Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Семейные радости

На шестом году брака мы исполнили мечту Кирилла – купили машину. Он радовался как ребёнок, копался в её железном нутре, учился. Купили и гараж. Уже настоящий, с документами. Про кусок земли, на который ушли наши первые деньги, не вспоминали. Было и было. Проехали.

Чтобы накопить на первую машину, я стала ездить в соседний Китай за барахлом. Кэмелом. Это такие груженые, как двугорбые верблюды, тётки. Тогда это было выгодно. Разница в цене вещей ощутимая. Мама помогала реализовывать.

В Китае было очень нервно. Кругом кишели разного рода мошенники. Буквально на каждом шагу могли обмануть, подсунуть фальшивые юани, обокрасть, даже ударить. Здоровых и прожженных профессиональных челночниц китайцы побаивались. Те сами могли кого угодно урыть. Но я, маленькая и вежливая, в некоторых торгашах будила желание поиздеваться. Я уезжала на три дня в Китай за барахлом и возвращалась пушинкой – килограммы, которые и не были лишними, слетали с меня от напряжения и физических усилий.

Таскать огромные сумки приходилось в руках. Целый день по лавкам с огромными сумками на горбу. А самое главное – пройти через таможенный досмотр. Было такое негласное правило: если свои положенные для беспошлинного провоза 50 килограммов можешь взять и разом пронести по зелёной линии, то тебя не досматривают. А досмотрят – обнаружат так называемую однородку, явный признак коммерции, и тогда штраф. И я брала и несла. Поднимала по три сумки тащила на себе собственный вес. Несмотря на свои рассыпавшиеся во время родов тазовые кости и опустившиеся от натуги тогда же почку и матку.

Иначе накопить не получалось.

Хозяйство я вела безупречно. Всё своё. Никаких дорогих полуфабрикатов. Ручками вечерами накрутить пельменей, варенников, голубцов дешевле, да и вкуснее выходит.

Экономила на себе. В первую очередь на одежде. Я всегда шила сама. Ещё с детства. В семье моё увлечение не поощряли:

– Мы не нищие, чтобы носить самодельное.

Но сейчас я обшивала и обвязывала себя и семью не для развлечения, а для экономии. Кирилла тоже пристроила к приработку. Его гражданская специальность – математика. И он начал делать студентам-заочникам контрольные. Втянулся. Самому понравилось. Это куда полезнее для семьи, чем клеить по заборам антисемитские листовки.

Машина для нас стала знаковой – мы справляемся даже в неблагоприятных обстоятельствах, когда зарплаты копеечные и ждать из приходится месяцами!

К нам первый (и единственный) раз приехали родители Кирилла. Думали повозить их по окрестностям, показать красоты природы. Но мама Кирилла была в ужасе:

– Кругом тайга! Здесь тюрьмы строить не нужно! Отсюда не сбежишь.

Наши бескрайние таёжные просторы её не восхитили, а ужаснули.

А меня ужасали родители. В первый же наш выезд на природу, усаживаясь в машину, свекровь прогнала меня с пассажирского места:

– Это машина моего сына! Моё место рядом с ним.

Решила не обострять. Мы с забитым свёкром ездили на вторых ролях и на заднем сидении. Кирилл как бы не замечал наездов. И я не жаловалась. Не хотелось вбивать клин между сыном и матерью.

Так-то машину «её сына» я натаскала через границу по зелёной линии собственными руками. Хотелось сказать. Но я молчала. Тётка совершенно дурная. Разнузданная. И очень мстительная. Лишний раз не хотелось её провоцировать.

Как-то после нашего очередного культурного выезда всем пришлось ждать, когда я приготовлю ужин и свекровь постановила:

– Если не справляешься, тогда нечего с нами ездить, будь дома и занимайся едой.

Смирилась и в этот раз. Кирилл даже не попытался встать на мою защиту.

– Кирилл тебя не любит! – однажды заявила она.

– Почему вы так думаете?

– Вот Инну он любил. А тебя не любит. Мужчина кого любит, того и бьёт. А Инну он однажды так стукнул, что она летела от стены к стене.

«Охуеть!» – сказала я про себя как истинная дочь шахтёра. И едва удержала словечко за зубами. Я и так без матерка была непрестижной невесткой, «ни кожи ни рожи» и «мой сынок должен был жениться на генеральской дочке или на москвичке, а не на тебе, раскольнице».

