Текст книги "Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

маяться? Ждать до утра придется, – сказала Катя, не подни мая головы с подушки.

– Больше ждала, до утра и на ногах побуду, – ответила

Елена Артемьевна.

– Поволокут нас нынче. Не минули мы Глафириных рук.

– Ты, Катя, – Кассандра.

– Не слыхала я о такой, Елена Артемьевна. Кто она?

– Это миф – вроде сказки. Кассандру полюбил Аполлон.

Она не ответила на его любовь и с тех пор знала будущее, предупредила о гибели Трои, ее родного города, но ей не ве рили.

– И погибла та Троя?

– Сожгли ее и Кассандру в плен взяли. Потом убили ее

вместе с царем Агамемноном... в бане...

– И никакая я не Кассандра ваша. Не любил меня никто.

И не в бане, а на дороге помру, а то и тут. От пули бы легче.

А так вот кровь выхаркивать – замаялась я.

– Как ты о Красноженовой догадалась?

– По лицу, Любовь Антоновна. Я говорила, а вы не слу шали... После драки кулаками не машут. Судьбу на коне не

объедешь, а уж ногами никак не обойдешь.

– Тебя не тронут, Катя.

– Нешто я за себя, Любовь Антоновна? Кобелям своим не

помщу, а самой-то сладость от жизни какая? Горькая она, как

полынь. Напилась я вдоволь.

322

– Вы, Елена Артемьевна, лягте вместе с Ритой, Тимофей

Егорович – на Лидин топчан, Андрей – на мой, а я посижу.

Не спится мне... люблю у печки ночью погреться.

– Тимофей Егорович как хочет, а я, Любовь Антоновна, не лягу, – возразил Андрей. – Рано еще спать. Мы с Ритой

кипяточку попьем.

– Y меня чай малиновый есть, – оживилась Рита. – Игорь Николаевич целую пачку подарил мне.

– Не побрезгуете – у меня хлеба возьмите, – предложи ла Катя. – Не лезет в горло кусок.

– А у меня леденцы. Больной из посылки угостил.

– Леденцы? – глаза Риты радостно блеснули. – Я лю била их маленькой. Папка с получки всегда приносил. Только

вы их оставьте себе.

– Не по зубам они мне, – Любовь Антоновна обнажила

бледные десны. «Бедные дети, – думала она, с жалостью гля дя на Андрея и Риту. – Много ли им нужно? Попили чай, по говорили... полюбятся втихомолку – и счастливы. Я не су мела отговорить Игоря Николаевича. Лучше бы Андрею не

знать об этапе...» «Я вам спасибо за это не сказал бы», – вспомнила Любовь Антоновна слова Андрея.

– Вы ничего не слышали о Федоре Матвеевиче?

– Слышала, Елена Артемьевна, – угрюмо ответила Лю бовь Антоновна.

– Где он теперь? – спросила Рита.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Скажите, – попросила Рита.

«Она все равно узнает... Лучше от меня...» – решила Лю бовь Антоновна.

– Его нет.

– Убили?! – глаза Риты наполнились слезами.

– Сам погиб... на лесоповале...

– Неправда! Подстроили! – гневно крикнула Рита.

Рита переживет меня... ее не тронут... она должна при выкнуть... К чему? К убийствам?! Да, к убийствам, доктор.

Иначе она не выживет. Рита видела похороны Клавы... тяже лый груз... Не сломится ли? Кто защитит ее без нас? Скажу...

– О Федоре Матвеевиче сегодня днем мне рассказал один

больной. Он был с ним до последней минуты, – заговорила

323

Любовь Антоновна. В землянке наступила тишина. Все жадно

ловили каждое слово доктора. Андрей не видел Федора Мат веевича, но он много слышал о нем от Риты. Катя с трудом

подавила кашель. – Когда выписывали Федора Матвеевича, Игорь Николаевич и вольный врач, какой-то мальчишка, он

специально приезжал в больницу якобы как ревизор, дали за ключение, что Федор Матвеевич нетрудоспособен. Его при везли на семьсот десятую и первое время не трогали. В марте

Федора Матвеевича переосвидетельствовал так называемый

врач семьсот десятой. Вы, Елена Артемьевна, и ты, Рита, на верно, слышали об этом лекпоме, – последнее слово Любовь

Антоновна произнесла с брезгливым отвращением. – О нем

рассказывала Васильева, его вспоминала и я. Бывший вете ринар, потом вышибала в пивной. В пьяной драке он убил

сапожника, а ныне зовется врачом. Он дал заключение, что

Федор Матвеевич пригоден к тяжелому физическому труду.

