Текст книги "Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Когда? – обрадовался майор.

– Недельки через две...

– Правда?

– ... после того, как с вашей помощью разоблачат глав врача.

– На меня не надейтесь!

– Тогда и с переводом повременим. Место у вас непло хое... трудитесь на благо Родины.

– А если хозяин узнает о нашем разговоре?

– Это уже звучит по-деловому. Вы доложите ему... А

понравится ли это хозяину? Y него нрав крутой. Угрозы?

Мне? Вы делаете успехи, майор Зотов. Не забывайте, что я

хоть и работаю в управлении, но непосредственно подчиняюсь

центру. Вы заявите на меня, а кто вам поверит? Где доказа тельства? И что ж е такого крамольного я вам сказал?

– В наше время судят и без доказательств. Сами недавно

говорили о таких больших людях... Десять лет назад нас с

вами в одну уборную с ними бы не пустили. А где они?

– У вас прорезались зубки, майор Зотов. Молочные... Я

вам их удалю. И, заметьте, очень болезненно.

– Не грозите! За компаншо в лагерь пойдем! Я тоже ко лючий!

– Ежик, значит? Поговорим как еж с ежом. Вы заявите, что я учил вас сделать маленькую неприятность шефу. Но

будет ли благодарен он за то, что вы перетряхиваете грязное

187

белье? Поверит ли он вам? Не сумею ли я обвинить вас в кле вете? И заявить, что никакого разговора не было. И все это

досужая, а скорее злобная выдумка.

– Вы тоже не останетесь чистеньким. Хозяин поймет, что

без нужды я на вас наговаривать не стану.

– Что правда, то правда. Без причины и чирей не вскочит.

Но у вас причин больше, чем достаточно. Полковник Гвоздевский перед смертью заезжал к вам и, возможно, это вы попот чевали его отравленными грибками.

– Мне нет выгоды травить его. Он – дядя моей жены.

– А разве не случается, что сын убивает своего отца? И

мало ли детей, движимых высокими патриотическими чувст вами, сигналят на своих родителей? Их отцов отправляют к нам

или на вечный покой. Они выполняют свой долг. А вы действо вали из низменных побуждений.

– Каких?

– Мстили за свою младшую сестру. Если вы забыли, я

напомню вам вкратце эту историю. Время у нас есть, спешить

некуда. Лет восемь назад вы женились на племяннице Гвоздевского, а полковник сошелся с вашей сестрой Анастасией, молодой двадцатилетней особой, к тому времени успевшей по бывать замужем и уже разведенной. Первому супругу вашей

сестры, незадолго до того, как она вступила в связь с Гвоздевским, угрожал арест. После того, как Анастасия стала женой

полковника, уголовное дело о ее первом супруге замяли. Потом

легкомысленный этот молодой человек, первый супруг Ана стасии, стал докучать Гвоздевскому своими частыми визитами

к Анастасии, и вскоре его арестовали за антисоветскую дея тельность. Ваша сестра воспылала неожиданной любовью к бро шенному мужу и начала устраивать семейные сцены полковни ку. Она говорила, что сошлась с ним не по любви, а чтоб спасти

своего первого мужа. А он, старый хрыч, то есть Гвоздевский, все ж е посадил его. Анастасия угрожала самоубийством, тре бовала, чтобы Гвоздевский освободил ее первого мужа. Он, разумеется, отказался выполнить незаконные домогательства

вашей эксцентричной сестры. Анастасия устроила истерику

и проглотила недозволенно большую дозу уксусной эссенции.

Сколько говорят и пишут, что неразбавленная эссенция вредна

для здоровья. А ваша сестра пренебрегла советами высокообра188

зованных компетентных людей. Но женщины редко умеют Д°“

водить дело до конца: она обожгла себе горло, пищевод и оста лась жива. С тех пор Анастасия стала инвалидом второй группы.

Трудового стажа у нее, к сожалению, нет и, разумеется, инва лидность не оплачивается. Анастасия живет тем, что дадите

ей вы. Иногда она тайком навещает вас, когда вы выезжаете

из зоны лагеря, и, мне кажется, не совсем лестно отзывается о

Гвоздевском. Разве вы не могли затаить злобу против уважае мого полковника.

– Вы и это знаете?! – спросил ошеломленный майор.

