Текст книги "Серая шейка. Непридуманная жизнь (СИ)"

Автор книги: Груша Ерофеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Клювом не щелкай

Первый год слился в моем сознании в круглосуточную битву на выживание.

Нам обоим нужно было выжить: и сыну, и мне. И, кажется, мы справлялись. Я даже не сошла с ума. Или все же сошла? Сумасшедшие же не знают сами про то, что они сумасшедшие. Червячок сомнения копошился в моём подсознании.

Предстояло еще одно серьёзное испытание – первый визит к родителям мужа. Это тяжело физически – проехать и пролететь через всю страну с маленьким и очень неспокойным ребёнком. И тяжело психологически – за год отношения с родителями мужа остались довольно формальными. И я понимала, что меня будут изучать, безжалостно препарировать, как лабораторную мышь. Рассматривать под микроскопом мои пороки и изъяны. А соответствую ли я высокой чести быть женой их Кирюши? Первая невестка не соответствовала. Хотя она была не чета мне: красавица и дочка доктора наук, выпускница столичного ВУЗа, с музыкальным образованием.

Мне нечего было надеть. Вот кроме шуток. Нечего! Все самое новое и лучшее я распродала в первые месяцы беременности. А нового в моем гардеробе не было ничего. Совсем! Даже белья! И купить негде, ведь дефицит мне теперь недоступен. Да и не на что.

Выкраивая время минутами, сшила по главному журналу российских провинциальных модниц «Бурда» летний сложный жилет из белого батиста. Ну хоть что-то... И однажды обнаружила на нём мокрые красные трусы Кирилла. Почему на нём? Почему именно мокрые? Трусы окрасили белый батист стойким пятном. Жилет на выброс. Так жалко времени, которое я отрывала от необходимого мне сна. Соседка-бабушка, которая какого-то чёрта заходила к нам, хоть её и не звали, успокоила меня:

– Ты не к чужим едешь, а к родителям. Тебе свекровь столько накупит обновок!

Шесть часов над страной я летела с голой грудью. Верный способ успокоить ребёнка, который не мог расслабиться, уснуть, выворачивал мне руки и плакал. Самолёт был полон. И я точно знала, что в нем есть не меньше десятка людей, готовых выбросить нас с сыном, не раздумывая. Ребёнок мешал пассажирам. Моя голая грудь вызывала неудовольствие пассажирок. Презрительное «фи» так и текло из их глаз.

Кирилл, увы, был мне не помощником. Перед вылетом он решил непременно доесть завалявшуюся в холодильнике колбасу.

– Ну не выбрасывать же? – негодовал он в ответ на мои уговоры не делать этого.

В итоге весь перелёт он маялся с поносом и не отходил далеко от туалета. Добрались до места мы усталые: Стёпка весь на нервах, натянутый как струна, я выжатая как лимон и Кирилл с пустым кишечником.

Кишечники мы заполняли в гостях целый месяц. Мы ели дома. Мы ели на даче. Ели вкусно. Ели все вместе. И по одному. Нас откармливали, словно мы из голодного края. В Сибири, в представлении родителей Кирилла, люди живут на грани голодной смерти. Собственно, в начале 90-х почти так и было. Средняя полоса России спасалась своими овощами и фруктами. Сады здесь на каждом шагу. В сезон на рынке всё за три рубля ведро.

Сады меня потрясли! Я впервые видела, как растут на деревьях яблоки. А ежевику и вовсе не признала, решила, что это какая-то разновидность малины. И ещё меня потрясла земля! Чёрная и жирная! Да в такую ткни палку, и она прорастет. Это не наша зона безнадежного земледелия. Когда или сгорит на солнце днем, или замёрзнет при минус ночью даже в июне и в августе.

Ну и родители произвели впечатление.

С виду вполне обычные. Папа рабочий класс. Но с воспитанием. Такой типаж киношного советского образцового рабочего. С роскошным чубом, как и у Кирилла, в крупный завиток. Только чёрными, не каштановыми. И с турецким горбатым носом. Вот так фокус! Если бы наш Стёпа пошел в дедушку, то без насмешек не обошлось бы. Его бы сочли нагулянным. Мама педагог. Полноватая хохлуша. В бусиках и серёжках, в ярких нарядах. Беззаветно и преданно влюблённая в саму себя.