Не успели Федора Матвеевича послать на лесоповал, как не известно за какие провинности на общие работы пригнали

коменданта и нарядчика семьсот десятой. Оба – бывшие во ры. Их, конечно же, направили в одну бригаду с Федором

Матвеевичем. Перед тем как валить дерево, обычно кричат

«Бойся!» Нарядчик и комендант с вечера подпилили высокую

сосну и... забыли о ней. Федора Матвеевича «пожалели», его

определили рубить сучья. Утром бригадир, тоже бывший вор, приказал ему обрубать сучья только у тех деревьев, которые

спилит комендант и нарядчик. «Старик ты, – сказал брига дир, – дам я тебе работу полегче. За этими двумя обрубишь

сучья и отдыхай». Некому было предупредить его. Федор

Матвеевич не отказался, пошел. Эти два подлеца толкнули

подпиленное дерево, а сами отбежали. Будь бы он поопытнее, не растеряйся, может и успел бы увернуться. Не успел... На

месте застыл... придавило его...

– Асю убили... и его не спасла... – прошептала Рита, су дорожно стискивая маленькие кулачки.

– Ася... – застонал Тимофей Егорович, – дочка моя...

Тебя-то зачем? – старый капитан больше не произнес ни

слова.

– Не плачь, Рита. Я им!.. – Андрей скрипнул зубами.

«Ничего я им не сделаю... – с горьким отчаянием подумал

324

он, – у них оружие... их много... А у меня? Только нож. – Андрей осторожно ощупал деревянную рукоятку. – Хорошо, что я не послушал Игоря Николаевича и взял у каптера нож...

Придут – буду драться... за Риту... за всех. С голыми руками

не отобьешься... Меня в разведке научили, с любым справлюсь...

лишь бы ее не взяли...»

– Не надрывайтесь, Тимофей Егорович. Всех не переве дут. Останется кто-либо, – заговорила Катя, приподнимаясь

с топчана. – Отольются им наши слезы. Бог весть когда, но

отольются.

– Ужасно... – Елена Артемьевна потухшим взглядом оки нула собравшихся. – Будет ли конец всему этому?..

– Кого вы спрашиваете? Меня? Я не доживу до конца.

Их? – Любовь Антоновна указала на Риту и Андрея. – Они не

сумеют ответить вам... Дети... Федора Матвеевича? Он уже

ничего не скажет... Катю? Она свое слово сказала: поздно, но

отплатят. Верю в это, иначе страшно жить и... даже умирать.

Пока дышу, надеюсь... Вода закипела, Андрюша. Засыпь чаю.

С конфетами попьем... Слиплись они.

Андрей, дуя и обжигаясь, прихлебывал малиновый чай, украдкой поглядывая на разноцветные леденцы .

– Возьми, а то и я не буду, – сказала Рита, протягивая

Андрею светло-зеленый леденец.

– Не девчонка я, сладкого терпеть не могу, – наотрез

отказался Андрей. – Что ж вы сами, Любовь Антоновна, не

пьете?

– Спасибо. Я только что напилась.

– А вы, – спросила Рита, протягивая леденцы Тимофею

Егоровичу. – Попробуйте, они вкусные.

– Не могу, родная... Ася тоже угощала меня... добрая

была девочка... конфетами...

– Елена Артемьевна! Катя! Возьмите хоть вы! Зачем мне

одной?

– Неможется мне... но чаю с конфетами похлебаю. От

горяченького на душе потеплеет... Конфеткой во рту послащу.

– Рита с готовностью положила леденцы на Катин топчан.

Катя взяла один леденец и потянулась к горячей алюминиевой

кружке.

325

По крыше землянки застучали первые капли весеннего

дождя. За окном сгущалась темнота. На землю опускалась

холодная ночь. В глазах Любови Антоновны, она знала больше

жителей землянки, что ждет их впереди, затаилось тревожное

ожидание. Грозное будущее, оно несло боль и страх, разлуку

и смерть, еще не пришло. Но с каждой минутой подкрадыва лось все ближе и ближе, протягивало невидимые щупальцы

к притихшим взволнованным людям.

АСАН

– Ты не слышал, Винокуров, пойдет сегодня ночью этап

или брех очередной? – спросил черноволосый широкоплечий

крепыш, протягивая своему соседу тускло тлеющий фитиль.

Винокуров громко чихнул, глубоко затянулся, лизнул языком

толстую бумагу самокрутки и сладко зажмурился.

– Дерет! Крепкий самосад! Курнешь, Асан? – Виноку ров осоловело взглянул на черноволосого крепыша.

