Текст книги "Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Моли Бога, что на больнице седьмой месяц прохлаж даешься, – Катя закашлялась и тоскливо посмотрела на окно.

– Зимой бы застыла ты. Мороз-то лютый был... свыше сорока.

Это в тепле вроде бы незаметно, а на общих работах прохва тило бы тебя.

– Теперь не страшно. Скоро лето. Меньше месяца до мая

осталось.

– А какая такая радость в этом лете. Мне-то внутрях все

как отбило.

– Полегчает тебе, Катя. Любовь Антоновна говорила, весна

пройдет и ты сразу на поправку.

– Не дури мне голову, Ритка... Поправлюсь рядом с Кла вой... Кровь-то вот она, – Катя показала белую тряпку, ее

только утром выстирала Рита, покрытую темно-красными за сохшими пятнами. – А выздоровлю – так что... На общие

работы.

– Игорь Николаевич не пошлет.

– Не век ему здесь хозяевать. И то дивлюсь, как долго

держат его. Хороших-то людей скоро на глубинку прячут, а

его чисто околдовал кто. Я попервах худое на него думала: за

какие такие заслуги держат? Сомневалась в нем... чудно... Сло ва плохого про него не скажешь, а держат. Я такого не

упомню.

– Потеплеет – пустили бы нас погулять за зону, – мечта тельно вздохнула Рита.

– Эва что удумала... За зону! Это нас-то с тобой? Была бы

я бытовиком, давно бы такую чахоточную сактировали бы до мой умирать по-доброму.

239

– За зону не пустят, я знаю, а посмотреть хочется. Берез ки зазеленеют, цветы распустятся.

– Счастье в зелени той... Мошкара и гнус сожрут. Спасу

от них нет. Местные привычные, их гнус не трогает, а нас

одолевает. Эх, жизня, жизня... В тягость я всем. Ты стираешь

за мной, миски моешь, а я как та чурка с глазами лежу. Попро шусь у Игоря в общую палату. Там такие доходяги, как я. А

тут еще заражу кого...

– Любовь Антоновна говорила, что от тебя никто не зара зится.

– Чахотка она привязчивая. К старухе, может, и не при липнет, а к молодым, таким, как ты примерно или Лида, при вяжется и не отгонишь ее проклятую. Лида сдружилась с Гла фирой. Не по нутру мне их дружба.

– Ты никому не веришь, Катя. Глаша еще до войны попа ла в лагерь. Сара Соломоновна ее второй год знает. Слова пло хого о ней не сказала. А ты – Глаша и Глаша. Знаешь что – скажи.

– Ничегошеньки я о ней, Рита, не знаю. Лицо у ней га дючье. И глаза... скользкие, выпученные, как у той жабы.

– Я не хотела бы вмешиваться в ваш разговор, но вынуж дена, – заговорила Елена Артемьевна. До этой минуты она без участно смотрела в окно. Занятая своими мыслями, она, кажет ся, не слышала, о чем разговаривают. – На мой взгляд, чело века судят не по лицу. Если всех некрасивых наказывать, сколько останется ненаказанных? Начинать надо прямо с меня.

Да и Любовь Антоновна не бог весть какая красавица.

– Ничего-то вы не понимаете, Елена Артемьевна. Нешто я

за красотой гонюсь? Y меня у самой рожа да кожа. Ребятишки

поглядят, со страху сомлеют. Сбегут невесть куда от такой кра савицы. Я о человеке говорю, не о красоте.

– Я меньше вас в лагере. Скоро год. Но за это время я

кой-чему научилась, – возразила Елена Артемьевна, но Катя

перебила ее.

– Разве ж вы были в настоящем лагере? На пересылке – какой там лагерь, да и всего вы были без года неделю. На

глубинке повидали за месяц, опять же Любовь Антоновна нас

вытащила оттуда. А тут разве лагерь? Едим досыта. По ны нешним временам не каждый на воле так живет. Таких, как

240

мы, мало. Оглядите все корпуса. Кто, кроме нас, здесь с осени

живет? По пальцам посчитать можно.

– Я в привилегированном положении...

– Н етто вы одна, Елена Артемьевна? Вся землянка.

– Рита и Лида работают. Ты тяжело больна. А я – просто

обессилела. Дней десять в месяц поработаю – и старческие

недуги. Стыдно мне. Место зря занимаю. Одно утешает – живу

в сверхплановой землянке, числюсь санитаркой. А другие боль ше меня нуждаются в должности той ж е санитарки. Я хоть и

недолго пробыла в глубинке, но понимаю, что эту зиму там бы

я не пережила. Tyi я спорить с тобой не могу. Но мы говорили

о Глаше. Почему ты о ней плохо думаешь?