Кирилл часто убегал по гостям, навещал одноклассников. И одноклассниц? А я в это время подвергалась перекрёстному допросу. Свёкр со свекровью усаживались по обе стороны от меня, доколупывались разными вопросами. Очень хотелось послать! Но нельзя! Я держала себя в руках и ела, ела... Мой организм привычно путал чувство тревоги с голодом. А тревожилась я круглосуточно. Потому что ощущала себя во враждебном лагере.

Прибегала с разборками бывшая жена. Разодетая в стиле «надену всё лучшее сразу». Тоже не уверена в себе? Под бабскую перебранку я уговорила тарелку клубники и не заметила.

Ещё с едой был связан незабываемый момент. Я бы его хотела забыть. Но не получится. Мы купили арбуз. Его помыли и в тазике поставили в центр стола на кухне. Глава семьи, мама и сын обступили плотно этот тазик и принялись есть. Да как есть! Они, захлёбываясь, словно пытались выиграть спор на скорость поедания, обгладывали кусок за куском, придерживая в руке следующий. И так до победного.

Никто не вспомнил ни про меня, ни про внука. Нам не выделили порции, не потеснились за столом. Да и я сама, обалдев от увиденного, потихоньку ушла из кухни. И вспомнила одну из любимых шуточек Кирилла: «В родной семье клювом не щёлкай». Вот оно, значит, как бывает. В нашей семье, наоборот, каждый пытался отдать другому побольше. А последний кусок и вовсе мог залежаться. Никто не решался съесть последнее.

В каждой избушке свои погремушки. Мой папа мог прилюдно и с наслаждением пустить газы, на что дедушка возмущался: «Люди города держали, а ты жопу удержать не можешь!» Но он никогда бы не стал претендовать на что-то вкусное, не убедившись, что все, особенно дети, уже наелись до отвала.

Однажды во время прогулки незнакомая женщина, пройдя мимо, бросила мне в лицо злобно:

– Старая!

Это тётя Инны. Чуть отойдя, объяснил мне Кирилл. А «старая» – это она о чём?

Свекровь разъяснила мне. По городу среди заинтересованных и любопытных гуляет слух, что Кирилл пал жертвой опытной бабы-интриганки, старше его на десять лет, и сменившей уже третьего мужа. Увела, мол, прожжённая блядина юного невинного офицера. Свекровь потребовала у меня паспорт. И только убедившись, что я не старше, а младше её сына и в паспорте у меня единственная печать о браке, успокоилась.

Один из семейных вечеров особенно расстроил меня.

Свекровь пригласила на ужин свою любимую бывшую ученицу. Незамужнюю. До этого она мне мозг проела, рассказывая, как она мечтала, чтобы Кирюша женился на этой тоже, кстати, Машеньке. Какая она расчудесная и замечательная. Но Кирюша не послушался. Женился по своему выбору. Сначала ленивая грязнуля Инна, теперь вот я... А кто, кстати, я? Пару дней из свекровкиного шёпотка с соседкой я уловила «ни кожи ни рожи». Похоже, это было про меня... Или я накручиваю? Я же, как Кирилл говорит, сумасшедшая.

Машенька пришла. Её встречали разве что без фейерверка. Но фонтаны радости и счастья точно были. Свёкр пританцовывал на месте, словно молодой жеребец.

Семья с гостьей уселась ужинать на кухне. Семья... без меня и без Сёмки. Нас не позвали. Вначале я не лезла, чтобы не создавать толчею на маленькой кухне. А потом поняла, что там и без меня увлекательно общаются. За столом шло веселье. Дегустировалась очередная бутылка домашнего вина.

Ладно, переживём и это. Неудивительно, что у первой невестки отношения с родителями Кирилла не сложились.

Часа через два, отужинав, в комнату к нам заглянула любимая ученица и предложила почитать сказки Семёну. Вежливо отбрила её:

– Спасибо, я сама почитаю своему сыну.

Вечеринка завершилась. Кирилла отправили провожать Машеньку. И я присоединилась к прогулке. Навязалась практически.

– Почему-то ко мне никогда не ревнуют. – Обиженно проговорилась Машенька по дороге.

Ах, вот оно что! Мне устроили проверку на ревность? Решили спровоцировать на истерику? Что-то подобное я и предполагала.

Нарядов мне не купили. Собственно, и не ждала.