– Я некурящий, – напомнил Асан. – Ты про этап скажи.

– Что за привычка человека по фамилии называть? – недовольно проговорил Винокуров. – Дежурные орут «Вино куров», и ты, как попка, повторяешь.

– Извини, Валера. Я привык в армии по фамилии назы вать. Меня там тоже по имени редко звали. Аметов и Аме тов.

– Ты не похож на татарина, – задумчиво проговорил

Валерий, стряхивая пепел. – По-русски говоришь чисто, на

лицо белый, глаза коричневые.

– Мы, крымские, все разные. До войны я одну девчонку

знал, на нее и не скажешь, что наша. Глаза голубые, волосы

рыжие, лицо в веснушках.

– Почему бы это так? – удивился Винокуров.

– В Крыму жили многие народы: итальянцы из Генуи, греки, турки, половцы, они еще три тысячи лет назад коче вали на Украине и в Крыму, фракийцы. Крымские татары —

326

конгломерат, собрание разных народов. Они живут в Крыму

больше тысячи лет. Их предки, кипчаки, хазары, алны, эти

пришли с Кавказа, жили там еще раньше. Потом пришли ар мяне, часть с цыганами смешалась, их так и зовут крымскими

цыганами, а другие с сельджуками, поэтому крымские тата ры такие разные на вид.

– Аланы, сельджуки, – задумчиво повторил Винокуров.

– Я впервые слышу о таких народах. Разве крымские и казан ские татары не одно и то же? Я считал, что вы все пришли с

Батыем.

– Y нас и язык несхожий, и обычаи разные. Мы в Крыму

десять веков прожили. Там наша родина.

– Откуда ты это знаешь? Y вас, наверно, в Крыму по-другому учили. Нам в школе про Крым так много не расска зывали.

– Y меня отец историю преподавал. Я с детства любил

читать книги про Крым. Я с русскими рос, потому и говорю

так хорошо по-русски. Отец у меня добровольно на фронт

ушел. Я на второй день войны заявление в военкомат подал, чтоб в армию взяли. При немцах мать осталась с маленьким

братишкой Сервером, он на шестнадцать лет моложе меня. В

городе жить было трудно, она уехала в деревню к сестре. В

мае сорок четвертого я выписался из госпиталя и вдвоем с

товарищем махнули домой.

– Он тоже крымский?

– Русский. Илюша. Дома никого не застали мы. Вечером

встретил родственника, он подсказал мне, где мать, и я ее

вскоре нашел. Три дня пожили мы с Илюшей. В тот день, когда мы приехали, объявили сбор вещей и денег в помощь

фронту. Y матери дома пусто, проела она во время оккупации

все, что от отца осталось. Люди несли последнее. Почти у каж дого на фронте родные, а матери дать нечего. Были у меня

часы трофейные, берег я их. Неловко мне стало, продал часы, деньги матери отдал и велел отнести в сельсовет. Молодых

ребят переписали и сказали, что забирают в армию. Я встре тил паренька одного и говорю ему: «Теперь и вам повоевать

достанется». А он мне: «Ну хуже тебя повоюем. Орденов и ме далей побольше твоего привезу. Я злой на немцев, они у меня

отца и сестренку убили». «Ты сперва, – говорю ему, – по327

лучи награду, а потом хвастайся». Поговорили и разошлись.

Позже узнал я, что не в армию ребят взяли, а угнали работать

на шахты. Девчонок одних оставили. Я так понимаю: сделано

было для того, чтобы крымских татар поменьше рождалось.

Наши девчата строгие. Городские пойдут за других замуж, а

сельские только за своих. Не будет за кого, до старости одна

просидит.

– Тебя дома и арестовали?

– Ты слушай, не перебивай. На третий день вечером, как

я домой приехал, в село вошла воинская часть. Молодые, са лаги, фронта и не нюхали. Я спросил их откуда, куда. Они

жмутся, не отвечают. Какое мое дело, думаю. Были бы фрон товики, расспросил бы, где воевали, может знают кого, а с

салажатами о чем говорить. Утром меня разбудила мать. Я

смотрю – бледная стоит, вся дрожит. Спросонья не пойму, в

чем дело. Она плачет и твердит одно: «Угоняют». «Кого угоняют?