– Как вам обсказать, Елена Артемьевна... Вот, к примеру, пришел тогда Степан за Клавой...

– Да... Ты была права... Если бы я отговорила Клаву... Y

меня не хватило ума, интуиции, опыта... О Степане ты знала, что он пил с Волком, что Волк кормил его. Я была обязана

удержать Клаву и не сумела.

– Я ж вам не в упрек, Елена Артемьевна. Слезливая вы...

Простите, как обидела.

– Меня б кто простил, Катя. Не сберегла я Клаву... Поче му же ты думаешь, что и Глаша погубит Лиду? Проморгаю я

– и мне конец. Не переживу я еще одной смерти. И все же

необоснованное подозрение предоставим нашему начальству...

Обидеть человека легко.

– Мне ли этого не знать, Елена Артемьевна... Обида – болючая... Она похуже горя душу выматывает... Не лежит у

меня душа к Глаше. Я по сходству людей узнаю. Вот, к при меру, два человека. Свиду они разные, и волосы другие, и глаза, а промеж себя – сходные. Не умею обсказать, а сходные. Зна ла я одну сексотку. Образование у нее может и поменьше, чем

у вас, а может не уступит вам. Софьей Макаровной звали ее.

Ласковая – без мыла в душу влезет. Всем услужит, со всеми

язык почешет. Повоет с бабонькой – и к начальству бежит.

Поговорят с ней бабы по-душевному, полают начальство – и

того, кто лаялся, – в БУР. Трое в побег уходить надумали и

она вроде бы с ними. В последний день больной сказалась. А

тех троих у зоны засада повстречала... Постреляли их... Не всех.

241

Одна живая осталась. Она и сказала опосля, кто их предал.

Схожа Глаша с Софьей Макаровной.

– Игорь Николаевич знает Глашу еще с довоенных лет.

С ней вместе он был на общих работах.

– Не бойся пса, что лает. Тихий-то пошибче укусит, Елена

Артемьевна. Да вас ведь не переговоришь... Знать до осени не

доживу я... Умираю, а спокоя нет. Злобность клятущая душит...

Хоть бы умереть бы с пользой. Увидеть бы кобеля председа теля и судьев своих в могиле. Сама бы живая к ним в яму

прыгнула. Почище бы Аля-улю поплясала б у них в могиле

на радостях. Пускай закапывают с ними вместе. А я бы пела!

Пела! Земелька-то она чистая. Кормит нас, не боязно, что на

голову ее сыплют!

– Не волнуйся, Катя. Я с тобой согласна. Права ты, толь ко не тревожь себя, – успокаивала Елена Артемьевна больную.

Катя безнадежно махнула рукой и, повернувшись к Рите, по просила:

– Отвори двери, душно...

– Холодно на дворе, землянку выстудим.

– Накинь на себя фуфайку, – посоветовала Катя. – Все

одно двери открывать надо. Твой Андрюшка у окон маячит.

Оклемался бедолага. – Глаза Риты радостно блеснули. Она по рывисто распахнула двери.

– Добрый день, – смущенно поприветствовал Андрей. – Я вам не помешал?

– А чего мешать-то нам? Лежмя лежим, хлеб казенный

даром едим. И какая с нас польза начальству? Сунули бы нам

в зубы четыреста пятьдесят седьмую – и подыхай деваха на

воле по досрочному освобождению. Нюрка обезножела – ее

освободили. Хорошая статья четыреста пятьдесят седьмая – сошел с ума, аль до подыхания полгода осталось, и вытряхи вайся из лагеря. Да не про нас она прописана. Девахи – народ

суматошный, вот и охраняет нас начальство, чтоб от кавалеров

мы не сбегли, – Катя невесело улыбнулась. Андрей неловко по топтался на месте и нерешительно шагнул к двери. Ему не

хотелось уходить, но он боялся Кати. Она зубастая, вышутит, оборвет, если что не по ней или слово невпопад скажешь. Он

чувствовал себя скованно, а предательская способность крас неть подвела Андрея.

242

– Что как маков цвет разрозовелся? – смягчилась Катя.

Она смотрела на Андрея теплым, подобревшим взглядом. На

ее бескровных губах проскользнула улыбка. – Шуткую я с

тобой. Пытаю, каков ты человек. Хочу знать, с кем Ритка

ходит.