Зато за месяц на откорме я умудрилась похудеть. Хотя, как мне казалось, худеть было уже некуда. Год грудного вскармливания и еда на бегу уже довели моё тело с приятными округлостями до изнеможения. Кстати, свекровь настаивала, чтобы я кормила до той поры, пока мальчик не откажется сам. А если он не откажется? Что тогда будет со мной? Патронажная медсестра уже выговаривала мне, что пора переходить на нормальную еду, пока я не довела себя до болезни. После ночи, когда сын пил лишь молоко, я утром добиралась до кухни по стеночке. Трясущимися, как у алкаша, руками наливала себе сладкий чай.

– Мать обязана дать ребёнку всё! – Настаивала свекровь.

– А вы до скольки лет кормили?

– Я не кормила. Мне нужно было учиться заочно, сессию сдавать.

Ну понятно. Теоретик, значит. И моя родная мама тоже высказывалась «за» долгое грудное вскармливание, хотя сама ни одного из своих троих детей не кормила – «не было молока». У меня бы его тоже не было, если бы я не проявила упорство, вставляя себе кулак в рот от боли. «Грудь, конечно, испортится, но бюстгальтер хороший будешь носить» – утешала меня мама.

Голова и шея

После отпуска неожиданно прилетела хорошая новость.

Мама не просто так была погружена в свои дела. Она ковала благосостояние семьи. Как всегда молчком.

В нашем посёлке армагеддон, названный после перестройкой, развивался откровеннее, чем в большом городе. Закрыли единственное промышленное предприятие – шахту признали нерентабельной. Посёлок остался без работы. Не только шахтёры, но все те, кто крутился вокруг. Мама тоже осталась без работы. При этом ей удалось вымутить в качестве своей доли деньги и купить квартиру в нашем городе. В старом фонде. Но трёхкомнатную! И мы туда переезжаем.

Квартира была рядом с парком, три комнаты-клетушки и крохотная кухонька. Но мне она показалась хоромами. Всё в ней было чистенько, но очень по-советски: белёные потолки, крашенные голубым панели на стенах. Да Божечки! Были бы стены, а дальше обживём!

Перебираемся? Но Кирилл решил иначе. Он запланировал грандиозный ремонт: снести стены здесь, поставить стены там, перетасовать дверные проёмы. А это значит – пропадать в новой квартире все вечера допоздна, когда я одна управляюсь с ребёнком. И не просто с ребёнком. А с ребёнком, который не даёт возможности отойти в туалет. А ведь на меня падает и вся та работа, которую Кирилл мог взять на себя вечерами: да хоть бы вечерняя прогулка, во время которой можно быстро сделать часть работы по дому.

Напрашивалась мысль – он просто пытается пореже бывать дома. Но я запрещала себе думать эту мысль. Он хочет как лучше! И точка! И больше никаких вариантов ответа.

Переубеждать Кирилла в чём-то – пустое занятие. Только нервы себе вытреплю. Мне тогда казалось, что стоит человеку разложить по полочкам все «за» и «против» и он поймёт. Но с Кириллом так не работало. Он упирался тельцовыми рогами в землю, не свернёшь. Это уже гораздо позже я научилась готовить любое «его» решение загодя. Вбрасывала мысль незаметно. Исподволь готовила решение, которое непременно было как бы его собственным. Я к нему и не имела отношения. Просто рядом стояла, когда это решение зрело в голове мужа. Дико энергозатратная практика. Но муж сам себе казался альфачом:

– Послушай жену и сделай наоборот! – Гордо заявлял он знакомым. Я улыбалась про себя. И кивала:

– У нас всё решает Кирилл.

Ну да, ну да.

Очень уж Кирилл боялся повторить судьбу своего отца. И я его где-то как-то понимала. И подыгрывала ему, щадя его самолюбие.

Бедный свёкр был той самой последней буквой в алфавите, которой и мне тыкали всё детство. Но меня убедили не до конца. А он принял своё место. И смирился.

Конечно, и в моей семье папа был номинальным главой семьи. Когда-то в молодости он десять лет отработал в шахте, под землей. Труд дико тяжелый и хорошо оплачиваемый. И папа усвоил роль кормильца на всю оставшуюся жизнь. И по праву, как он считал, требовал беспрекословное уважение. И бытовое обслуживание по жесту и взгляду. Папа усаживался обедать и ему наливали и подносили всё максимально быстро.