Куда?» – спрашиваю я. «Командир приходил, когда ты спал, и велел собраться и уходить из дома. Изменниками нас на звал, предателями». Я к матери: «Ты у немцев служила? Из менница? Говори!» Она затряслась и ко мне: «У каких нем цев? Вы с отцом воюете, а я с немцами буду?» И по лицу

меня. В детстве не била, а тут... Я смолчал. Что скажешь – мать. Права она. Обидел я ее. В голову мысли дурацкие ле зут: может, думаю, это не красноармейцы, а немцы переоде тые. Минут через десять зашел лейтенант и приказал: «Выхо ди живее. Тридцать минут прошло». Мать в слезы. «Куда го ните? Мужа на войне убили, сын раненый вернулся... Часы

отдал...» «Какие часы», – спрашивает лейтенант. «У немцев

отнял, – отвечает мать. – Он их продал и деньги в сельсовет

внес на пользу армии». Лейтенант рассмеялся: «Хорошо, что

вы деньги заранее отдали. За ваши ж е деньги и погоним вас, куда Макар телят гонял». Я – к лейтенанту: «Документы, – кричу, – покажи!» Он на меня уставился и как заорет: «Смир но! Ты чего здесь делаешь? Предателям помогаешь?» «Сам ты

фашистский прихвостень, – кричу ему. – Это моя мать, бра тишка! Ему пять лет всего. Он тоже предатель?! Тебе мать

про часы говорила. Трофейные они! Товарищ мне их подарил!

Убило его... Я бы их ни за какие деньги не продал, а ты гово ришь – эти деньги на нашу ссылку потратят. Ты – фашист!»

328

«Молчать! – заорал лейтенант. – Ты крымский?» «Да, я

крымский». «Где ордена украл?» Тут двое красноармейцев за скочили. «Взять его», – приказал лейтенант. «Кого взять? Са лаги вы! На фронт с фрицами воевать идите!» Лейтенант – к

Илюше: «Ты тоже крымский?» «Русский я», – говорит Илюша.

«Чего же за изменников заступаешься? Под трибунал захо тел?» – спрашивает лейтенант. А Илюша ему: «Ты, лейтенант, меня на бога не бери. Полицаев вешай, я тебе сам помогу. Y

меня брата староста выдал, а полицейские повесили его. Я

фашистов зубами грызть буду. Старост! Полицаев! За брата!

А этих людей не трожь! С Асаном я воевал, в госпитале ва лялся...» «Взять их!» – закричал лейтенант. Солдаты – к нам.

Илюша дал одному, тот на ногах не устоял. Лейтенант выхва тил тетешник, второй солдат автомат с предохранителя снял.

Позвали еще человек пять, скрутили нам руки и повели в

сельсовет. Мама за мной выскочила. Лейтенант ее в грудь

толкнул. Упала она. Я бросился к ней. На меня трое насели.

Не дали проститься... увели нас... Иду, а вокруг такое творит ся... Дети кричат, женщины плачут. На мужиков, кто слово

скажет, прикладами замахиваются. Собаки воют, с цепей

рвутся. Скотина ревет... Ночью убежал я.

– А Илья! Бросил товарища? – в голосе Валерия прозву чали осуждение и злоба.

– Звал я его. Мы вдвоем решетку выломали. Один бы я

с ней не справился.

– Почему же не ушел он?

– Илья мне так сказал: «Разберутся, отпустят нас, а этим

салагам попадет. Не верю я, чтоб приказали им такое вытво рять. Враги народа работают. Разоблачат их, мы с тобой сви детелями пойдем». «Без нас свидетелей хватит, – говорю ему.

– Вся деревня видела». «Не пойду. Не за это я воевал», – сказал Илья и остался. Я тоже сомневался вначале, думал, кто-то от себя орудует. Но вспомнил мать, Сервера и решил: пока разберутся, время пройдет. Как они без меня проживут?

Догоню, помогу им.

– Догнал?

– Через два месяца нашел мать. Ночью к ней прокрался.

Мать жила в сарае. Сервер заболел дорогой и умер. Мать рас сказывала – в дороге умирали старики, дети и те, кто по-329

слабей здоровьем. Продуктов с собой за полчаса много не со берешь... этапом везли почти месяц... кормили плохо, воды не

хватало. Сперва мало умирали – держались. Дней за пять

перед тем как в Казахстан въехать, в каждом вагоне были

мертвецы. По три по четыре дня их прятали в вагонах, хотели, чтоб по-мусульмански их схоронили. Мертвые лежали рядом

с живыми... В Казахстане стали отдавать покойников. Когда

приехали на место, местные жители говорить первое время с

нашими не хотели. Одна старая узбечка подошла к моей ма тери и сказала: «Из? – это они так удивляются. – Вы люди, как люди, а нам рассказывали, что вы убиваете всех и кровь

пьете». Перед тем, как привезли наших, колхозникам говори ли, что мы при немцах отрубали пленным руки и ноги, живых

людей в колодец бросали и в землю закапывали. Встретили

крымских хуже врагов. По кишлаку пройти нельзя. Y мест ных, почти у каждого, родной или друг с фронта не вернулся, а им сказали, что мы все как один сражались за фашистов.