– А вам зачем? – выдавил Андрей.

– Как так зачем? Не оплошала бы она. Мы тут одной

семьей живем.

– Пойдем, Рита, погуляем по зоне, – предложил Андрей.

– К Мите зайдем, он сегодня опять в память пришел. Узнал

меня, обрадовался, плачет.

– Шигидину лучше? – оживленно спросила Елена Ар темьевна. – Похудел он.

– Поменьше бы голодом его морили, – сердито прогово рил Андрей.

– Кто же его оставлял голодным? Когда? – всполошилась

Елена Артемьевна.

– Теперь он съедает все. А как не в себе был, я раз шел

мимо его палаты, смотрю света нет. Заглянул туда, кто-то чав кает. Я – к Мите. Он забился в угол, а возле него Коваленко

сидит, помните, такой больной был, и доедает Митину баланду.

Санитары поставили и ушли, а Коваленко отнял у Мити и почти

все съел. Я ему дал тогда. За чужую пайку убить не жалко.

– Ты кому-нибудь рассказывал об этом? – спросила Рита.

– Игорю Николаевичу сказал. Он сильно рассердился на

Коваленко. С тех пор, пока Митя не поест, я никуда не выхожу.

– Я слышала об этом случае. Коваленко с глубинки при был из БУРа. У него почти всю зиму отнимали пайку. С голо ду человек все может сделать.

– И убить от голода можно, и украсть? – возмутился

Андрей. – Почему ж вы сами не воруете, Елена /Артемьевна?

Вам стыдно, а Коваленко нет. Мало я ему тогда дал. Поленом

бы его по ребрам.

– Никто никому не прощает. Готовы убить друг друга.

Коваленко виноват... Катин председатель... судья... В них ли

суть?

– А в ком же еще? – взволнованно возразила Катя. – Не полез бы ко мне жеребец тот, разобрались бы с телятами, и жила бы я дома.

243

– Y тебя председатель, у Андрюши судья и следователь...

у Риты – мерзавец и лоботряс... у меня – донос... Если бы не

верили тайным доносителям, проверяли бы их доносы и нака зывали за клевету, кто бы стал доносить. Нашлись бы негодяи, но они бы знали твердо, что их посадят за ложь, и подумали бы

впредь, чем пакостить другому. Не поощряли бы всех и вся ческих предателей, их было бы в сто раз меньше. Что человеку

невыгодно, того он, как правило, не делает. По закону за лож ное показание – тюрьма, а я в лагере не видела ни одного

заключенного, осужденного за лжесвидетельство. А ты, Катя, встречала?

– Не доводилось, Елена Артемьевна. А вот за то, что не

доносили, встречала.

– Много?

– Женщину одну. На мужа своего не донесла. Он лишний

разговор о власти при ней вел, а она смолчала.

– На брата или мужа не донесешь, осудят как соучаст ницу. А настоящие лжесвидетели неплохо устроились. Во все

времена были развратные начальники. Но чтоб обвинить жен щину в отравлении телят? не смог бы самый закоренелый

подлец, не смог бы, потому что раньше в таких преступлениях

не обвиняли никого. Ты думаешь, судье сладко отправлять в

лагерь заведомо невиновных? Боится он на наше место попасть

и судит, как прикажут свыше. А здесь, в лагерях, что творят?

Я самую капельку повидала и то мне адом показалось. Ты за

восемь лет видела такое, что я об одном прошу судьбу: умереть

бы поскорей, чтоб не увидеть. Тоже скажешь, что надзиратели

и начальники командировок виноваты? Один плохой, двое, де сять, но не все же. Ты видела среди них хороших и добрых

людей?

– Почитай, что не встречала. Да разве ж сюда путевый

мужик пойдет работать?

– Зачем же они непутевых посылают? Начальство не зна ет? Сама видела, сколько начальства сюда приезжает. А нам

лучше после их посещений?

– Не лучше, Елена Артемьевна. Может, одно лагерное

начальство такое.

– Почему же тогда ему по рукам не дадут? Лагерная адми нистрация не плохая и не хорошая.

244

– Какая же она по-вашему?

– Машина. Работает на хозяина, вот и все.

– Может, наверху и не знают?

– Хорошо, пусть не знают. А почему не освободят тебя?

– Надо полагать, считают провинившейся.