– Ложка где? – Следовал его грозный рык, если вдруг замешкаешь.

Но по сути все важные решения и стратегии лежали на маминой ответственности. Папа мог её покритиковать. Но уже постфактум. Задним умом он очень был прозорлив.

Это была такая тайная игра, которую мама облекала в слова народной мудрости «муж – голова, а жена – шея. Куда шея повернётся, туда голова и смотрит». Но произносила это не при папе, упаси боже!

Свёкр не был ни головой, ни шеей. Он был ковриком под дверью. И сломала его свекровь. А жена пользовалась поломкой, не забывая дополнительно прогнуть в нужных ей моментах.

К счастью, бабушку Кирилла я не застала. Но и рассказов о детстве мне хватило. Если я маленькая мечтала о любви. То Кирилл в этой любви купался. И, похоже, захлёбывался периодически. Бабушка боготворила внука. И ненавидела зятя.

– Я свою дочь не для мужика растила! – Заявляла она.

Растила не для мужика, для аристократа. А досталась дочка мужику, обыкновенному работяге из крестьянской семьи. И он должен был знать своё место. Ну да, то самое, на коврике под дверью.

Долгое время все жили в одной комнате и даже по ночам бабушка бдила, чтобы грязные руки зятя не тянулись к любимой доченьке за похабщиной.

– Убери от неё руки! – Грозно по ночам периодически кричала бабушка, вспоминал Кирилл из раннего детства.

Перед смертью бабушка сумела оставить о себе неизгладимую память. Муниципальную двухкомнатную квартиру она получила от фабрики. И вела себя полноправной хозяйкой, где дочь и зять жили из милости. Старушка следила, чтобы «жильцы» не забывались и благодарили. А они, по её мнению, забывались... Бабушка закрывала свою комнату на ключ, обвиняла зятя во всех грехах и даже, имея нормальную советскую пенсию, высудила у дочери с зятем себе алименты. Неописуемый стыд по тем временам. Да и по новым волчьим тоже не айс.

Бабушка умерла, но традиции сохранились. Коврик под дверью остался законным местом для мужчины, добрым от природы и затюканным дурными бабами.

Что-то в сознании свёкра надломилось основательно. Он и сам верил в свою безоговорочную зависимость от тёщи и теперь от жены. Человек растворился в интересах жены, напрочь потеряв себя.

Однажды на даче он шёпотком рассказал мне, как защищал свою жену от мерзкой соседки:

– Я ей сказал, хоть слово против моей Любочки услышу и сожгу вашу дачу!

– А почему соседка конфликтовала?

– Да она как-то приехала не вовремя на дачу и застала там Любочку и своего мужа.

Э-э-э???? То есть Любочка бляданула с соседом, а люлей от мужа отхватила соседка? Логично, чё... Я промолчала. Слов не было. Только матерные. А мне нельзя. Я же образцовая жена, мать, невестка.

Вот такой анамнез наблюдался у моего мужа, прямо скажем, отягощённый. Мои родители тоже, конечно, не были образцами. Там были папина ревность и даже прилюдно полученная мамой пощёчина от него, уходы и возвращения, размолвки и примирения. Подростком я жила среди бурных выяснений отношений между родителями, папиными демонстративными уходами и бабушкиными сердечными приступами. Но мужчина, полностью подчиненный самодуркам – это выглядело жалко.

Кирилл нагляделся на отца. Не хотел повторить его судьбу. Отстаивая свою самость, он перебарщивал. Опасаясь быть подавленным, давил сам.

Но подчиняться его совсем неразумным решениям тоже не входило в мои планы. Нужно было учиться управлять упрямым бараном. Первые годы притирка шла довольно жёстко. Вот это решение устроить ремонт я переломить не смогла. Чёрт! Мне просто требовалась элементарная поддержка мужа. Помощь по дому и с трудным ребёнком! Мне хотелось просто выспаться. Лечь и спать целых.... пять-шесть часов. И проснуться человеком. Живым! А не телом, раздавленным танком с вытекшими мозгами.

Мне нужна была его помощь, чтобы почувствовать себя живой. А он не просто сбегал из дома. Но и создавал дополнительный большой объём работы для меня.

И очень скоро произошла ещё одна катастрофа, где он творил дикую дичь.

Осколки розовых очков

Через двадцать лет с лишним лет после этих событий мой муж спросил меня:

– А когда ты поняла, что всё....