– Я все знаю. Будем говорить серьезно. Вы упомянули, что вы доложите шефу о нашем разговоре. Шеф ничего не

знает об Анастасии, зато он осведомлен, чья племянница ваша

жена. Шеф не любил Гвоздевского, значит он не любит и вас.

Для меня наш разговор кончится мелкими придирками. А чем

это угрожает вам, майор Зотов? Не забывайте о Малявине. Он

может выздороветь и дать весьма неприятные показания.

– Голову снесут любому, кто сунет свой нос в дело Ма лявина. А возьмутся за него, я тоже скажу, от кого мне указание

вышло.

– Y вас нет никаких доказательств. А слово к делу не

пришьешь.

– За Малявина не один я пострадаю.

– Согласен. Случай скандальный. Но никто его не станет

и ворошить. Вы, майор, заранее выдали капитану Лютикову, когда побежит брат охотника, а он разболтал Малявину. Этого

вам не простят и не забудут.

– Осудят?

– Да. Но не за Малявина.

– Я на суде скажу и о нем.

– Вас никто не выслушает. Последует обычная фраза пред седателя суда: «Это к делу не относится. Говорите по суще ству». А у вас найдется, что сказать по существу? И не забудьте

еще одну деталь: письмо Малявина в единственном экземпляре

хранится только у меня. О нем ничего не знает хозяин. Плохо

работает уважаемый товарищ Орлов.

– За что же меня осудят?

– В прошлом году шестнадцатилетний сын охотника Зо зули... Вы помните его?

189

– Помню.

– Вот видите, у вас освежается память. Отрадно... Очень

отрадно. Кстати, Зозуля в переводе с украинского означает

«кукушка». Дед или прадед Зозули в конце прошлого века

приехал с Украины в Сибирь и застрял здесь. Так вот, выше упомянутый Зозуля в прошлом году пошел из дома в тайгу, а

на другой день на его труп наткнулся местный житель Кова лев. Перед смертью Зозулю напоили водкой и изнасиловали.

Убийцу Зозули не обнаружили и по сегодняшний день. На

месте преступления нашли пустую бутылку с отпечатками

пальцев. Дактилоскопическая экспертиза обнаружила, что сред ний и большой палец правой руки принадлежат самому Зо зуле, а вот хозяин указательного и безымянного пальца левой

руки неизвестен. У нас, к сожалению, не всем гражданам сде лали отпечатки пальцев. Как хорошо, если бы отпечатки паль цев брали ну хоть бы не у всех, а у граждан обоего пола от

трех и до девяноста пяти лет. Да-а, работать было бы легче...

А вдруг у кого-нибудь появится фантазия сделать вам отпе чатки пальцев?

Майор вздрогнул и побледнел. Полковник, словно не за метив его замешательства, продолжал.

– У вас теплится надежда: не посмеют судить, не захотят

пачкать авторитет лагерной администрации. Но вас никто и

не будет судить открытым судом. Местные жители ничего не

узнают о вашей судьбе. В нашей системе вы работаете давно и

уж пора бы знать, как судят таких преступников.

– Довольно! Что вы хотите?

– Я мог бы рассказать вам еще несколько занимательных

эпизодов из вашего не совсем безоблачного прошлого, но лучше

поговорим о будущем. Оговорюсь заранее: или вы согласны без

малейшего возражения выполнить все, что я вам прикажу, или

считайте, что разговор у нас не состоялся.

– Говорите. Исполню.

– Люблю сговорчивых и покладистых собеседников. У

меня характер мягкий, как шелк. Моя слабость – поговорить

с людьми любезно, без нажима. Добровольное согласие для

меня дороже всего. Меня учили гуманному подходу к людям, и, как видите, я неплохо усвоил этот урок. Я попрошу вас об

одной маленькой услуге: мне надо иметь письмо, написанное

190

рукой заключенного, но автор письма не должен отказаться от

него на допросе.

– О чем письмо? – перебил майор.

– Компрометирующее главврача.

– И только?! Да я вам завтра десяток таких писем выло жу на стол. Любой ссученный вор напишет, что я ему скажу.

Их и заставлять не надо. Не любят они Игоря. Волк, Малина, Чума, вы извините, товарищ полковник, что я их не называю по

фамилии, у каждого из них очень много фамилий, какое угодно

письмо напишут на главврача. Насилие – пожалуйста, пьянст во – сколько угодно, убийство – сочинят и убийство. Стоило

ли из-за этого так долго разговаривать, товарищ полковник?