Мать или отец, у которых сын погиб, или мальчишка даже, если у него брата старшего на фронте убили, на части готовы

были разорвать нас. Пацаны и те наших ребят продажными

шкурами дразнили. Где что случится, местные кричат: «Крым ские виноваты». Косятся на нас, как на зверей. Я переоделся

в старую гражданскую одежду и до зимы прятался в том киш лаке, где мать жила. За пять километров каждый месяц на пе репись ходили. Осенью дожди пошли, холодно, и все равно

всех на перепись гонят.

– Взяли бы да не ходили.

– Не пойдешь отмечаться – побег, пятнадцать лет и сю да. Зимой целыми семьями вымирали. Жить негде, одежда

порвалась, на хлеб не заработаешь. Осенью что посеешь? А

на другую работу не принимали. Мыла нет и мыться негде.

От грязи и голода вши развелись... Тиф... Как мухи мерли... В

нашем кишлаке молодых ребят не осталось: кого на шахту, кого арестовали за побег, кто умер, кому удалось – убежал.

Могилу вырыть некому было... Выкопают неглубокую яму, на ложат в нее штабелями мертвецов, а ночью шакалы разроют

и гложут трупы... Иногда и днем смотришь – нога или рука

из могилы торчит... Присыпать землей сил не хватало. Идет

человек, упал и умер. Маленьких жалко... худые, синие, все

330

время есть просят... Маму я схоронил в декабре... и сразу

поехал в Москву.

– Чего ты там забыл?

– Правду хотел найти. Не верил, что там все знают.

– Помогли тебе?

– Посадили. Побег с места ссылки... антисоветская про паганда, это за то, что я о мертвых говорил, и двадцать пять

дали.

– Дела-а-а, – протянул Винокуров. – Сколько тебе еще

осталось?

– Двадцать три с хвостиком.

– В шестьдесят девятом на свободу пойдешь... Долговато

ждать... Ты какого года?

– Двадцать третьего.

– На волю выскочишь, сорок шесть стукнет... Заживешь...

Бабы не нужно, а захочешь, старушку подыщешь, пей чай с

сахаром, ешь хлеб вволю и живи на раздолье.

– Я с тобой как с человеком, а ты смеешься, – обиделся

Асан.

– Утешать тебя? Не маленький. Захочешь до конца срока

сидеть, так оно у будет. Не захочешь... – Валерий выразитель но взглянул на Асана и загадочно усмехнулся.

– Кому сидеть интересно? – заговорил Асан после не долгого молчания. – Как уйдешь отсюда? Куда? Где жить без

документов?

– Ты меня про этап спрашивал. Я не ответил, а ты не на помнил.

– Не сказал – твое дело...

– Мое-то мое, а может и твое...

– Меня сегодня не возьмут. Я Игоря спрашивал.

– Игорь всего не знает. А ты бы пошел на этап?

– В больнице лучше. Тут баланда гуще, картошку моют, капуста попадается, в тепле спим.

– Ну и живи себе, пока не выгоняют... Сегодня ночью пой дет этап. Захотел бы, и тебя бы взяли. А так еще недельку пере бьешься в больнице.

– За неделю потеплеет... Ты про свободу заговорил... Кон чай.

– А не забоишься?

331

– Чего бояться мне?

Винокуров дернул за руку Асана и тихо прошептал: – Выйди из барака немного погодя. Разговор есть. – И

громко добавил: – До ветру схожу. Благодать тут: уборную

построили, парашей не воняет. Житуха! – Винокуров перелез

через спящего рядом соседа.

«Зачем он позвал меня, – раздумывал Асан. – Что-то ска зать хочет... в бараке побоялся... сексоты... Выйду. Не ждет – вернусь».

Дверь, тихо скрипнув, закрылась за Асаном. В темноте

кто-то осторожно взял его за руку. Асан рванулся.

– Это я... – «Винокуров», узнал Асан. – Сегодня ночью мы

идем в побег. Имеешь желание, топай с нами. Я тебя давно на метил. Кирюха не соглашался.

– Сколько вас?

– Трое должны идти. Один подвернул ногу. Вдвоем нам

не справиться. Решай.

«Y Винокурова двадцать пять... Его все ребята уважают.