Ну ладно у дурной свекрови мозги набекрень. Но Кирилл мог бить Инну? Нежно любимую жену, украшение его дома? Это в голове не укладывалось. Меня он в ссоре не ударил, нет, а притиснул подушкой. Как бы шутя. Но я пережила довольно тяжёлые пару минут.

У меня клаустрофобия. Однажды я снимала узкое платье и застряла. На последних крохах разума едва выползла к балкону взглянуть на небо, хлебнуть воздуха. Повторять приступ неконтролируемого ужаса не хотелось. После «невинной шалости» с подушкой я предупредила: «Применишь ко мне силу хоть раз – ночью придушу подушкой, как ты меня сейчас пытался!»

Кирилл явно сделал для себя выводы. Похоже, помог и случай с родителями его сослуживца. Там отец избил маму. И, думается мне, не в первый раз. Но мама решила, что точно в последний. На утро после избиения она покорно приготовила мужу завтрак. А пока он насыщался, вскипятила ковшичек воды и влила на спину благоверному. И пошла спокойно вызывать скорую помощь.

В первый и единственный приезд свёкров к нам в гости нашёлся-таки и повод для регулярных обвинений в мой адрес. В нашей квартире обнаружились тараканы. Что особенно обидно: эти гады словно подгадали к приезду родителей. Гады к гадам... Кто-то из соседей делал ремонт? Или мы попали под миграцию? Но тараканы возникли мерзкой волной как по заказу. С тех пор свекровь вместо «здравствуй» по телефону произносила елейным голоском: «Как поживают твои тараканы, Машенька?»

Больше всего меня пугал мой собственный ребёнок. Он рос умным. Но однозначно неправильным. Учёба его интересовала слабо. Выезжал лишь на природных способностях и исключительной памяти. Ему достаточно было пару раз у доски услышать заданное для заучивания стихотворение, чтобы ответить его на «четыре».

Вместо школы он нередко шёл в игровые салоны, те самые, которые «отвлекали» подростков от тлетворного влияния улицы. В салоны уносились все деньги, передаваемые через сына в разные фонды школы и класса. Потом все деньги, которые он мог найти в доме, в наших кошельках.

Нередко нам звонили из школы сообщить, что его в очередной раз нет на занятиях. Мы с мужем срывались с работы, чтобы разыскивать Степана по разным злачным местам.

Чаще всего он обнаруживался в одном из игровых салонов. Но бывали моменты и пострашнее. Тогда Кирилл ехал в разные пустоши, гаражи и бомжовские норы. А я бежала по квартирам друзей.

Как-то, обзвонив всех и вся, я в полной безнадёжности стояла во дворе. И от усталости просто пошла туда, куда меня тянуло. Полностью отключила голову. Зачем я стучалась в незнакомую квартиру? Не могу ответить себе. Оттуда не доносилось ни звука. Долго не открывали. Но я колотилась и колотилась. И наконец открыл мне незнакомый мальчик. Я молча прошла в комнату и вытащила сына с рюкзаком на спине из-под старой кровати.

Случались и вещи похуже. Как-то мы собрались все вместе в кино. Но сын отказался. Наотрез! Оставили его дома. Включили компьютер. Он погрузился в любимую игру. Просидит так и час, и десять, если не оторвать его.

Вернулись после кино в пустую квартиру. Полночи обзванивали всех знакомых. Стыдно будить людей. Но ужас подкатывал всё сильнее. Кирилл проверил подвал и слазил на чердак. Посидели в тяжелых раздумьях. Муж молча взял длинную палку и ушёл к котельной – протыкать яму с отработанным мазутом. Не нашёл. Мы чуть выдохнули.

Я позвонила в милицию. И получила гневную отповедь от дежурного, что я за мать такая кукушка. Но истерика случилась после слов «В чём был одет».

Был?

Был! Это же прошедшее время. Это словно милиционер мне говорил – его нет в живых!

Слёзы мои прервал звонок в дверь. На пороге стоял наш сын и незнакомая бабушка. Очень недовольная бабушка:

– Нам пришлось взять вашего мальчика к себе. Он ночью был один во дворе. Сказал, родители ушли в кино и не оставили ему ключи от квартиры. Как же так можно?