– Стоило, уважаемый товарищ майор. Мне не нужны ни

убийства, ни насилие, ни пьянство. На главврача поступило

более ста пятидесяти сигналов такого рода и от лишнего си гнала я не вижу пользы. Важно не только о чем просигналят

на главврача, но и кто это сделает. О чем и кто – это два

основных кита. Третьего кита, кому и когда передать письмо, оставьте за мной. Посмотрите последний донос заключенной

Русаковой, его передал мне ваш Волк.

– Лично вам?

– Y вас притупилась смекалка, майор. Неужели я сам

буду разговаривать с Волком. С ним беседовали ваши под чиненные.

– Кто?

– Не будьте наивны. Знать их имена вам не обязательно.

Мы с Волком старые приятели. Письмо верните ему, лично

сами, из рук в руки. А как действовать дальше, мы с вами сей час обговорим.

– В чем же обвинить Игоря?

– В том, что начальник управления лагеря и главврач

четвертой больницы – двоюродные братья.

– Этому никто не поверит.

– Если напишет Волк или Малина – да, не поверят.

– Их и не заставишь написать, они побоятся связываться

с Орловым. Одно дело главврач, а другое – хозяин.

– Смотря кто их будет принуждать. Если бы это было не обходимо, то Волк, Малина, Чумг, Камбала вне всякого сомне191

ния лично для меня подпишут и не такую бумагу. Но их под пись не котируется: они ненавидят главврача и не сумеют

скрыть свою ненависть. Письмо напишет человек, близкий к

Игорю или хотя к его окружению. Это первое условие. И вто рое: автора письма главврач никогда не обидел, а, напротив, оказал ему немаловажную услугу. Письмо напишет бытовик, но не рецидивист. Он, или скорее она, осуждена за какое-нибудь

некрупное хищение. Y политического не найдется убедитель ных мотивов писать такое письмо.

– Я не могу догадаться, на кого вы намекаете.

– А вы и не обременяйте себя излишними размышления ми. Позвольте мне снять с вас эту тяжелую ношу, доверьтесь

старшему по званию и по годам. Начнем с окружения Игоря.

Буду рассуждать путем исключения. Мужчины. Бывший капи тан корабля Тимофей Вериков. Упрям, настойчив, смел. Отпа дает. Проверим по списку досье на других. – Полковник вынул

из кармана плотный лист бумаги и, водрузив на переносицу

очки в роговой оправе, начал читать. – Илья Ненашев. Быв ший боксер. В армии с сорок первого по сорок четвертый.

Разведчик. Награжден орденами Отечественной войны, Сла вы, Красной Звезды и пятью медалями. Находчив, в дружбе

сохраняет постоянство. Не поддается перевоспитанию. В сорок

четвертом после госпиталя вместе со своим другом Асаном Аме товым выехал в Крым. Протестовал против высылки крымских

татар. Пытался дать возможность скрыться некоторым из них.

Враждебно относится к перевоспитавшимся ворам в законе, избил воспитателя. Неисправим. Андрей Петров. В настоящее

время тяжело болен. Главврач защищает его и оказывает знаки

внимания. По словам Петрова, в армии с сорок третьего по

сорок четвертый. Два ордена, две медали. Негласный запрос

подтвердил справедливость его слов. Ранен, контужен, признан

негодным к дальнейшему прохождению службы. Нарушение

паспортного режима. Напал на коменданта сорок первого лаг пункта. Призывал заключенных выступить против нарядчиков

и воспитателя. Агрессивен, враждебен, неисправим. С ним кашу

не сваришь. Посмотрим, как у нас обстоит дело с женщинами.

Сара Гершович. Врач. Агитация и пропаганда. Говорила о не обходимости создания отдельного еврейского государства. По думайте какая мыслительница! Ей мало свобод, которыми поль192

зу е т с я в нашей стране каждый гражданин. Y нас принято

думать, что евреи трусливы. Я бы этого не сказал. Взгляните на

Гершович. На следствии отказалась подписать протоколы. Ни какого общения с лагерной администрацией. Любовь Ивлева.

Доктор медицинских наук. Профессор. Почетный член об ществ... ого, какой длинный список! Виновной себя не призна ла. Свою вину скрыла настолько хорошо, что следователь не

сумел ничего обнаружить. Но это и не обязательно. Чем опасней

враг, тем трудней доказать его вину. Сам был членом тройки.