Я не стала спрашивать что такое ВСЁ. Четверть века бок о бок с человеком не проходят бесследно. Он мог и просто спросить "А когда ты поняла...". Этого было бы достаточно.

Я поняла, да. Но понимание своё забила в самую дальнюю щель своей души. И стала жить так, словно бы и не поняла ничего.

Но тело протестовало. Мои руки стали покрываться сыпью. Вначале на одном пальце, на другом, потом расползлось на ладони, потом поползло к локтям. Зуд ночами. До истерики, когда хотелось схватить нож и сострогать всю кожу с рук. Я опускала руки почти в кипяток, орала от боли, но зуд стихал на время.

Аллергия? Дерматит? Атопический дерматит? Экзема? Лечение симптоматическое. Рекомендации общие. Дошла даже до психиатра и он поделился своим наблюдением:

– У вас есть какая-то скрытая выгода. Может, болеете, чтобы не выполнять домашнюю работу?

Увы, домашнюю работу мне переложить было не на кого. Болею или не болею – никого не интересовало. Вся домашняя работа, включая уход за ребенком и этот треклятый ремонт с его нескончаемой грязью, были на мне. Сама я догадывалась, что сыпью вылезает все то, что я методично складывала в дальнюю и самую тёмную яму, чтобы спрятать от самой себя. Все эти гнилые яблочки, унизительные события моей жизни. Это они лезут наружу. Отравляют тело гнилью.

В своё время откровенность мужа вызвала схватки. Так и мою болезнь запустило его очередное честное признание.

Еженедельно мы покупали толстую рекламную газету. Там была самая полная телепрограмма и много разных объявлений на все случаи жизни. Была и графа "знакомства", которая делилась на "он ищет её", "она ищет его" и под чёрточкой – "разное". Иногда особо пикантное из "разного" я зачитывала вечерком, исключительно для хохмы.

Мне было весело. И даже жаль этих людей с нестандартными потребностями. Сложновато им искать себе подобных в нашей и без того не простой жизни.

Я смеялась. А Кирилл, как оказалось, читал очень внимательно. И однажды за ужином очень спокойно, тоном профессионального переговорщика заявил мне, что он познакомился с парой и они зовут его заняться сексом вместе.

– Не поняла.... Кто с кем? Кого зовут? – Охренела я. Наверное, мне что-то послышалось, да? У меня же глюки. Я ненормальная....

– Они пара. Приглашают меня третьим. Заняться вместе сексом. – Спокойно, словно о чем-то незначительном пояснял Кирилл.

У нас о выборе обоев была куда более эмоциональная беседа. А сейчас он тоном голоса, короткими фразами словно и не допускал возможной дискуссии. Словно и говорить тут вообще не о чем. Чего тут обсуждать? Просто зовут двое, мужчина и женщина, моего мужа потрахаться вместе. Всего и делов-то.

Мысленно я прокричала: "Да ты ахуел? Какую пургу ты несёшь? Очнись!" Но кричат вот это всё в ответ на спокойный и какой-то взвешенный монолог мужа – это же бабская истерика? Но я же не деревенская баба-истеричка? Точно нет. Я хорошая, мудрая, понимающая жена. Постараюсь ей стать. Приложу все силы.

И я прикладывала силы весь вечер. Спокойно задавала вопросы. Спокойно слушала ответы.

Кирилл мне высказывал обиды: он не хочет после работы возвращаться домой. Тянет, чтобы уйти попозже. Почему? Ему тяжело здесь. Мало радости. Много нервного. Жена погружена в потребности ребёнка. А как же его, Кирилла, потребности? Мало, очень мало, до жути мало секса! Поэтому он решил получить секс на стороне. И это не измена, пусть даже мысль такая у меня не появляется. Это просто секс! Снять напряжение. Получить разрядку. Никаких чувств! Поэтому не измена.

Мне тоже было что сказать. О том, как дико я устала. Как не смогла восстановиться после родов. Как изматывает меня неспокойный ребёнок и днем, и ночью. Как Кирилл своим решением о перестройке квартиры еще усугубил мои проблемы. Да, я уже не встаю ночью каждый час. У меня зажила грудь. И перестали гноиться ноги. Мне даже удается проспать по четыре, иногда по пять часов. Но день выматывает меня не меньше бессонной ночи. Следить за ребенком, который начал ходить и у него шило в попе в квартире, где кругом стройка и ремонт – это адский ад!