– Я не о вине твоей говорю. Обманули власть, ввели в

заблуждение – все это так. Но ты больна. Таких больных

досрочно освобождают, а тебя – нет. И ведь не тебя одну, а

всех, у кого такая статья. Если бы наверху не знали... впрочем, что об этом говорить. Рита имела несчастье столкнуться с руко водящим дитятей, и ей та лее участь, что и тебе. Андрей попал ся под горячую руку – и его сюда лее. Кому это нужно?

– Кому? – как эхо повторил Андрей.

– Поживешь – узнаешь. Моим словам молеешь поверить, а захочешь – забудь их. К жизни присматривайся и поймешь, кто виноват. Когда-нибудь приоткроют завесу, скажут народу

не правду и даже не полуправду, а крохотную частицу того, что мы видим сегодня. Найдут козла отпущения, расстреляют

или посадят его, а с ним вместе еще десятка три его помощни ков. Остальным назначат солидные пенсии и торжественно объ явят, что справедливость восстановлена. А все беззакония твори ла банда такого-то. Фамилию виновного назовут. Исподтишка

станут внушать мысль: люди сами доносили на своих близких, виноваты все, а значит не виноват никто. Народ на скамыо

подсудимых не посадишь. Трудно вам понять меня. Пойди про гуляйся, Рита. Погода хорошая, солнечная, чего сидеть в

з е м -

лянке.

ПРОГУЛКА ПО ЗОНЕ

– Елена Артемьевна сердитая, – заговорил Андрей, когда

он и Рита вышли из землянки.

– Это правда, что ты почти все книги перечитал? – Рита

вопросительно посмотрела на Андрея.

– Какое там все! Сто жизней не хватит все их перечесть.

Я с пяти лет научился читать.

245

– Какие ты книги больше всего любил?

– Маленький был – приключения и рыцарские романы.

Лет в одиннадцать Гюго, Сервантеса, Пушкина, Толстого, До стоевского... Потом полюбил античную литературу, я ее брал

у Коврижкина, мальчишка один по соседству жил.

– Какая это античная литература?

– Древняя Греция, Рим. Читал Гомера, Софокла, Еврипи да, Эсхилла, Катулла, Иосифа Флавия...

– Про что они пишут?

– За год не расскажешь всего.

– А другие книги ты читал?

– Философией увлекался: Лейбниц, Спиноза, Кант, Ренан.

Ренан очень интересно рассказывает об Иисусе Христе...

– Как по-твоему, Христос был?

– Ренан пишет о нем как о живом человеке. Но Ренан

в то время не жил. Аппиан и Тацит, это римские историки, тоже упоминают о Христе, но живым они его не видели. Иосиф

Флавий, он чуть раньше их жил, ему бы отец мог о Христе

рассказать...

– А он что-нибудь о Христе написал?

– Он вроде бы написал и вроде бы нет.

– Как же это так?

– Понимаешь, запись его есть, но ученые говорят, что

якобы Иосиф Флавий не сам писал, а римский папа вставил

отрывок о Христе.

– Ты так много читал, – с завистью вздохнула Рита, – а я почтр! ничего.

– Зря ты на себя наговариваешь. В лагере есть люди, кото рые знают больше меня. Я против них – котенок. В одной

сказке охотник убил медведя. «Я самый сильный человек в

мире», – хвастался охотник и пошел искать того, кто сильней

его. Идет он по горам и видит – великан огромные камни

ворочает. Охотник пустил ему в спину стрелу, а великан поче сал спину и пробормотал: «Мухи кусаются». После третьей

стрелы великан заметил охотника и побежал за ним. Охотник

струсил и наутек. Бежит и видит – другой великан однорукий

стоит, головой в тучу упирается. Охотник взмолился перед

вторым великаном: «Спаси меня». Второй великан посадил

охотника в карман, а первого великана схватил двумя паль

246

цами и в пропасть бросил. Тогда охотник спросил однорукого, а где же у него вторая рука. «Я в лапы страшному великану

попал», – ответил однорукий. «Он больше тебя?» – удивился

охотник. «Я – мышонок, а тот великан – лев. Когда я убегал

от него, он вслед мне гору швырнул и руку отбил». А мне, Рита, далеко и до того охотника, который медведя убил. Убью

медведя, а там первого великана встречу. Убегу от него – второй спасет. А третий? Какой он? Злой? Добрый? Мало я

знаю. Раньше, когда Майн Рида и Джека Лондона читал, думал

все знаю. А дошел до Канта и Достоевского, понял, что ничего

не знаю.

– Ты наверно в школе лучше всех учился?

– Выгнали меня из четвертого класса. Хорошо, что две надцать лет мне не исполнилось, а то могли бы и посадить.