Он не сексот... Но почему ж е он выбрал меня?» – Словно под слушав мысли Асана, Валерий сказал: – Y тебя никого нет. Y6bK>T – плакать некому. Живым

приведут, отлупят и полтора года добавят: больше четвертака

не дают. Только если сорвется у нас, в зону не вернут, на

месте положат.

– Меня сегодня не возьмут на этап.

– За это не беспокойся. Пойдешь вместо нашего третьего.

– Как?

– Очень просто. Назовешь его фамилию, имя, год рожде ния. Из больницы никто под чужой фамилией не уходит в

глубинку, каждому охота побыть тут лишний день.

– А если меня узнают на вахте?

– Пару оплеух подкинут и в карцер до следующего эта па. Никто не узнает тебя. Ты на татарина не похож, с дежур ными не скандалил. А к фотокарточке кто приглядывается но чью? Уходил бы этап на сельхозкомандировку, тогда бы в оба

глядели. А в глубинку – кому нужно рассматривать? Случая

не было, чтоб кто в глубинку за чужого уходил, – вполголоса

говорил Валерий, настороженно прислушиваясь к каждому

звуку.

332

– Из вагона уйдем?

– Зачем бы нам третий, если б из вагона? С дороги. Со гласен?

– Сам давно об этом думал. Не с кем было.

– Хлеб у нас есть на троих. Два ножа, три прута и на

каждого по кирпичу.

– А кирпичи зачем?

– Для переднего конвоя. С набегу кирпичами стукнем и

ножами добьем. А там автоматы в руки, остальной конвой по ложим и кто куда. Другие захотят – разбегутся, побоятся – вернутся в зону.

– Нам не дадут уйти. Схватят... в тайге заблудимся...

– Я знаю дорогу. Тут неподалеку речушка. Вброд перей дем – собаку собьем со следа.

– Y тебя карта есть?

– Бывал я в этих местах.

– Здесь до войны тайга была.

– Я топографом работал. Место для будущей трассы ис кали... как раз здесь, где она сейчас проходит. Меня и на фронт

отсюда забрали. Y меня глаз цепкий, выведу, куда нужно.

– Прямо говоришь со мной, Валерий... А вдруг я на вахту

побегу?

– Теперь я тебе полностью верю. Был бы сексотом, не

стал бы таких вопросов задавать.

– А сразу?

– Я о тебе ребят расспрашивал. Все говорят, что ты па рень надежный. Сегодня ты рассказывал мне о себе. Y тебя

мать погибла, брат... К дежурным не побежишь. Только зара нее говорю: сорвется...

– Сам понимаю. Дай подумать. Через час отвечу.

– Думай, Асан. Только пока этап не уйдет, самому луч шему другу ни слова.

– Не успею я ни с кем поговорить. Спят все.

– Я так, между прочим. Кто-то идет сюда... Заметил нас...

– Асан скорее угадал, чем услышал, последние слова Валерия.

– Махнем хлеб на табачок! – нарочито громко продолжал

Винокуров. – Ты некурящий, хорошо даю. – «Какой хлеб, – недоумевал Асан. – Где у меня табак?»

– Жмешь курево? – Винокуров звучно сплюнул.

333

– Мало даешь! Добавь пайку! – потребовал Асан, только

теперь поняв игру Винокурова.

– Это ты? – окликнул Асана знакомый голос.

– Илюша? Чего ты так поздно?

– Тебя ищу, Асан.

– Я спать пойду, – предусмотрительно сказал Валерий.

– Надумаешь – скажи.

– Ты ко мне в палату редко заходил.

– Не обижайся, Асан. Нельзя было.

– Дела, Илюша? Занят? Котелок баланды и то потихонь ку передавал, чтоб никто не видел. Думаешь, я не заметил?

Стыдишься меня? Крымские – сволочи все? – с обидой

спрашивал Асан.

– Дурак ты. Дал бы я тебе за такие слова!

– Драться ты можешь...

– Погоди маленько. Не кипятись, как холодный самовар, – оборвал Илюша Асана. – Драться я умею не с тобой. Сам

видел, с кем дерусь. Не подходил, за тебя боялся. В прошлом

году в нашем корпусе Цветков лежал, я его до войны знал.

Червонец у него...

– Повезло ему, – вздохнул Асан, – в пятьдесят четвер том освободится.

– Да-а, повезло... Ему самосуд устроили на третьей из вестковой – и в больницу. Я с ним целыми ночами в палате

просиживал. Сексоты донесли дежурным, что мы с ним по

петушкам корешуем – его ночью на этап. Без Игоря, сам

майор отправил. А Цветков только-только на ноги встал.