И тогда я взорвалась. Я не кричала. Просто схватила швабру и замахнулась на родного сына. Кирилл едва успел перехватить меня. Я бы ударила! Обычно это он слетал с резьбы, и я вставала между мужем и сыном, принимая на себя затрещины. Макаренко называл подобные приступы ярости педагогической ямой. Да, труды Макаренко я перечитала. Прошла всех доступный нам психологов. Увы!

Редкое общение Кирилла с "нашей первой женой" приносило такие же нерадостные сведения и о его первом сыне. Мальчик тоже был однозначно со способностями. И так же как и наш безразличный, вялый ко всему, что не было игрой или развлечением. И если в наш случай можно было списать на неправильное воспитание и бесконечное "ты его избаловала" (почему-то непременно в мой адрес и всякий раз хотелось спросить про участие отца), то у Инны рос второй сын от второго мужа и этот ребёнок только радовал без особых усилий с её стороны.

– Странно, да? – рассуждала я вслух при муже. – У тебя вышли такие похожие сыновья от двух совершенно непохожих жён. И вспоминалось как он гордился своими генами. Как хотел эти гены раздать многим детям.

Случилось в нашей семье и вовсе дикое.

Недалеко от нас произошло несчастье. В квартире взорвался газ. Погибла семья. Не смогли выйти. На окнах решётки. Дверь металлическая нагрелась. Помню, пожарные на каждой пресс-конференции твердили: решётки на окнах и железные двери делают вас смертниками при пожаре. Но тогда это было единственной возможностью обезопасить имущество от краж. Квартиры обносили и днём, и ночью.

Мне было очень страшно. И решётки, и дверь, и газ, и не такой и большой ещё ребёнок. Однажды, возвращаясь с работы, я увидела две пожарные машины, которые ехали в сторону нашего дома. Там Степан. Один! Прибежала едва живая. Пожарные тушили возгорание в подвале соседнего дома.

Со Степаном я поговорила серьёзно, расписала все опасности газифицированных квартир.

И однажды, проводив сына во вторую смену, осталась дома поработать на своём компьютере. Засиделась в дальней комнате. Устала и вышла на кухню сварить кофе.

Мне повезло. Я почувствовала запах раньше, чем зажгла спичку. Квартира была наполнена газом. Все четыре конфорки и духовка были открыты на полную. Это мог сделать только Степан перед тем, как уйти в школу. И после того, как я же сама его убедила – после взрыва газа в квартире не выжить.

Он пытался убить меня!

Разговор был. Спокойный. Насколько это было возможно. Степан всё отрицал. Кирилл намекал на мои галлюцинации в прошлом, после родов. По-хорошему, сына надо было тащить к психиатру. Но муж склонялся, что к психиатру нужно мне. Мерещится разное.

Очередной камень я забросила в свою яму и привычно залила бетоном. Там уже много всего было. И по мелочи. И не по мелочи. Свои больные руки я соскребла тогда до мяса.

Условие моей работы

На новую работу меня позвали быстро. За моей спиной подсуетилась начальница. Порекомендовала меня редактору самой крупной нашей газеты. Её скромное креслице зашаталось. Надо было изгонять из коллектива потенциальных конкурентов. Она начала с меня.

И я была рада свалить.

Это была самая солидная газета нашей области. Большой коллектив. Большой гадюшник, если точнее.

Я появилась в газете в разгар перетряски кадрового состава. Стала свидетелем финальных аккордов по вытравливанию пожилой заслуженной журналистки даже не на пенсию с почетом, а в пациенты психдиспансера. На ежедневных планерках её публикации подвергались методичным издевательствам. О, как мне это знакомо по первой комсомольской газете. Дама была тонкой душевной организацией. А где тонко, там и рвётся.

Другая неугодная со звучным именем Олимпиада оказалась психически устойчива. И даже ожесточенно сопротивлялась, используя разные методы, даже, по слухам, насыпала ритуальную кучку пепла под креслом главреда. Но ни предки-шаманы, ни её откровенная агрессивность не помогли ей выстоять. Пришлось уволиться по собственному. И я, новенькая, оказалась единственной, кто открыто простился с Олимпиадой.

Да, это было очень неосторожно с моей стороны, но я слишком хорошо знала что такое коллективная травля. И хоть и привыкла жить с волками, но по волчьи выть упорно отказывалась. Староверская упёртость, чёрт бы её побрал. Писать против ветра – это в моих генах.

Попала я из огня да в полымя.