– Нахулиганил что-нибудь?

– За Люську Черепанову.

– Ты ее побил? У нас в классе мальчишки тоже дрались.

Ругали их, родителей вызывали, а исключать никого не исклю чали.

– Не бил я ее. Далее не обругал.

– Обижайся не обижайся, а я тебе не верю.

– Не веришь, я и рассказывать не стану.

– Расскажи, Андрюша. Я тебя прошу.

– У Люськи Черепановой было три брата и две сестры.

Мать болела, отец работал на стройке, получал мало, жили они

бедно. Люська всегда и заплатанных платьях и худых ботинках

в школу приходила. Она любила слушать рассказы про граждан скую войну и про шпионов. Ребятам всегдо говорила: «Вырасту, всех шпионов переловлю». Мальчишки дразнили ее «Псих миро вой войны». Чуть что, она драться лезла, а набьют ее – жаловать ся бежит. Учитель за нее всегда заступался. Он говорил, что

мы должны у Черепановой брать пример. А какой пример у

нее брать, если у нее сопли бегут и носом шмыгает, как паро воз. Глаза маленькие, красные, голос писклявый, на руках цып ки и плюется, как верблюд. Один раз учитель читал стихи о

Павлике Морозове. Помню, дошел он до этого места: «Стой!

Не уйдешь! В рубашонке тонкой застывает нож». А Люська

вскочила и закричала: «Я тоже хочу такой быть, как Павлик

Морозов. Вчера отец домой гвоздей сверток принес. Он гово247

рил: «У Люськи ботинки каши просят. Продадим гвозди, новые

ботинки купим». Не нужно мне новых ботинок! В таких про хожу. Павлик Морозов на отца сказал и на деда, не пожалел

их, а я не хуже его». Я не вытерпел: «Дура ты, – говорю, – отца посадят, а мать у тебя больная». Она промолчала, расте рялась, а учитель заорал: «Заступаешься за жуликов! Тебе не

место в нашей школе! Люся Черепанова героиня!» А я как

закричу: «Не героиня она! Псих мировой войны!» – маль чишки засмеялись. Учитель побледнел и спрашивает: «Значит, по-твоему, и Павлик не герой?» Я рассердился и брякнул: «Сопли вытрите Люське и скажите, чтоб слюнями не брызга лась ваша героиня». Меня исключили из школы. Отца три

месяца таскали на допросы.

– Отца не арестовали?

– У него правой руки нет и грудь в двух местах простре лена. В гражданскую войну он красным партизаном был. Толь ко поэтому и не посадили его. Я учиться больше не пошел.

На работу не принимали: маленький. Мать почтальоном рабо тала. Я вместо нее газеты и письма разносил, она болела часто.

По ночам в очередях за бутором стоял.

– За бутором?

– Ну да. У нас так называли легкие, желудок, ноги коро вьи. За бутором очередь занимали с вечера, а иногда и днем.

Я возьму с собой книжку, стою и читаю. По ночам милиция

разгоняла очередь. Зачитаюсь перед фонарем, а милиционер

за руку схватит.

– Каждую ночь в очередь ходил?

– Ну что ты! Я сразу килограмм десять принесу и едим

долго. Еще за маслянкой стоял.

– Какая маслянка?

– Ну пахта. За ней часа в два ночи становились и до утра

ждали. Зимой намерзнешься... Зато летом хорошо, тепло. Мас-ляику мы пили, бутор – жарили, варили холодец.

– А Люся училась потом?

– Не знаю. Отца ее посадили. Мать положили в больницу.

Люську отправили в детдом. На следующий год мы уехали в

Николаев, к папиной сестре, тете Паше. Люську я больше не

видел.

248

– В Николаеве ты то лее не учился?

– Квартира у тети Паши была большая, денег много, ели

хорошо. На бутор у них собака смотреть не хотела, ела кури ные косточки, а кошку сметаной кормили. Тетя Паша обрадо валась нам. Отца упрекала, почему раньше не писал. Отец у

меня гордый, он к сестре ни разу за помощью не обращался.

Тетя Паша меня целых три месяца такой вкуснятиной кор мила. Скучал я у нее, пока с Коврижкиным не познакомился.

Стал от него книги домой носить. Борис Игнатьевич, муж тети

Паши, увидел у меня «Фауста» Гёте и спрашивает: «Ты что же, брат, взрослые книги читаешь? Немцами увлекаешься? Они – фашисты. Какая может быть дружба у пионера с фашистами?

