешки у хозяйки бесцветные. Про бриллианты я тогда, может, и слышала, но точно никогда их не видела.

– Простите, но мне негде жить. Мама сказала мне, что в крайнем случае могу к вам обратиться...

Случай у меня был крайний. Гостиницы в те времена были только по брони. Оставалось лишь ночевать на улице.

Мне повезло! Добрая женщина отвела меня к своей престарелой тёте, в 15-метровую комнату коммунальной квартиры. Тетя оказалась маленькой сухонькой старушкой. Она брала на постой хороших девочек-студенток. Они обеспечивали ей доход – платили за угол, а также уборку, стирку и прочие услуги домашней работницы. Старушка обрадовалась. В летние каникулы она жила без квартирантки-домработницы. Дел накопилось. И через пару дней старушка выволокла буквально мешок с грязной одеждой для стирки. А также выдала список продуктов, включая капусту для зимней закваски. Ходить за продуктами для старушки тоже была обязанность квартирантки. Я заплатила за месяц вперед и радостная уснула на старом диване с клопами, которые объели меня в первую же ночь, не оставив живого места.

Старушка – звали её Елена Наумовна – пила кровь. Об этом мне на полном серьезе сообщил её пожилой сын, навестивший маман. Обескровленными скончались уже несколько мужей Елены Наумовны. Сын сбежал подальше. И Елена Наумовна переключилась на студенток.

Елена Наумовна помнила наизусть «Муху-Цокотуху» и радостно декламировала мне её при любом удобном и неудобном случае. Пряталась с лекциями на общей кухне, под одеждой в прихожей – она находила и декламировала, скрывалась в ванной – и мне ограничили время пользования, «чтобы не отсыревала квартира».

Последней каплей в нашем с Еленой Наумовной сожительстве стал маньяк.

В Иркутске тогда искали серийного маньяка. Он убивал девушек. В городе работала бригада столичных сыскарей. Наш дом – старинный, с большим подвалом и чердаком – стоял в глубине, скрытый от глаз густым сквериком, и вызывал подозрение как возможное место обитания маньяка. Об этом нам сообщили милиционеры и настаивали на бдительности. Не ходить по одной, не гулять ночами. А еще старый дом с коммунальными квартирами был буквально напичкан студентками – многие комнаты сдавались. Идеальное место преступления.

Елена Наумовна распереживалась от новостей. И как-то ночью разбудила меня с жалобой на высокое давление. Вызвали скорую.

– Иди к дороге, встречай. Скорая не найдет дом.

Меня учили слушаться старших. Я пошла встречать скорую.

Темноты я боялась всегда. Панически! Даже в родном доме сбегать ночью в туалет было серьезным испытанием для меня. Воображение рисовало непонятно что, но жуткое. В тот раз воображение работало в конкретном направлении – маньяк и убийство.

Но все обошлось. Встретила и даже вышла из дверей дома проводить бригаду «скорой помощи».

– Убегай от нее. Она же тебе всю кровь выпьет... – советовала врач.

Легко сказать «убегай». А куда?

Нервишки не выдержали, и я расплакалась во время телефонного разговора с мамой. На удивление, традиционного «поменьше поссышь» я не услышала. Мама приехала в командировку, забрала меня от старушки-вампирши и пристроила меня к еще одной коллеге. Та не была старушкой. Но пить кровь тоже умела.

Продолжились мои скитания по разным добрым и не очень людям.

Не для меня

Классики обычно о сексе писали обтекаемо. Никакого натурализма. По поведению главных героев мы лишь догадываемся. Главная героиня томно улыбается и потягивается наутро – значит, всё между ними прекрасно. Она «в смятении» – значит, что-то пошло не так. Что? А догадайся, читатель. Даниил Хармс, кажется, в одном из своих рассказов эротическую часть сюжета обозначал словами «И всё завертелось».

Секс – часть нашей жизни. Люди могут лечь в одну постель врагами, а встать единым организмом. И наоборот. Потребности и вкусы партнера могут отвратить от него бесповоротно. И ничего тут не предугадаешь, не высчитаешь по его «дневному» поведению.

Никаких отношений с мальчиками у меня не было. Ни провожаний, ни так называемой дружбы, ни тем более поцелуев. Это всё было у настоящих девочек. Красивых, уверенных. Прыщавым уродкам внимания мальчиков не полагается.

Я не умела одеться. Не могла себя подать. Для этого нужно было понимать свои плюсы. А у меня сплошные минусы. Недоразумение в очках.