Поэтому я и к тебе не подходил.

– За меня боялся? Почему ж тебя самого не трогают?

Кулаков твоих испугались?

– Что ж я, по-твоему, сексот?

– Стал бы я с сексотом разговаривать. Сам скажи.

– Меня Игорь держит. Помогаю я ему.

– Начальник больницы выше Игоря.

– Не связывается он с Игорем. Почему – сам не знаю. Я

хотел завтра попросить Игоря, чтобы тебя в больничной сто лярке оставили работать.

– Он бы оставил?

334

– Обязательно... Вечером Игоря за зону вызвали. Ночью

пойдет этап.

– А тебе-то что до этапа?

– Я тоже ухожу... Меня в побег наметили.

– Как... в побег?..

– Пристрелят, а потом скажут – бежал.

– Что ж делать? Может, я помогу?

– За этим пришел к тебе. Когда начнут собирать на этап, я спрячусь на чердаке.

– Дежурные с собаками, всю зону обыщут, а найдут тебя.

– Знаю. Мы хотим ударить подъем.

– Ты?

– Другой. Его надо прикрыть. Рельса висит у самой вах ты. Он два-три раза стукнет, дежурные выскочат и скрутят

его. Будет возле того человека пара ребят крепких в помощь...

– Как они помогут ему?

– Встанем возле вахты по обе стороны дверей. Дежурный

выскочит, ты слева, а я справа, подкинем ему и хватит. По

вахте стрелять с вышек не станут. Пока справятся с нами, ми нут пять-десять пройдет.

– Все равно возьмут всех.

– В том-то и дело, что Игорь услышит шум и в зону вер нется. Он никого из нас не выписывал.

– А Игорь не мог не уходить за зону?

– Вызвали его. Какой-то приезжий начальник заболел.

– Как я узнаю, когда идти?

– Возле вахты будочка стоит. Ты спрячься за ней, по дождешь часов до трех ночи.

– А если тебя раньше к вахте приведут?

– С меня не начнут. Сперва других возьмут.

– До скорого, Илья.

– Иди в барак. Заметят вместе – все пропало. Жди возле

будки. – Илья крепко пожал Асану руку и бесшумно растаял

в темноте.

335

ОЖИДАНИЕ

– Долго вы намерены играть со мною в прятки?

– Так это ж не мы, Игорь Николаевич. Майор приказал.

Он вытворяет, а я в ответе. – Надзиратель растерянно и ви новато посмотрел на Игоря Николаевича. Под пристальным

взглядом главврача он смущенно отвернулся и машинально

сжал огромные кулаки.

– Кулаки у вас, сержант Коновалов... Внушительные...

Как у Митьки из «Князя Серебряного», – усмехнулся Игорь

Николаевич, скользнув взглядом по длинным мускулистым

рукам надзирателя.

– Видел я князя. Он ростом поменьше меня будет.

– Вы о ком, сержант?

– О Шурике Князе, о ком же еще? Он на двести четвер той нарядчиком вкалывает. А вот Серебряного и Митьку не

упомню. Они кто, воры или просто зеки? Неужто с меня вы махали?

– Митьку в глубинку угнали, – невозмутимо ответил

Игорь Николаевич. – Он, пожалуй, покрупнее вас и в плечах

пошире... Когда вернется майор?

– Так нешто он нам говорит? Все скрытно делает. Сказал

глаз с вас не спускать, мы и сидим. Я с вами разговоры веду, хоть спать страсть охота, а он дрыхнет, как барин. – Коно валов кивком головы указал на спящего надзирателя. – Вер нется майор, он ему мозги вправит за свою постель.

– Я, пожалуй, в зону вернусь, – как можно равнодуш нее сказал Игорь Николаевич, спокойно вставая со стула.

– Никак не можно, – запротестовал сержант, суетливо

вскакивая на ноги.

Почему же нельзя, Коновалов? Я – бесконвойник. Не

убегу. А уйду – не твоя забота.

– Это самое... майор не велел. «Стереги его», – сказал, ни шагу значит.

336

– Меня пока не законвоировали, сержант. Вы что-то пу таете. – «Ловушка. От них я не уйду... Приказали не впускать

меня в зону... Лешка, Лешка... продал ты меня... Сидеть и ждать

подъем? Ну, услышу я... А что сделаю? Они скрутят мне ру ки... Зря погибнут люди... Как я мог так ошибиться... Увидеть

бы его... Дорого ты мне заплатишь, Леонид. Дорого? А чем?