Меня взяли в отдел экономики. От одного названия у старших коллег округлялись глаза. В экономике шли такие тектонические свиги, что мало кто понимал их суть, даже слова по большей части были незнакомыми. Журналисту без экономического образования разобраться в теме было очень трудно. Меня просто бросили на амбразуру.

В любом коллективе рано или поздно мне предъявляли обиду – я человек не командный. Не поддерживаю близкие личные отношения с коллегами, по простому говоря, не участвую в совместных попойках, не дружу телами в состоянии опьянения, даже не сплетничаю в курилке, потому что не курю. А именно в такие моменты единения коллектива складывались группировки, люди делились на своих и чужих.

Автоматически я попадала в чужие. Да и похер. Противно было тратить на это время и силы. И бессмысленно. Ну не было во мне этой самой тяги к коллективу и любви к интригам. Не умеешь – не начинай.

Я умела работать. И занималась работой.

Неожиданно обо мне вспомнил Василий. Он хорошо поддержал меня в первый год после переезда в город Ч. Просто навещал. Просто иногда сидел часок рядом за чаем. Познакомил с семьей. И хотя дальше наше общение не пошло, я помнила то тепло от него, намек на заботу. И была ему благодарна.

Василий в очередной раз возник по-деловому, как директор серьезной фабрики. С предложением делать на наших полосах рекламу. За деньги.

Да всегда пожалуйста! Любой каприз за ваши деньги! Журналистика из рупора перестройки стремительно превращалась в сферу услуг. Информационных. Профессия у нас вторая древнейшая. Не далеко ушла от первой древнейшей. Нас, журналистов, всячески мотивировали и принуждали зарабатывать для газеты деньги.

Общение с Василием шло строго по делу. Но мужчина зачастил. И в коллективе начали косо смотреть. Намекать. Шептаться за спиной.

Да и Вася вел иногда себя странновато. Зачем-то познакомил с дочерью, уже взрослой. При этом дочь в мою сторону разве что ядом не плевалась. С трудом сдерживалась. И чего кипит? Мне она совсем не интересна. И на его папу у меня никаких матримониальных планов.

Однажды Василий подъехал к редакции и зазвал меня к себе в машину. Поговорить? Почему не в кабинете?

Говорил очень мутно и спутанно. Фразы строил по принципу "догадайся что я хотел сказать". Сводил на личное. Я старательно не догадывалась. Что могло быть между нами личного, если он женат давно и счастливо. Я замужем давно и счастливо. Ну, почти счастливо. Не хуже других живем. Даже лучше многих.

– Скажи, а ты могла бы еще ребёнка родить?

Такого вопроса я вовсе не ожидала от рекламодателя, пусть и лично знакомого. Во-первых, какая связь между мной, моим возможным ребёнком и Васей? Во-вторых, он сам, не зная, ковырнул в еще не зажившую рану. Ребёнок у меня мог быть сейчас совсем маленький. Я приняла решение ему не быть. Решение – головой. Но сердце то болело.

Но почему-то тема моего персонального деторождения интересовала Васю:

– Твоя мама родила тоже поздно твою сестру.

– Моя мама родила в 33, а мне уже 36.

Ответила просто чтобы не молчать. Да какое ему вообще дело могу я родить или не могу? Как будто это простое решение. Словно я кошка. Вот рожу, отряхнусь и побегу дальше. У Василия, я помню, первая жена не могла родить. Поэтому и развелись. От второй жены у него уже взрослая дочь. Ищет новую, готовую подарить ему ребёнка? Но разве это делают вот так? С холодной головой. Еще бы заключение от врача попросил. А где же твои чувства, Вася? Почему телега у тебя идёт впереди лошади?

Да, я могу родить. И да, я хочу родить. Но не могу себе позволить в своей семье и со своим мужем. Просто не выдюжу. Не выживу еще раз. Не переживу. И даже если вытянет моё здоровье, сильно пошатнувшееся после родов, моему браку придет конец по-любому.

Мой муж – та каменная стена, которая рухнет на меня и добьет. Плавали. Знаем.

Я останусь одна с двумя детьми. Вот к чему привело бы моё решение родить второго ребёнка. И я выбрала семью. Пусть будет один ребенок, но он вырастет в полной семье. Мой сын не сможет обвинить меня в том, что я лишила его отца. Да, Кирилл так себе муж. Но хороший отец. И лишать сына хорошего отца ради брата или сестренки, которых он не просил?