Читал бы наши советские книги: «Как закалялась сталь» или

про Павлика Морозова. Читал про него?» Я ему прямо ответил: «И читать не хочу». Хотел добавить, что меня из-за Павлика

из школы исключили, но мама не велела мне об этом расска зывать. Я прикусил язык. Борис Игнатьевич посмотрел на

меня не то чтобы зло, а как-то странно и говорит: «Плохо ты

подкован, брат. О Павлике читать не хочешь... А почему ты не

учишься?» Я ему отвечаю: «Выгнали меня из школы и не хочу

больше учиться». «За что же тебя вытурили?» – спрашивает

Борис Игнатьевич, а сам зевает, вроде бы ему все равно, скажу

я ему или нет. «Подрался с мальчишками и выгнали», – гово рю я ему. Борис Игнатьевич засмеялся и пальцем мне погро зил: «Врешь ты, брат, – говорит, – за драку не выгоняют.

Расскажи лучше правду». Я заупрямился. Борис Игнатьевич

по-всякому упрашивал меня. Я одно затвердил: «Подрался и

выгнали». И больше ни звука. Потом Борис Игнатьевич сказал: «Я никому не открою твою тайну, как мужчина с мужчиной

поговорим и баста». «И маме и папе не скажете?» – спросил

я его. «Честное слово, не скажу». Я, дурак, поверил ему и рас сказал всю правду. – Андрей замолчал.

– А потом?

– А потом суп с котом. – Рита нахмурилась. – Не оби жайся, я пошутил. На другой день Борис Игнатьевич велел

убираться нам ко всем чертям. Сперва мы жили в сарае у од ного дядьки. А после комнату дали. В Николаеве, между Пятой

и Шестой Поперечной и Лесками...

– Какими лесками? – перебила Рита.

249

– Лески – окраина города. Там возле каждого домика

сад, поэтому и прозвали их лесками. Между Поперечными и

Лесками поле, а в поле стоял один дом на восемь комнат. В

этом доме мы и жили. Он назывался дом радиостанции 121, хотя никакой радиостанции рядом не было и домов тоже. Я

все удивлялся: дом 121, а где же остальные 120? Комнатка

маленькая, а нас пятеро: бабушка, я, отец, мама, сестра. Отец

и мама болели, бабушка старенькая, сестра моложе тебя, ей в

прошлом месяце пятнадцать исполнилось, а работать кому-то на до. Дров наколоть для печки, воды принести. Мы воду с Пятой

Поперечной из колонки брали. Все мне приходилось делать.

– А когда же ты читал?

– Вечером, по ночам. С Коврижкиным мы так и не раздру жились. Я прибегу к нему, возьму книгу и домой. Днем сараи

людям чистил, почту разносил, времени мало оставалось на

чтение. Папа меня даже не ругал, когда узнал, что я сказал

правду Борису Игнатьевичу. Расспросил, как было дело, и ска зал: «Большой, большой подлец этот Борис Игнатьевич. Выпы тал у ребенка и предал, как Иуда. Не огорчайся, сынок, без

него проживем. Если б знатье имел в гражданскую, что так

жить доведется... Теперь жалеть не приходится... близок локо ток, да язык короток». И больше папа не сказал ни слова. А

мы жили неплохо. Хлеба вволю было. Бутор почти каждый

день варили. Маслянку пили, книги я читал. А чего еще больше

надо? А ты в очередях стояла?

– Y нас тетя Маша в очередь ходила. Она тоже приносила

бутор, только называла его своем... Ты хотел бы еще учиться?

– Сперва да, а теперь нисколечко. Я учебники до десятого

класса все прочел, кроме математики и физики. Неинтересные

они, глупые. В других книгах много умных мыслей есть, а в

учебниках жвачка коровья, одно и то же повторяют сто раз.

– Ты скоро на волю пойдешь, выучишься, станешь кем-нибудь.

– Не знаю, Рита, как получится.

– Y тебя получится, – заверила Рита.

– Выйду ли я отсюда? Может, падловцы убьют, они на

меня злые.

– Игорь Николаевич обещал тебя санитаром оставить.

– Хорошо бы нам вместе до конпа пробыть.

250

– Ты уйдешь, а я останусь. Никогда мы больше не встре тимся.

– Честное слово, встретимся. Я тебя буду ждать, Рита.

Воробышек, – чуть слышно добавил Андрей.

– Гуляете? – Рита испуганно вырвала ладошку из руки

Андрея. Андрей густо покраснел.