Мне нужен отдых! Мне нужна его поддержка, а не новая стена в гостиной. Мне нужно выйти одной из дома и просто пройтись пятнадцать минут хоть разок за последние полтора года! Я перестала чувствовать себя женщиной. И этот скоростной секс "пока сын уснул", "давай по-быстрому", "ты просто полежи" меня не радует. Я чувствую себя использованной. Просто дыркой, куда муж сливает своё напряжение.

Мы говорили спокойно. Криком ничего не решить. Это я поняла еще когда Кирилл спустил наши единственные крупные деньги на покупку ничейного куска земли. Тогда я даже плакала. И злилась. И чем сильнее я злилась, тем он сильнее упирался.

И мне показалось, что он понял. Осознал. Мы пару дней не вспоминали о произошедшем. Вернее, мы не говорили. У меня же только и были мысли как об этом. Может, я все же ненормальная? И у меня опять глюки? Мне все этот решак примерщился?

В новую квартиру к нам зачастили гости. Тогда люди охотно и часто ходили в гости.

В тот день мы принимали Олесю с её бирюком. Накрытый стол. Степенные разговоры. И тут телефонный звонок. Подошел Кирилл, словно ждал. Выслушал минуту и резко засобирался:

– Мне срочно нужно встретиться!

"Это они, да?" – Спросила его взглядом. Муж кивнул.

Гости быстро засобирались домой. Мы остались со Степаном ждать отца и мужа.

Я не помню сколько его не было. Может два часа, может три... Время тянулось и тянулось.

Вернулся он каким-то пришибленным. На вопросы не отвечал. В глаза не смотрел. А я и не напирала. Мне кажется, я и сама боялась услышать ответы. Лучше уж ничего не знать, чем его убийственная честность.

Постепенно, намёк за намёком, у меня сложилась картинка. Кирилл обманулся в своих ожиданиях. Он думал, что они вместе с тем мужчиной будут трахать одну женщину. А оказалось, что второй мужчина нужен был не для женщины, а для мужчины. И что там у них было и как – подробностей я знать не желала. А для себя решила: "Забыть! Забить в самую глубокую яму моего подсознания. И залить бетоном!"

Хорошо помню, что мысль о разводе не всплывала в моей голове. Её перекрывала моя вина. Я разрушила семью Кирилла, сделала его ребёнка безотцовщиной. Это моя вина. И я не могу сделать уже и своего ребёнка безотцовщиной. Потому что это будет тоже моя вина.

И хоть я и не согласилась бы тогда признаться даже самой себе, но на меня давило и мнение окружающих. Это что же будет, если я разведусь? Разбила семью, разрушила жизнь мужчине и еще раз разрушу его жизнь? Выходит, такая я тварь жестокая и бездушная, могу только рушить? Выход один – стерпеть и постараться исправить ошибки. Свои ошибки. И надеяться, что и он исправит свои.

А как стерпеть? Не скатиться в паранойю. Не превратить жизнь в постоянное подслушивание и подглядывание. Это ведь будет уже не жизнь. Это ад. И потом... моя мнительность. Я на ровном месте могу придумать событие века. А если это место не ровное, очень не ровное. Да прямо скажем, гористое даже...

Я решила просто верить. Вот верят же люди в Бога. В любого Бога. И им не требуются доказательства существования Бога, чтобы верить. Ведь вера – это не про знание, не про понимание. Вера не имеет отношение к разуму. Вера – это про чувствование. Люди верят, потому что хотят верить. Потому что без веры их душа не выдержит жизнь. И моя тоже не выдержит. Значит, я буду верить. Мужу. И если он говорит, что не изменял мне, значит так тому и быть. Он не изменял. Я червяка сомнений – червяк тот размерами с африканскую анаконду – я спрячу на самом дне.

Моя глубокая яма пополнилась. Но яд на её дне пробивался наружу и отравлял моё тело.

Этот случай и стал тем самым, что после я назвала коротким словом ВСЁ. Я осознала тогда, что мой муж – не защита мне и не опора, и не каменная стена, чтобы укрыться от бед. Он та каменная стена, которая в любой момент может рухнуть на меня и убить. Он – угроза. Осознала. И сама отгородилась от этого осознания. Расщепилась.