Угрызениями совести? Она у него есть?»

– Не путаю я, Игорь Николаевич. Не велено вас пускать

в зону, вот и все.

– До какого же часа не велено?

– Пока майор не вернется. Сам бы рад в казарму, время-то уж не раннее.

– Раз приказано, ничего не поделаешь... Хорошо бы нам

вместе, сержант, пока спит ваш напарник, прогуляться в боль ницу. Там у меня три штучки с белыми головками припрята ны. Нетронутые... И закуску бы сообразили. Царскую...

– Не могу я, – взмолился Коновалов, жадно облизывая

губы. – Сам бы рад с устатку стаканчик пропустить. Напар ник продаст, – шепотом добавил надзиратель.

– Волков бояться – в лес не ходить. А мы с тобой в тай ге живем. Мне позарез нужно в зону.

– Зачем вам так зона понадобилась?

– А если я встану и уйду? Пристрелишь? – Игорь Нико лаевич, сам не замечая этого, перешел на ты.

– Не велено стрелять. Скрутим. В зону-то зачем? – не терпеливо переспросил сержант.

– При напарнике говорить опасно. – Игорь Николаевич

тоже перешел на шепот. – Выведи меня во двор. Там потол куем.

– А как напарник спохватится?

– Что ж, мне и по нужде выйти нельзя?

– Оно-то, конечно, можно. Только я его наперед разбу дить должен.

– Был должен, да долг отдал. Разве ты все упомнишь?

Прогадаешь, сержант.

– И так и быть, Игорь Николаевич. Выйдем. Только без

этого самого баловства.

– С тобой не побалуешься, сержант. Любому охоту ото бьешь.

337

Коновалов самодовольно усмехнулся,' вытянулся во весь

рост, он почти на целую голову был выше Игоря Николаевича, и неуклюже, на цыпочках, а половицы все же предательски

заскрипели, пошел к выходу.

– Говори, Игорь. По делу. На пустое времени нет, – впол голоса заторопил Коновалов, едва они вышли из дома.

– Меня, наверно, на этап погонят...

– То не наша забота. Как начальство велит, так оно и бу дет. Ты дело сказывай.

– В зоне у меня осталось золотое кольцо. Тяжелое. Доро гое. И еще кой-какие вещички. Проведешь в зону, пока твой

ефрейтор спит, все поделим пополам. А еще лучше, отдам все

тебе, ты продашь и передашь мне, что я скажу. – «Кольцо я ему

отдам... Как хорошо, что Любовь Антоновна сохранила его...

Без Орлова подъем не нужен. Спасти хотя бы Шигидина... Я

сказал сержанту о других вещах... Какие? Костюм и сапоги?

Отдам...»

– Да как я вас через вахту проведу? – сержант нереши тельно почесал затылок. – И много ли пользы в одном

кольце?

– В обиде не оставлю, Коновалов... – «Лишь бы не раз думал... Мнется... Солгать! Да!» – Y меня еще золотишко

есть.

– Откуда?

– Спрашиваешь. Я столько лет старшим лепилом прора ботал... К рукам у меня немало прилипло. Я с каждого поли тического брал. Думаешь, задаром их в больницу клал? За это

меня и на этап отправляют: майор рассерчал, что я делился с

ним нечестно и нажаловался на меня.

– Ядрена вошь! – удивленно воскликнул сержант. – Мы-то полагали, что ты из сочувствия фашистам помогаешь.

А оно вон как на поверку вышло...

– Нашел сочувствующего! Я без денег шагу не ступлю.

Пойдем, сержант.

– Майору доложат... И вахта... Как провести вас? Обска жите, где заначка, я мигом один слетаю.

– А меня на кого оставишь?

– Не уйдете вы. Сколько лет без конвоя.

338

– Тогда я главврачом был. Золотишко собирал по ка пельке. Килограммчика полтора наскреб, да и деньжонок не

меньше. Честно поделим...

– А как я доложу на вас?

– Невыгодно, Коновалов. Донесешь, у тебя все отнимут.

В зоне со мной не поделишься, я скажу майору, опять ж е ни

при чем останешься. Нам прямая выгода крепко друг за друж ку держаться.

– Кила полтора, ты говоришь? И деньжата? Верно ли?

– Какая мне польза тебя обманывать? Не на волю про шусь – в зону. Совру – не выиграю, а бока ты мне нало маешь.

– Оно-то и так. Майору донесут. А деньжищ-то, деньжищ-то сколько! Мне этой осенью демобилизация выходит. С пу стыми руками ехать домой несподручно. Мать бедно живет.