– Гуляем, Игорь Николаевич, – первой заговорила Рита.

– Зайди к Шигидину, Андрей. Он просил. Попозднее за глянешь ко мне. Обязательно.

– Когда, Игорь Николаевич?

– Через полчасика. Иди к Мите, он соскучился.

ш и ги д и н

Рита и Андрей вошли в крохотную каморку. Она сиротливо

приткнулась в углу отдельного домика. В этом домике в прош лом году умер Гвоздевский. Шигидин, обхватив руками голову, неподвижно сидел на топчане. Войдя со света, Андрей не сразу

увидел Митю. Шигидин поднялся, протянул Андрею руку, что-то

скороговоркой пробормотал в сторону Риты, нахмурился, вз дохнул и сел.

– Я с тобой поговорить хотел... По-серьезному. Без нее.

– Рита хотела выйти, но Андрей ее остановил.

– Она нам не помешает, говори, Митя.

– Скажу при ней. Насчет этого самого. Значит, когда

помру я, заезжай ко мне и передай Настеньке, дочке моей, что я жив. Пусть ждет и не верит матери. Опаскудилась мать-то

ее. А годков через десять, как повзрослеет, писульку мою пере дай ей. Вот она. В ней обсказано, как засудили меня и кого

виноватить за то следует.

– Ты только за этим меня и позвал?

– Кому же мне еще довериться? Я при девочке твоей

говорю. Ты ей веришь и у меня доверие есть.

– Тебе надо поспать, Митя, – как можно спокойнее посо ветовал Андрей.

251

– Ты думаешь, голова у меня не варит? Тут-то у меня все

ясно. – Митя постучал себя по лбу. – А внутрях отбито.

Помню, как били меня, как смеялся и кто бил. Молчал я тогда

потому, что мнилось мне, будто два бога забинтовали меня, как куклу, и я супротив них ни ногой ни рукой пошевелить

не мог. Ходить в силах, а сдачи дать – не под силу. Не больно

было, когда били. Тело вроде бы деревянное, не мое. И казалось

мне, оборонять тело вовсе незачем. Теперь-то понимаю, что

умом трогался, а тогда – вроде бы так и надо. Письмецо

Настеньке я в полной памяти писал. За нее боюсь. Сынишка-то

умер, а она останется при доме. Жена моя по женской сла бости не углядит за Настенькой. А он, нынешний ее хахаль, до баб молодых охочий. Хоть и стар к тому времени станет, как Настенька вырастет, а глаз с нее не спустит. Испохабни-чает девку, вот чего я боюсь. Письму моему дочка поверит, хоть и мало знала меня, а поверит, – убежденно закончил Митя.

– Давай письмо.

– На. И еще одно. Скрывают от меня, а что-то неладное

затевается. Игорь-то вроде не в себе. Как что не так, шумни

мне. На один раз сил хватит. Вместе за языками ходили. И

тут повоюем напослед.

– Вместе, так вместе, – согласился Андрей. – Только, по-моему, все наоборот выйдет. Ты вернешься домой, Настя

вырастет, и воевать нам здесь не придется. Я скажу тебе то, что сам от Сары Соломоновны слыхал. После такой болезни, как у тебя, человек становится очень впечатлительный, как

бы поточнее сравнение найти? Идешь ты по твердой земле и

следов почти не видать. Свернул на снег – сапоги оставляют

след, да такой, что видно каждую черточку. Так и мозг чело века. Пока он здоров – слова выветриваются, забываются.

Пригрозят ему – он внимания не обратит. Почувствует опас ность – взвесит, в самом ли деле опасно или только показа лось. Помнишь Севрюкова? Какой смелый разведчик был! А

после контузии он в госпитале только услышит слово «воздух»

и сразу под одеяло забьется и плачет. Ты, Митя, переболел.

Мозг у тебя словно мягким снежком покрыт. Заболело внутри, ты умирать надумал. Вспомнил о жене – испугался, как бы с

дочкой то же не случилось. Заметил, что Игорь Николаевич

приболел, а тебе кажется – нападение на нас готовят.

252

– Я не ожидала такого популярного изложения моей весьма

запутанной беседы с тобой, – Андрей обернулся и увидел, что

в дверях стоит Сара Соломоновна. – Я минут пять за дверью

слушала. – Поймав укоризненный взгляд Риты, Сара Соло моновна улыбнулась и шутливо всплеснула руками. – Знаю, маленьких шлепают за то, что подслушивают... Ох, ну что ж

мне оставалось делать, если он так увлекся. Оставьте нас с

Дмитрием Ивановичем одних, – попросила Сара Соломоновна.