Не сумел доказать вину, пишешь: «Руководствуясь пролетар ским чутьем и социалистическим сознанием...» Ну, и прочее.

И лет на пятнадцать его, миленького, сюда. Так-так... Отсутствие

контакта с лагерной администрацией. Открыто высказывается

против нас. Меры воздействия не помогают. С деревом скорей

договоришься, чем с ней. Денисова Елена. Лженаука. Генети ка... Морганизм... Слова-то какие непонятные!.. Морганизм-Вейсманизм рифмуется с алкоголизмом. Знаю я этих лжеуче ных. Если они за свой вредный, разгромленный правительст вом морганизм готовы драться, то за контриков душу отда дут. Болдина Екатерина. Телятница. Эта еще как к ним в

компанию попала? Крепкий орешек. Отравила, а может быть

и не отравила, все случается, колхозный скот. Туберкулез. Не навидит лагерную администрацию. Не очень дорожит жизнью.

На свободу выйти не надеется. Меткая характеристика. С та кой девицей попотеешь. Васильева Лидия. Шизофрения. С этой

связываться не стоит. Подпишет, а в нужный момент замяу кает. Маргарита Воробьева. Сирота. Разбила бюст Сталина.

Очень впечатлительная. Иногда теряет сознание. Борется за

правду. Девчонка сопливая! Правды захотела! На вахту иди, с нами по душам поговори и правду найдешь. Поставить птичку

на всякий случай? Поставлю. Посмотрим Клавдию Русакову.

Отец не вернулся с фронта. Пропал без вести? Кто знает...

Кража яблок. Ай-ай-ай... Какое легкомыслие! Еву наказали за

яблочки – и Клаве тоже захотелось. Сифилис. Сожительство

с лесбиянкой. Сигнал на главврача. Кто же лучше. Воробьева

или Русакова? Воробьевой поверят больше, она ближе к глав врачу. Но Воробьева при побеге Ярославлевой назвалась ее

фамилией. Смелая девчонка. Кто знает, что она наговорит там

и как на нее воздействовать морально. Родных нет, любовника

193

тоже. Чем припугнешь? Обычные меры не всегда эффективны.

Нет, лучше Русаковой не найдешь. Что молчите, майор?

– Слушаю. Вы знаете моих заключенных лучше меня.

Прикажите вызвать Русакову на вахту.

– О Малявине знаю я один. О Русаковой – мы двое.

– Кто лее мне поможет?

– С людьми сотрудничайте, майор! С лучшими заключен ными. С такими, как Малина, Волк и другие. Тем и сильны мы, что в своей работе ищем опоры у народа. Даже здесь, в лагере, настоящие патриоты с нами. Я бы не мог собрать такое по дробное досье, если бы мне не помогал народ. Всякое отребье

вроде Денисовой, Ивлевой и других называют наших неглас ных осведомителей сексотами. Это слово они говорят с пре зрением. А что в нем плохого? Сексот – это секретный со трудник. Он секретно помогает нам, потому что осознал наши

благородные конечные цели. Мы с вами не только внесем

ясность в некоторые детали биографии хозяина, но и спасем, кроме Русаковой, еще одного человека.

– Кого?

– Бывшего надзирателя ефрейтора Седугина.

– Он-то тут при чем?!

– Вы совсем не знаете, что происходит у вас в зоне.

– Виноват, товарищ полковник. Шестой день, как я на чальник больницы.

– Я прибыл вчера и за сутки успел кое-что сделать. Не

огорчайтесь, майор, у каждого свой метод работы. Русакова

целые дни проводит в палате Седугина. Вчера, узнав об этом

факте, я заинтересовался, знаете ли, просто так, по-стариков ски, о чем воркуют эти милые голуби. И вот вам небольшой до кументик. Седугин написал жалобу в центр. Он обвиняет нас

во всех смертных грехах. Об этом письме, как я полагаю, Се дугин сказал только Русаковой. Я отдам письмо вам, а вы...

– Что с ним делать? Отдать Волку?

– Вы догадливы, но не до конца.

– Объясните, товарищ полковник. Y меня голова кругом

идет.