Только однажды папа высказался о моей внешности без оскорбления или насмешки. Я была после бани, раскрасневшаяся. Папа сказал:

– Если бы кто тебя сейчас увидел – влюбился бы...

Я берегла эти слова в своей памяти как драгоценность. Неужели и в меня можно влюбиться?

У меня не было поддержки старшей мудрой женщины. Единственный совет по поводу внешности дала мне, еще детсадовке, бабушка:

– Следи за колготками, чтобы не висели гармошкой.

И колготки всегда были крепко натянуты, хоть и с помощью дополнительных тугих резинок на ляжках.

Маму моя внешность интересовала редко.

Помню, однажды она шёпотом зазвала меня в родительскую спальню. Усадила напротив, внимательно меня разглядывая:

– Не так и ужасно. – Сказала вслух, но явно отвечая на какие-то свои мысли. – Прыщи, конечно... И глаза маленькие...

– А я сделаю потом операцию, увеличу разрез на глазах, – истерично, счастливая от одного только факта её внимания, бодро отозвалась я.

Мама снисходительно хмыкнула и отпустила меня. Вышла я как оплёванная. Вроде бы ничего особо ужасного не услышала. Прилетали мне чуть не ежедневно и более жёсткие слова про мою внешность. Но это мамино снисходительное рассматривание засело в сердце занозой.

У меня красивая мама. Это не обсуждается. Это принято всеми в семье как непреложный факт. А на её свадебном фото она просто вылитая зарубежная актриса.

Бабушка любила вспоминать, как получила от своего сына первое фото его молодой жены. Тогда никто не поверил, что это правда его жена. Зная папин характер, он мог и для придури прислать фото какой-нибудь артистки.

Родители поженились еще в техникуме, совсем молодыми. Брат родился у 18-летних, по сути, еще детей. Брак был залётом.

Моя иркутская бабушка оказалась, мягко говоря, не в восторге. И свою старшую дочь, брюхатую до ЗАГСа, просто выгнала из дома. Родители доучивались с пузом, снимали мансарду, папа ночами работал, подрабатывал.

Сейчас я понимаю: мама боялась, что и я пойду той же дорогой, залечу от первого секса. И она старалась меня воспитать по-другому. Пыталась сделать так, чтобы этого секса со мной никто не захотел? Конечно, она ни слова со мной не говорила на эту зыбкую тему. И сама себя вела так, словно о сексе и не слышала. Трое детей, правда, портили картинку. Но никакая «грязь» к маме словно не прилипала. А грязью было всё, что касалось интимных отношений.

О сексе я слышала только от папы – нескончаемые скабрезности и матерные натуралистические подробности в публичном исполнении. Впрочем, эти подробности тоже в моей голове не складывались в какую-то осмысленную картину.

Думаю, даже не отдавая себе отчёта, мама старалась одеть меня как можно уродливее. Хотя, казалось бы, природа надо мной и так поиздевалась... без мамы.

Учёба в университете ничего не изменила в моём презрении к своему телу. Училась я на филфаке. А филфак – это девушки. За внимание нескольких парней на курсе я даже не пыталась конкурировать с девчатами, среди которых было много городских, уверенных, эффектных. Да и какие парни были? Помню, один, в очках толще моих, сутулый, почти горбатый и в целом противный, самодовольно хвастался своим знакомым, что при его приближении все девушки факультета «текут».

Моё студенчество проходило в библиотеках.

Но после каждого года обучения мы ехали в газеты на практику. После второго курса я навещала свою тётю. Тётя была не только бездетной. Но и незамужней. И как ей это удалось, учитывая её яркую внешность и наличие военного лётного полка в её городке? Но тётя мужчин к себе не подпускала.

– Маруся, ты когда замуж пойдёшь? – Бывало, спрашивали её бабушкины подружки, маскируя издёвку под маской заботы.

– А похуя? – Отвечала тётя, пыхнув в лицо любопытной бабке сигаретным дымом.

Тётя шла против системы, словно ледокол. Жила без мужа. Не оправдывалась. И не стыдилась незамужнего статуса. Что крылось за её одиночеством, я так и не узнала. Долетали упоминания о первой тёткиной любви и бабушкином запрете на брак. Маруся была старшей. На её попечении были три младших брата, и якобы бабушка не хотела отпускать из семьи няньку. Так или иначе, но темы секса и общения с мужчинами для тётки словно и не существовало. Она отрезала эту сторону жизни и выбросила.

Мои познания «об этом» базировались на папиных похабных комментариях и на книгах.

Но папину матершину я даже не догадывалась понимать буквально. Для меня это были скорее некие словесные формулы, лишённые конкретики. Просто звуковые комбинации. Одно из его самых любимых «ебать тебя в рот» я осознала как действие уже в очень зрелом возрасте.