И какое право имеет Василий задавать мне вопросы про детей? Кто он мне? Никто. И звать его никак. О своих чувствах ко мне он не сказал ни слова. Замуж не зовёт. "Ты мне роди, а я перезвоню"? Нет, Вася, не прокатит.

Поэтому ныряй в работу с головой, Маша. И я ныряю.

Через год я вошла в число победителей Всероссийского конкурса журналистов, пишущих на экономические темы. Съездила в Первопрестольную на награждение. Даже осталась на банкет самого престижного объединения предпринимателей страны. Тут кучковались те, кто был под крылом зятя САМОГО. Посмотрела на элиту. На их элитных, словно под копирку размноженных проституток, ах простите, девушек из эскорта. На активную торговлю чем-то в женском туалете. От элиты пованивало.

Коллеги в редакции напряглись.

Через год я еще раз поехала в столицу на новое награждение. Там мило пообщалась с коллегой из другой сибирской газеты. Женщина была лет на 15 меня старше. И переживала как страшно возвращаться в родной коллектив после очередного диплома. У неё он тоже был не первый. Почему?

– Чем ты успешнее пишешь, тем сильнее тебя начинают ненавидеть в родной редакции.

Так и оказалось. Если раньше напряженность по отношению ко мне я могла списать на свою мнительность, то сейчас люди проявляли откровенную враждебность. И меня неожиданно перевели в другой отдел, образования. Это что, награда за то, что я вывела редакцию на всероссийский уровень в сложнейшей тематике?

Разобраться в образовании после экономики – это как два пальца об асфальт. И я опять и снова еду в Москву за дипломом лауреата. Возвращаюсь и... получаю "в награду" отдел здравоохранения. Ну это уже не смешно. И совсем не смешно, когда я вновь в числе победителей всероссийского конкурса. И не просто еду на награждение от Всемирной организации здравоохранения, но и на недельный семинар в санаторий.

В редакции обстановочка откровенно враждебная. Больше всего злобствует заместитель главного редактора, Толик. Мордочка у него умильная, хомячиная. А глаза холодные, подлые. Бывший спортсмен. Таланта ноль. Но к цели идет упорно. И сбить с меня корону – это его цель сейчас?

Толик затаился. Глядя в лицо, тянет губы – улыбка, типа. За спиной интригует. Натравливает на меня. И нервишки выдерживают не у всех. Однажды утром обнаруживаю в кабинете мой перевернутый стол.

– Да прибегала тут одна, бухая. Громила. – Признаются коллеги.

Я даже не хочу выяснять кто эта другая. Какая разница. Понятно, что спокойно работать мне не дадут и здесь.

Под занавес я получаю еще один диплом, уже в конкурсе про становление местного самоуправления. И опять и снова еду в Москву на семинар для лауреатов и дипломантов.

За несколько лет работы в новой для меня газете я обросла престижными дипломами как ёж иголками. Но выпускать иголки так и не научилась. Только абстрагироваться от нападок.

Добить меня не успели. Просто у нас сняли редактора. В области сменился губернатор. Началась движуха по вертикали власти. Всех однокурсников, одноклассников и сидевших с губером на соседнем горшке в садике, то есть многих руководителей областного уровня, снимают одним чохом. Это всё люди прежнего.

У нового губера будут свои люди.

Новый славится особой придурью и нервными припадками. Надел секретарше мусорную корзину на голову? Ах, какой энергичный руководитель!

Подобное тянется к подобному. И вот у нас на маленьком троне восседает новый главный редактор. Он зашел губеру авторской кадровой политикой, которая звучит дословно так "Я их раком поставлю".

Газету ликвидируют. Как бы. На бумаге. И тут же создают заново. Это единственная возможность избавится от стариков, беременных (а их что-то много в газете) и сильно-больно умных и неподконтрольных.

Толик с новым редактором приняли в коллектив двух юных сотрудниц. Это при том, что объявлено грядущее сокращение? У нас теперь еть секретарь главного редактора. Ну кто бы знал для чего она? И делопроизводитель. А это что еще за должность? Главная их "трудовая" повинность стала понятна довольно быстро. Редактор уезжал с секретаршей в командировки, подальше от молодой и жутко ревнивой жены. Его супруга не стыдилась устраивать сцены даже в стенах редакции. А Толик, счастливый отец и образцовый муж, ахался с делопроизводителем, не выходя из рабочего кабинета, где я их однажды и застукала невзначай. У Толика жена тихая, болезненная. Набеги на рабочее место супруга себе не позволяла. Можно не прятаться.

