Текст книги "Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Позову на помощь... А завтра на этап. Она посмеется: «Спасибо

тебе, Степочка. Поезжай, работай». Возле параши положат...

Баландой в лицо плеснут, как Бурову. Взвою, не выдержу, от рублю себе руку – меня сюда... а она здесь встретит... Чистая, сытая... А я? Иди, Клавка, не мне одному плакать... Поплачь

и ты... Пришли... Пособлю ей залезть... Тут три скобы... как

нарочно прибили... Вчера я их не видел... Откуда они?» – удивлялся Степан, помогая Клаве вскарабкаться на чердак.

– Тут кто-то есть... – прошептала Клава, хватая за руку

Степана и крепко прижимаясь к нему.

– Не дури, Клавка, тут только мы, – успокаивал Клаву

Степан.

– А я? – раздался над самым ухом Клавы знакомый бас

Волка. – Забыли меня?

202

– Волк... – прошептала Клава, инстинктивно прячась на зад. Яркий сноп электрического света ударил ей в глаза и на

мгновение ослепил растерявшуюся девушку.

– Опусти фонарь... Глазам больно, – попросил Степан.

– Глаз не п...., проморгается. Привыкнет твоя Клавочка.

Сколько время света электрического не видела. Все костры да

коптилка. А у меня культура. Хамай культуру, Клава! – бала гурил Волк. – Садись, потолкуем. Не стесняйся, а то нахалкой

посажу.

Не понимая, что от нее хотят, Клава покорно села на пол.

Волк не выпускал из рук фонаря. Луч света скользил по лиду

девушки, мешая ей собраться с мыслями. Да и что ей было

говорить? О чем ее спросят? Волк долго молчал, ожидая, что

Клава заговорит первой, возмутится, попросит пощады, начнет

лихорадочно расспрашивать, как же с ней собираются посту пить. В такие минуты сломить человека проще, чем тогда, когда

он молчит, ждет, мучается, но не выдает своего волнения и

страха. Так и не дождавшись от Клавы ни одного слова, Волк

разочарованно вздохнул и заговорил. Речь его, то грубовато

шутливая, то мягкая и вкрадчивая, то полная угроз и недву смысленных намеков, держала в напряжении Клаву, давила

своей безжалостной жестокостью, била кнутом грядущих бед, плевала в душу страхом возможного позора, грозила погубить

в глазах тех, к кому успела привязаться, кого полюбила и от крыла тайну своего маленького девичьего сердца.

– Ты перевоспиталась, – слышала Клава слова Волка, а лицо его, спрятанное в темноте, оставалось невидимым. – Держись за меня – не пропадешь! В больнице не один Игорь

хозяин. Откроется пересылка, заживешь, как бог в Одессе.

Коблы тебя не тронут, жрать от вольного! На работу не ходи, наколки сведем сырым мясом. За это ты только одну ксивенку замандячь. На Игоря.

– Ни за что! – выкрикнула Клава.

– Не определяй голосом! Подколю. Тесак острый. Чокну тая ты, Клавка! Тебя Васек-кобел всякую муть заставил катать

на Игоря. Я – Волк, не кобел. Напишешь ксивенку, что Игорь

двоюродный брат одного мусора.

– Кого?

203

– После скажу, Клавка, когда писать будешь. Этот мусор

отмажется за тебя и ты к новому году на свободу выскочишь.

Я бы и сам такую ксивенку написал, да мордой не вышел.

Волка и за человека не кнокают.

– Обманешь, не буду.

– Я никому не свистел. Напишешь. Пришла на чердак – тут мазу не жди. Игоря и Степу ты заложила, дежурникам до

фени, о чем мы толкуем, фраера дохнут. А кто услышит, под

нары притырится. Пиши, Клава. Карандаш, бумага, свет. Как

у начальника в кабинете. Бери бумажку, она чистая, гладень кая. На такой только жиганские песни катать.

– Не возьму.

– Бесполезняк, Клава. Рыпайся – не рыпайся, а напи шешь.

– Не буду. Бейте! Убивайте!

– Кто ж тебя пальцем тронет? Мы в три смычка тебя

пропустим, а Степа покнокает. Потом в щелку тебе скорлупу

куриного яйца затолкаем и сверху четвертинку. Бутылку до станут, а скорлупа раскрошится. Больно будет, Клавочка.

– Не тронете вы меня. Я заразная, – в отчаянии про шептала Клава.

– А слезки-то кап-кап, солененькие. Люблю, когда дешев ки плачут. Мы тебя в ротик огуляем. За подбородок придер жим, чтоб не откусила, язычком пощекочешь и сглотнешь. Она

жирная. От троих примешь и наштефкаешься до блевотины.