– Это очень нехороший симптом. Случается головокруже ние от успехов, а бывает и наоборот. Этим письмом Волк дока жет Седугину, что Русакова его предала. Какая же последует

194

реакция Седугина? Злоба, желание отомстить. А кому? Ко нечно, Русаковой. Но как? Убить он сам не решится. Тут-то

ему на помощь придет Волк. Седугин заманит Русакову на чер дак с двумя выходами, и там они сообща с Волком побеседуют

с ней, но никаких эксцессов. Мирная дружеская беседа без из лишних следов на теле. За жизнь Русаковой вы отвечаете го ловой. Она мне нужна живая, а не мертвая. Всю операцию

проведете один. Никто из надзирателей не должен знать об

этом. Одно лишнее слово – и я вам не завидую, майор. За

вами будут следить внимательно очень внимательные глаза.

Среди нового пополнения личного состава к вам в больницу

пришел сержант Алексей Миронов. Это бывший закадычный

друг Седугина. В Красноярске они оба чуть не попали под

трибунал за самовольную отлучку. Выберите такой момент, ко гда Миронов будет находиться вблизи вас. Сделайте вид, что

вы его не заметили и в разговоре со своим заместителем слу чайно упомяните, что у вас новый сексот Русакова. После этого

пошлите в зону Миронова. Он не преминет поделиться тайной

с Седугиным, и наш бывший ефрейтор больше не позволит себе

сомневаться в виновности Русаковой. Но валено, чтоб Седугин

обозлился на главврача. Невзначай проговоритесь надзирате лю Каблукову, у него прямо-таки нелепая кличка «Аля-улю

Айда-пошел», что главврач настоял отправить Седугина в штраф ной лагпункт. Каблуков дружит с Волком, и он сообщит Седугину ваши слова. Вот тогда-то Седугин и начнет действовать с

удвоенной энергией. Врач обещал продержать его еще месяц

в больнице и надул. Клава клялась в любви и предала. Руса ковой продиктуют такой текст. Пишите: «Гражданин начальник

управления. Главврач четвертой больницы говорил при мне за ключенной Ивлевой, что он ваш двоюродный брат. Вы старше

его на пять лет. В детстве вы вместе играли и росли. Игорь

Николаевич очень хороший человек. Он забрал меня из вензоны, перевел в землянку, где живут смирные грамотные жен щины. Помогите и вы мне, гражданин начальник. Напишите в

Москву, чтоб меня скорей освободили. Меня арестовали за

яблоки, но яблок я больше воровать не буду. Хочу честно

трудиться и жить. Игорь Николаевич говорил доктору Ивле вой, что он раньше никому не рассказывал о том, что вы бра тья. Клава Русакова». Записали, майор? Y Волка исюпочитель-195

ная память. Два раза прочтите ему текст и он запомнит его

слово в слово. Записку вернете мне. И еще одно. Седугина ни

в коем случае не обижать. После окончания нашего малень кого дельца пусть пишет помилование. Я его поддержу. Он

мне еще пригодится. Записка Русаковой по адресу не попадет.

Русакову вызовут ТУДА. Сперва она застесняется, не захочет

оговаривать главврача, но после соответствующего внушения

Русакова раздумает, и тем ценнее прозвучат ее показания. С

ней поговорят там, куда не дотянется рука Орлова. Теперь вам

ясно, почему письмо напишет Русакова, а не Малина или Волк?

– Не совсем, товарищ полковник.

– Да-а-а, туго вы соображаете... Если бы письмо написал

Волк, то невольно возник бы вопрос, а как он об этом узнал.

Главврач не подпустит его к себе близко. А разговаривать при

нем об Орлове... это похоже на бред. Другое дело Русакова. Она

спасла главврача, предупредила о покушении Пузыря и Горя чего. Мы разрешим ей упомянуть и об этом. Тогда вполне по верят, что главврач, доверяя ей, в ее присутствии разговаривал

о хозяине. Допрашивать Русакову будут вне досягаемости Ор лова.

– А дальше что вы думаете делать, товарищ полковник?

– Главврача переведут в другой лагерь. Вызовут его, на

помнят, что можно применить меры к его семье. Жену и сына

он любит – и все кончено. Последует признание главврача и

оргвыводы для нашего хозяина. Ему не простят, что он давал

привилегии своему двоюродному брату. Родственные чувства

к врагу народа обойдутся ему дорого, слишком дорого. Руса кова – это первая тоненькая ниточка, она потащит за собой

всю цепь.