– Письмецо мое не забудь, – напомнил Митя. Андрей кив нул головой и осторожно взял за руку Риту.

– Не учитесь у меня подслушивать, – Сара Соломоновна

погрозила Андрею и Рите пальцем.

– Мы дверь плотно закроем, – заверила Рита. Андрей

вышел первым, Рита за ним.

– Ты о чем задумалась?

– Сама не знаю, Андрюша. Жалко мне всех. И страшно.

– Митиных слов испугалась? Мы с тобой еще на воле

встретимся. Вспомним больницу, лагерь.

– Митя умрет?

– Почему так сразу «умрет»?

– Вы с ним на фронте встретились?

– В запасном полку. Мне гимнастерку и брюки ватные

не по росту дали. Митю послали за новой партией обмундиро вания и он нашел мне всю одежду по росту. А то бы я как

чучело огородное ходил. Потом в одном вагоне на фронт еха ли. Под Кировоградом, в селе Диковке, передовая километров

в двадцати оттуда стояла, нас пришли покупать.

– Как «покупать»?

– Офицеры отбирали кого куда. Солдаты называли их

покупателями. Y Мити был значок «Отличный разведчик».

Его сразу взял капитан Дементьев, командир дивизионной раз ведки.

– Откуда ты его фамилию знаешь?

– Воевал в его роте.

– Он молодой?

– Капитан-то наш? Двадцать второго года. Осмотрел он

нас и спрашивает: «Кто понимает по-немецки?» Я молчу. Гово рить немного выучился, пока при немцах жил, но плохо. Митя

вышел и на меня показал. «Я с ним в запасном полку был, —

253

говорит Митя, – он по-немецки соображает». Взяли меня в

разведку. Как-то ночью мы втроем пошли за языком. Герой

Советского Союза Обедняк, Митя и я. Языка взяли, я его кула ком пристукнул немного, чтоб не шумел, и к себе потащили.

На нейтральной полосе немцы засекли нас. Ракетами поле

осветили. Из пулеметов и минометов бьют, голову не дают под нять. Снаряд прямо передо мной разорвался. Ослепило меня, контузило. Уже подползали к нашим, меня осколком в лоб

стукнуло. Кровью лицо заливает, в глазах темно, в ушах зве нит. Руки и ноги как ватные. Митя обхватил меня и тащит, а я

как куль повис. Дополз он, не выпустил меня. Уже в наших

окопах из кармана у себя вытащил кусачки и осколок ими

у меня изо лба выдернул, а у самого кровь из шеи хлещет.

Задело его. Нас обоих в медсанбат. Недели по три провалялись

и опять вместе попали в разведку. Летом сорок четвертого вто рой раз задело меня. И опять Митя помог. У него у самого

осколок живот распорол. Одной рукой кишки заталкивает, а

другой меня волочет. Жизнью своей с ним не расплачусь.

Вдруг он и вправду умрет?

– Сам же говорил, что показалось ему.

– Мало ли что говорил... Я успокаивал Митю.

– А что ты будешь делать на свободе?

– Сказать по правде?

– Скажи.

– Тебя ждать, если ты захочешь.

– Ты мне в третий раз про это говоришь.

– И еще сто раз скажу. Я как в первый раз увидел тебя, помнишь, напиться попросил...

– Помню...

– Мне сразу после того легче стало... Люблю я тебя, – Андрей нагнулся и неловко поцеловал Риту в щеку.

– Увидят... не надо, – прошептала Рита, прижимаясь к

Андрею.

– Я с тобой буду... все время...

– Меня не скоро выпустят.

– Десять лет подожду. Только и ты ни с кем...

254

В ШЕСТОМ КОРПУСЕ

– Ищу, ищу тебя, а ты вот где пропадаешь.

– Илюша! – воскликнул Андрей.

– Нас ждет Игорь Николаевич.

– Хорошо, – рассеянно ответил Андрей. В эту минуту

он думал о Рите и ему хотелось, чтоб Илья поскорее ушел.

– Он велел прийти немедленно.

– Приду, – все еще не замечая серьезного тона Ильи, пообещал Андрей.

– Пойдем! – настойчиво потребовал Илья.

– Да что ты пристал ко мне! – рассердился Андрей. – Через пять минут зайду.

– Пойдем сейчас же! – раздраженно и настойчиво пов торил Илья.

– Что случилось? – Андрей неприязненно посмотрел на