Бесплатно.

– Степа... за что?!

– Что Степа? Он сам за ширинку держится, ждет, когда

мясом тебя жилистым накормит. Сейчас мой фортыцарь – мясо

жилистое, помнешь ты его своей грабкой нежной – хрящем

станет, губками возьмешь в ротик – костью заделается, языч ком пощекочешь – сахарной косточкой с мозгом. Весь мозг

тебе в рот выплюну, а ты, не жуя, глотай. Этот мозг полезный.

Витаминов там сколько! Вкусно, дешево, питательно, попробо вать обязательно, – не удержался от декламации Волк.

– Я...

– Стой, Степочка, и не базлай! Закатал свою Клавочку за

пять бумаг и молчи в тряпочку.

– Он проиграл меня?!

204

– Конево дело, Клава. Прошпилил! Масть не пошла че ловеку. И залудил он тебя за полкуска. Игорь почему за тебя

мазу держит? Почему он Воробьеву медсестрой сделал? Он

заставит вас травить мусоров, сук и воров. И Степочку твоего

тоже.

– Вы врете! Игорь ничего такого нам не говорил.

– А Горячему?

– Он хотел испугать его. Я в ту ночь до утра сидела в

кабинете. Игорь говорил, что суки и воры больше не приедут

в больницу, побоятся.

– Ты не держи мазу за Игоря. Хорошо поешь, а где ся дешь? Ты мне Степанову ксивенку за полкуска продала.

– Врешь! Врешь! О его письме я никому не говорила. Даже

Игорю! Рите! Любовь Антоновне! Ты украл письмо! Ты!

– Я ксивенку дюбнул? А откуда же я ваш разговор знаю?

Ты со Степаном трекала без никого. Он сказал тебе: «Я, Клавка, самому министру написал в Москву. Поговори с Игорем, он

за зону без конвоя ходит, пусть бросит письмо». Кто же, кроме

тебя, мог трекнуть о его словах? Ты заложила его, а теперь

«Степа, Степа». Он первый тебя в рыжую девятку огуляет. Она

не заразная. А из рыжей девятки в ротик, чтоб вынюхала всю

вонь. Пиши!

...Кто украл у Степана письмо? Я никому не говорила...

Откуда узнал Волк? Подслушал? Написать на Игоря Николае вича? Он держит меня, Риту, всех... Не будет его – опять вензона, коблы, воры, суки... А Лида? А Рита? Их – на глубинку...

И Любовь Антоновну... Она отдает нам все, что принесет... Она

спасла Лиду...

– Не буду писать! – Волк схватил Клаву за горло и с

изумительным проворством затолкнул в рот тряпку. Клава по пыталась выплюнуть изо рта кляп, но Волк заталкивал его

все глубже и глубже.

– Загибай ласточку, Малина! – услышала Клава голос

Волка. Ее бросили на земляной пол вниз лицом. Четыре муж ских руки схватили Клаву за ноги. – Гни сильней, чтоб пятки

до затылка достали.

Тело девушки согнули пополам. В ушах зазвенело, что-то

хрустнуло. Тысячи игл, злых, острых и беспощадных, вонзились

в мозг. Боль поднималась отовсюду, рвала и кромсала тело, и

205

каждая клетка, живая и нежная, молила о пощаде, звала на

помощь, а пятки ног уже коснулись налитого свинцовой тя жестью затылка. К горлу Клавы подкатывался крик, дикий, истошный, пронзительный, но кляп надежно гасил его, не да вал ему вырваться на волю. И оттого, что она не могла из лить в крике свою муку, боль росла и отнимала остатки разума.

Клаве казалось, что она летит вниз, и каждый миг падения

усиливал ее страдание.

– Отпускай, хребет сломаешь. – «Волк...» Изо рта Клавы

вынули кляп.

– Напишешь? – спросил Волк. «Пиши! Пиши! – кричало

истерзанное тело. – Не надо! – бунтовали сердце и разум.

– Пощади! Напиши! Дай отдохнуть, – молило тело. – Умри!

– приказывал разум. – Иначе: Васек, вензона».

– Нет... – прошептала Клава, – убейте меня.

– Кто о тебя руки пачкать будет, – презрительно про цедил Волк. – Хочешь – сама вздерни себя. На веревку! С

петлей. Намыленная. Не вздернешься – яичная скорлупка и

три косточки с мозгом. Наштефкаешься. – Волк поднял Клаву

и сунул в руки веревку. – Я тебе помогу петлю одеть. Волк – дядя добрый. – Светлый луч фонаря выхватил из темноты лицо

Степана. Клава на миг увидела его, искаженное и бледное, и

плюнула в его широко открытые немигающие глаза.