– А вдруг они не братья? – со страхом спросил майор.

– Ошибка исключена. О разговоре главврача с Ивлевой

было доложено вашему предшественнику больше месяца тому

назад.

– Кем же? Может быть вы мне отдадите этого сексота, товарищ полковник? Я в лучшем виде его использую.

– С удовольствием бы, но невозможно. Это был очень

ценный сексот.

– Но как его фамилия? Может встречу, пригодится он

мне.

196

– Безыконникова. До лагерей она пятнадцать лет прора ботала в органах.

– Почему ж вы так долго не принимали мер?

– Ваш предшественник струсил. По мелочам он не боялся

сигналить на главврача: пьяница, агитатор, развратник и про чее. Сигналил и в управление, и в центр. Но вступить в едино борство с хозяином не хватило принципиальной честности. Он

уничтожил записку Безыконниковой. Но он забыл, что у меня

есть другие возможности получить ту ж е информацию. К со жалению, я узнал об этом сигнале поздно. Пришлось побесе довать с майором, напомнить ему о двух не совсем лучезарных

происшествиях из его жизни. Он собственноручно составил

объяснение о записке, переданной Безыконниковой.

– А где же она сама? – с жадным любопытством рас спрашивал майор.

– Убили заключенные. За нее скидок не будет. Следствие

поведем по всем правилам.

– Но где ее убили?

– На сто шестнадцатой. На другой день после того, как

она составила свою записку, ваш предшественник со страху

отправил ее на этап, чтобы избавиться от такого опасного сек сота. На сто шестнадцатой у нее не было связи со мной. В

больнице был человек, который передавал мне ее донесения, а на сто шестнадцатой не было. Она все ж е сумела передать

мне сведения об Орлове. На словах. Как первая, так и вторая

записка Безыконниковой не сохранилась.

– Но как же она могла подслушать? Игорь такой осто рожный.

– Как бесплатное приложение, я открою вам маленький

секрет. За восемь лет главврач ни с кем не разговаривал о хо зяине, кроме как с доктором Ивлевой, и то в своем кабинете.

Но за кабинетом главврача есть маленькая заброшенная конур ка. Снаружи она заколочена. Однако при желании гвозди

можно вынуть. В стене пробуравлена дырка, конечно не на сквозь, но довольно глубоко. Если приложить к дырке обык новенную кружку и плотно прижаться к ней ухом, можно хо рошо разобрать, о чем разговаривают в кабинете. Я работаю

в управлении третий год и об этом тайнике знаю давно. Пе редаю его вам, майор Зотов.

197

– Когда они разговаривали? Днем или ночью?

– Ночью.

– Почему же именно в эту ночь Безыконникова не спала?

– Она очень наблюдательна. Ее заинтересовала Ивлева.

Главврач очень любезно встретил Ивлеву, и Безыконникова ре шила проследить за ней. Она не спала всю ночь и слушала их

разговор. Примитивное подслушивание. Но иногда и оно при носит пользу. В недалеком будущем техника даст нам в руки

такие возможности, что дух захватывает от радости. Ни один

разговор не ускользнет от наших ушей. А пока... Пока советую

воспользоваться тем, что есть. Как видите, я обо многом осве домлен, майор. Не советую со мной хитрить. Я надеюсь, вы

поняли, как это опасно.

– Понял, товарищ полковник.

– Приступайте к исполнению своих обязанностей. Дейст вуйте изворотливо, с умом. Будьте преданны, честны, прямо душны. Выиграем мы оба, а проиграете – только вы. Если

вздумаете... – полковник не договорил и выразительно погля дел на майора.

– Все выполню, товарищ полковник.

– Надеюсь. Желаю вам удачи, майор Зотов.

ВОЛК

– Голова не болит?

– Болит, Волк. Тошнит. Во рту, как кошки нагадили.

– Это с похмелюги. Пройдет. Вчера мы много вылакали.

И сегодня. Ты обниматься ко мне лез, как дешевка. Дюбни

сто грамм и больше ни капли. – Волк подал Седугину стакан.

Степан с отвращением понюхал самогонку и отвернулся. – Ты не нюхай, пей. Ну как, пошла? Хорошо. Картошкой сырой

загрызи, разжуй ее и глотай, весь запах отшибет. А теперь под кури.