Отбор нового коллектива ведёт новый главный в кабинете, один на один. Коллеги бегают к нему. Я не хочу. Не дождавшись моего визита, главный заявляет мне прилюдно:

– Условие твоей работы – хорошее поведение.

– Это вы о чем? – уточняю. – У меня образцовая трудовая дисциплина. Я не пропустила ни дня работы и даже не опоздала ни разу. – Хочется добавить, в отличие от вас, с вашими регулярными запоями и срывом плана. Но молчу. Не нарываюсь.

– Ну ты же взрослая девочка. Должна понимать чего мужчине хочется?

Мужчине? Млять! Мужчине?!

– То есть когда вы на корпоративе пытаетесь меня потискать, а я не позволяю – это плохое поведение?

Ну всё понятненько. У мужика крыша поехала от неожиданной власти. Дорвался. И берега окончательно попутал. Новый главный – известный на весь город блядун. И мало кто отказывает. А я отказала. Давно. Еще в первый год своей работы в городе. И он запомнил, сука? И сейчас желает закрыть гештальт.

– Радовалась бы... Тебе в сороковник делают такие предложения, – это наш фотокор, я с ним работаю вместе еще со времен городской газеты, "успокоил меня".

– Радоваться мне? Он ведь второй раз женат. На молодой. Пусть радует жену. Ну или свою очередную...Кто у него сейчас?

Его подружек считать – не пересчитать. Козёл! Алкаш! Кобель помойный!

Что вообще с этими мужчинами не так? Странная тяга ебстись со всеми подряд. Совать свою ложноножку во все доступные щели. А в недоступные – еще упорнее совать. Не будем про любовь и про верность. Для них это пустой звук. Но им ведь даже не брезгливо? Какое счастье, что мой муж совсем другой. Пусть временами сложный. Эгоистичный, нудный, жадный. И мне периодически хочется развестись. Это есть. Но хотя бы не врёт и не изменяет. И за это ему можно многое простить.

Уволиться мне сейчас – это значит уйти из профессии. Газет в городе мало. И будь я молоденькой и начинающей, то работу было бы найти проще. Но вот сейчас, со стажем и кучей дипломов я, как ни парадоксально, не нужна. Работает правило дурака в коллективе. Дурак третьего уровня никогда не возьмет на работу дурака второго уровня. Руководителю нужно оставаться самым умным.

Да иди оно всё лесом!

И, посоветовавшись с мужем, я принимаю решение. Подписываю документы на увольнение в связи с ликвидацией.

Я в полном ахуе от самой себя. С детства мечтала о журналистике. Столько трудилась над собой. Добилась признания. И вот сейчас, на пике своих профессиональных возможностей, всё бросить? И уйти в неизвестность?

Но я люблю другую журналистику. Эпохи разгула демократии. Сейчас профессия изменилась. Раньше каждый журналист решал сам за себя станет он проституткой или будет работать честно.

Проститутки в нашей среде были всегда. Но это был их личный выбор. Сейчас выбора нам не оставляют. Всё больше бегаю по указке редактора: этих его друзей похвалить, этих врагов его друзей поругать, там срубить бабло на рекламе, явной или завуалированной. И, похоже, редактор тоже не всегда может решать самостоятельно кто враг, а кто друг. Рычаги давления над ним еще более жестокие. Это уже не редакция средства массовой информации, а какая-то "Яма" с блядями.

Как там говорит Жванецкий? Жизнь коротка и надо уметь уходить?

Ухожу!

Неожиданно вместе со мной решают уволится еще несколько сильных журналисток. Они тоже не бегают на поклон к новому главреду, чтобы продемонстрировать "хорошее поведение". А в местном чате мне моют косточки:

– Ушла и увела за собой лучших журналистов. – Вот, оказывается, в чём меня обвиняют.

Никого я не уводила. Они не бараны. Своя голова работает. У лучших обычно еще и самоуважение имеется. И оно не позволяет им "вставать раком".

С лёгким сердцем подписываю документы. Сжигаю мосты. Впереди неизвестность? Или много новых дорог?

Кирилл доволен. Оказывается, он очень страдал от моей круглосуточной занятости. И регулярная ночная работа за компьютером его сильно раздражала. Надо же... А мне казалось, он гордиться, что его жена известный журналист.