Книг было много. Но что это были за книги в советском «правильном» обществе, мы все знаем. Там было много о страданиях. И ничего о сексе. Но становилось понятно, что без страданий этого самого не бывает.

На первом курсе со мной случилась античная литература. Преподаватель посмеивалась, диктуя нам списки произведений для обязательного прочтения. Процесс там тоже не описывался. Но варианты предлагались неожиданные. Интимные отношения между родителями и детьми, между людьми и животными. Чтоооо?

Последняя девственница

После третьего курса я поехала на практику в областную газету. И там впервые почувствовала внимание взрослых мужчин к своей скромной персоне. Моя толстожопость к тому времени была забыта. Скорее, я стала худышкой. На очки никто не обращал внимания. Журналисты – это не деревенские школьники, чтобы тыкать в тебя пальцем и кричать: «Очкарик!» А прыщи, как нашептал мне на ушко один пьяненький гражданин, говорят обо мне как о невинной. Редкий десерт.

И даже один трезвый мужчина проявил ко мне внимание. Нас с подругой, тоже Машкой, разместили на время практики в студенческом общежитии. Рядом, как оказалось, жили практиканты из школы милиции, два парня-казаха. Один из них зашел познакомиться – на разведку? – и позже нас пригласили прогуляться. Парни обозначили свои симпатии. Меня выбрал тот, что был выше, серьезнее и симпатичнее.

– Они договорились и поделили нас заранее, – догадалась моя моя более практичная подруга. И обиделась на меня!

Симпатичный парень предпочел ей, красотке и хохотушке, меня, которую она даже не рассматривала как возможную конкурентку. Больше со мной на практику Маша ехать не захотела. Некрасивую и неприметную подругу она готова была привечать. Возможную соперницу – нет.

А я зачастила в эту газету на практику. Мне нравилось внимание. И даже вполне доброжелательное отношение женщин. Никаких близких отношений не допускала. Но приехать на работу после получения диплома хотела сюда, где мне было комфортнее всего за всю мою жизнь. Однако планы резко пришлось менять. Причиной стал мужчина. Так я считала тогда. Сейчас я могу честно сказать самой себе: причиной стала моя глупость. Но об этом позже.

На новую практику Машка поехала одна и выбрала маленькую газету на северном море. Престижа журналистского там не было никакого, зато было очень много мужчин – моряки, военные и гражданские. Машка была симпатичная и бойкая. И еще она занималась спортом, где парней было очень много. У нее была своя компания, вечеринки, общение и даже одна близкая дружба с мальчиком из хорошей семьи, куда Машку почему-то принять не захотели. И подруга рванула в место скопления классных мужиков. Уже через месяц, уехав на северное море, она прислала мне письмо с моря южного. Машка вышла замуж!

Но замуж получился не за моряка-подводника, как хотелось, а за педагога-физкультурника. Подругу мы увидели только через несколько месяцев, счастливую и беременную.

Мы с Наргиз, моей соседкой по очередной съемной квартире, оторопело слушали Машкины восторги о сексуальной семейной жизни. Муж оказался дока. Подошел к девственности жены со всей ответственности и – о боже! Мы не знали, слушать или затыкать уши – лишал её той невинности в несколько приемов, постепенно. Подробностей, как именно постепенно, не было. Но подруге явно понравился процесс. Ни грязной, ни использованной она не выглядела. Напротив, она просто лучилась сексуальной энергией.

– Девочки, там столько шикарных мужиков! Я не задержусь за своим замужем. – Уверенно заявила счастливая новобрачная. – Найду себе военного моряка!

Мужчины думают, что мы, женщины, обсуждаем интимную жизнь в подробностях между собой, в кругу подруг. Но за всю жизнь это был первый и единственный случай, когда тема секса и пережитый опыт был озвучен вслух среди моих приятельниц. Да и озвучен скорее намеками. Я так и до сих пор не понимаю, как можно лишать невинности постепенно. А может, я чего-то недопоняла... Я была к своему возрасту непозволительно несведущей.

К завершению пятого курса я подходила девственницей. Судя по разным намекам однокурсниц, единственной девственницей. Кругом кипела личная жизнь. Девочки выходили замуж. Встречались. Беременели. Рожали. Переводились на заочное по семейным обстоятельствам.

Я осталась одна. И гордиться тут было нечем. Никто не захотел меня? Выходит, я хуже всех? Нужно было принимать решение и действовать. Брать, так сказать, решение проблемы в свои руки. И скоро мне такой случай представился.