– Что это? – спросил Седугин, вытирая ладонью рот.

– Ты как Сидор Поликарпович спрашиваешь: «Ах, что

это, позвольте вас спросить». Это планчик, дорогой Степа. Ана198

ша. «Планчик ты планчик, ты божия травка, отрада воров, щи пачей. Плану подкуришь, все горе забудешь...» – запел Волк, протягивая Седугину козью ножку, набитую табаком вперемеш ку с анашой.

Седугин затянулся. Он раньше никогда не курил анашу, хотя надзиратели часто потчевали его. Степан видел, что не которые из них, накурившись анаши, беспричинно смеются, указывают пальцем на стену – и вновь взрыв смеха, кое-кто

плачет, иные часами бессмысленно смотрят в одну точку, у

многих просыпался волчий аппетит и они ели, не зная чувства

меры, но были и такие, кого охватывала безудержная ярость.

Наплевав на всех и вся, они были готовы подраться с кем

угодно, без всякого повода порвать вещи, ударить ножом. В

таком состоянии анашиста с трудом удерживали двое-трое

здоровых парней. Случалось, что анашист впадал в благоду шие, граничащее с идиотизмохм, тоненько хихикал, прочувст венно ронял слезы, лез целоваться и объяснялся в любви. Пока

Седугин курил, он не ощутил ничего или почти ничего: не приятный масляный запах конопли и слегка першило в горле.

– Поглубже затягивайся, – поучал Волк. – Дым помень ше выпускай. Обеими ладонями рот прикрой. И чаще тяни, не

как папиросу. Вот так, – Волк взахлеб, со свистом втягивал в

себя дым. Секунда – затяжка, секунда – затяжка. И так шесть

или семь раз подряд. Седугин последовал его примеру. Доку рив, он спокойно посмотрел на Волка.

– Не разобрало? – сочувственно спросил Волк. – Посиди

минут десять, покайфуй, дойдет.

Перед глазами Степана всплыло лицо Клавы. Залитое сине вой, оно напомнило Степану другое лицо – лицо его утонув шего меньшего брата. Распухшее, обезображенное, неузнавае мое – таким оно навсегда запомнилось Седугину. Степан плакал

о братишке. Плакал горько и безутешно и боялся взглянуть в

его лицо. Он не смел признаться даже самому себе, что лицо

брата вызывало в нем страх и отвращение. Степан очень любил

брата и ни с кем не поделился, что он испытывал мучительную

тошноту при взгляде на лицо утопленника. Он стыдился своих

чувств, ругал себя, но тошнота и отвращение не проходили.

Лицо Клавы, он видел его словно наяву, разбудило в нем гнев.

Чем больше он пытался подавить свою ненависть, тем ярче раз199

горалась она. Как в бреду он видел, что Клава показывает ему

язык, грозит кулаком, смеется и, причмокнув губами, дважды

провела пальцем вокруг шеи.

– Грозишься, стерва! – закричал Степан, вскакивая с

топчана.

– Развезло! Скоро работать, Степа, – довольно улыбнулся

Волк.

Седугин плавал в густом тумане и всюду, куда бы он не

обернулся, видел лицо Клавы, торжествующее и злое.

– Проглоти пилюльку! – предложил Волк. Степан маши нально выпил лекарство. Вскоре мысли его прояснились, но

злоба обострилась до предела. Два имени сверлили мозг: Игорь

и Клава. Игорь поступил подло, обманул его. Но он был чужой

и незнакомый человек, он не звал его к себе большими вле кущими глазами, не обещал таинственную радость, не будил

нежного восторга, не тревожил подспудного чувства любви, не

манил в светлую страну мечты, где живут только он и она. А

Клава звала, обещала, тревожила, манила и... предала.

– Пошмаляем, Степа! – позвал Волк. По дороге он еще

раз объяснил Седугину, как вести себя. – Впулишься в зем лянку, толкуй по-хорошему. Вызовешь Клавку, оттяни ее. Про

ксиву трекни. Толкуй с ней возле второго корпуса. Я пошма-ляю на чердак. Ухватываешь?

– Схватил.

– Канай! – Волк долго глядел вслед Седугину. Когда Сте пан подошел к землянке, Волк тихонько свистнул.

– Я здесь, Волк, – тихо проговорил Буров.

– Канай по-над стенкой второго корпуса. Держись за сте ну, чтоб не упасть. Дойдешь до конца – стой и не рыпайся.

Слушай толковище.

– А кто будет говорить?

– Дешевка и фраер. Он станет ее фаловать впулиться на

чердак восьмого. Если что другое трекнет, сразу рви ко мне.

– Упаду... тут ямы.

– Грабками щупай, ножками топай. Сделаешь все, миска

мяса ломится. Сгоришь – по хребту поленом. Определишь – под хор Пятницкого в шесть смычков протянем, ласточка и

петля. Канай, Буров! Ты фраер с душком.

200

– Увидят меня... Они с глазами, – захныкал Буров.

– Закнокают, начинай свое: «Дорогие дяденьки и тетень ки...» Заорет фраер на тебя – рви и не базлай.

Никто из самых близких приятелей Волка не знал, что он

ночью видит так же хорошо, как днем. Ему ничего не стоило

в темном бараке наблюдать за любым человеком. Волк видел, как Степан вошел в землянку и вскоре вышел, а немного по годя, вслед за ним, появилась Клава. Они остановились у вто рого корпуса и о чем-то долго говорили. Волк нервничал.

«Идиот! – со злобой думал он. – Дешевку сфаловать не мо жет. Мусорская душа его поганая! Завалит дело, упрячут меня

к ворам... И Буров выполз! Работай с ними! Бежит... упал. У-у-у, сукотина!»

– Сюда, – вполголоса позвал Волк Бурова. Размазывая

слезы здоровой рукой, Буров подошел к Волку. Волк вполсилы

ударил его в грудь. Буров заскулил жалобно, по-щенячьи. А

Волк, правой рукой схватив его за волосы, пригнул к земле, а левой, не торопясь и умело, бил по почкам. – Заткнись! Сде лаю! – прорычал Волк, услышав легкое повизгивание Бурова.

– Учись, дурак! Для тебя же стараюсь! – Кончив бить, Волк

назидательно сказал: – Запомнишь – поумнеешь! Привыкай

чисто работать. Это тебе не дяревня. Хозяин! Канай куда хо чешь и притырься, чтоб тебя ни один пес не надыбал.

Тихо всхлипывая, Буров ушел. Волк не спускал глаз с

Клавы и Степана. Клава замахнулась на Степана, и Волк в яро сти сжал кулаки. «Спалил дело мусорило! Нет, толкуют... К

восьмому пошли... На мази!» – обрадовался Волк и помчался

к восьмому бараку.

– Стоишь? – спросил Волк, подбегая к Чуме.

– Лежу! – сердито огрызнулся Чума. После вчерашней

попойки у него трещала голова, а похмелиться Волк не разре шил.

– Сейчас прокандехают. Клавку Малина примет, если я

не успею. Кнокай за чердаком. Если мусор рванет, дай ему

тормоз свинчаткой. Промажешь – базлай: «Когти!» И сам

отваливай. Идут. Степочка помогает Клаве. Помогай, недоде ланный, там Малина грабку ей даст. И сам пуляется. Пора и

мне. Я с другого входа.

201

НА ЧЕРДАКЕ

...Ну зачем? Зачем я написала письмо на Игоря? Степан

говорил, что он боится лезть на чердак, а сам идет вместе со

мной... Может и правду сказала Катя, что он подружился с

Волком... Воры надзирателей не любят. Вчера Степа пил с ними.

Ну и что ж, как пил... Скучно ему и выпил. А мне за что руки

ломал? Письмам поверил, а мне нет. Достану его вещи и уйду.

Видеть не хочу. Если попросит прощения, не прощу. Докажу

ему, что я не виновата и в лицо плюну. А как докажу? Кто

поверит? Рассказывать стану, Игорь обо всем узнает. Рита на

меня смотреть не захочет... И Любовь Антоновна... Он идет и

сопит только... Бугай! – Клава сердито взглянула на Степана, но в наступившей темноте она не увидела его побледневшего

лица.

...Куда я веду Клавку? Может, порвать письма и убежать в

палату? Поиздевался я над ней, ну и хватит... Измучилась она.

А я не измучился?! Пела: «Только ты, Степан, милый мальчик

мой и любовь моя беззаветная». Любовь... За пятьсот рублей.

Пусть отлупят ее. А как убьют? Не дам! Не справлюсь я с ними.