...Вот тебе, Степан... Умру... Не будет ничего... А если нет?..

Три смычка, скорлупа... – Клава ощутила во рту вкус этих

«мозговых косточек». Гадливость, ужас, стыд с такой силой

захлестнули ее, что страх перед смертью отступил.

– Не трожь Клаву!

– Не базлай, мусор! Пришибу!

– Не трожь! – повторил Степан. Пока Клаву сгибали

пополам, он молчал. Но злоба уже уступила место жалости. Он

увидел Клаву такой, какой он увидел ее впервые: робкую, за стенчивую, с нежным румянцем на лице. Он слышал ее голос, задушевный и мягкий, и снова, как и в тот день, смотрел в

глаза Клавы, доверчивые и любящие. И хотя в темном уголке

сознания еще билась мысль: она выдала, пусть помучается, но

с каждой минутой эта мысль гасла, и жалость к Клаве росла

и крепла. И вместе с жалостью разгоралась злоба к Волку. Он

ярко и отчетливо вспомнил вчерашнюю игру. Ну как он мог

206

связаться с ними? Почему не поговорил с Клавой? Зачем при вел ее на чердак? Сейчас он хотел быть где-то далеко отсюда, увести с собой Клаву, но рядом стоял Волк. И Клава... с ве ревкой в руках. Он больше никогда-никогда не увидит ее жи вой. Алеша говорил... Он мог обмануть! Ведь их ж е учили

врать! Учили! Спасу! Вырву!

– Отойди, Волк!

– Потише, мусор!

Убьют Клаву... А меня? Кто я для них?

– Получай! – крикнул Степан, но страшный удар обру шился на голову Седугина. У него подогнулись колени. Степан

поднял руки, пытаясь дотянуться до Волка, и обессиленный

рухнул на пол.

– Трекал я тебе, не бери его на чердак. Поставил бы на

атасе, – проворчал Малина, пряча свинчатку в карман. – Хорошо я успел по черепу его притырить, а то бы разбазлался

он – и полное горение.

– Степа... Встань, – заплакала Клава, нагибаясь к Се ду гину. Острая боль в пояснице. Клава ойкнула и чуть не упала

на пол.

– Болит хребет? Ножками долго не потопаешь. Мы не на

всю катушку ласточку замандячили. Еще минут десять подер жим в ласточке и до конца срока на больнице прокантуешься.

Хочешь – рви в зону, хочешь – по чердаку прокандехай. Я

тебя держать не стану. – Клава, не глядя на Волка, пошла к

выходу. Она не задумалась, почему Волк разрешает ей уйти.

Но, сделав два шага, Клава застонала и схватилась за толстую

деревянную подпорку. – Не ходится? А ты думала, я свищу.

Побазлай, легче будет. – Клава хотела крикнуть, но из горла

вырвалось бульканье и хрип. – Я умею душить. Долго голос

не дашь. А ножки тю-тю, не топают. Глотка а-а-а – не базлает.

Еще три косточки примешь, скорлупку, ласточку – и хорош.

Катай ксивоту или вздергивайся. Помысли, Клава, что лучше – бумага или веревка? – Волк протянул Клаве веревку с пет лей, в другой руке он держал карандаш и бумагу.

– Давай.

– Бумагу?

– Веревку... Он... жив?

207

– Степочка? Очухается. На, Клавунчик, веревочку. Душа

у меня нараспашку, последним поделюсь. – Клава молча взяла

дрожащими руками намыленную веревку и пошире раздвинула

петлю. – Кто же так петлю одевает? – мягко упрекнул Волк.

– Соскользнет, об пол дюбнешься и зашибешься. Дай-ка я тебе

помогу.

– Волк! – злобно прошептал Малина, хватая Волка за

руку. – Что ты делаешь?

– Отвали! Я человеку помогаю. На затылок узел не мандячь. Вредно. Долго провисишь. Больно будет, Клавочка. Узе лок ближе к подбородку, два раза дрыгнешь ножками, как

Юрку подмахивала, – и отключишься.

– Волк!

– Обожди, Клавочка, потолкую с ним. Чего тебе? – спросил Волк, когда они отошли от Клавы.

– Она не рванет? – забеспокоился Малина.

– Я слежу за ней.

– Темно, не укнокаешь.

– Я укнокаю, Малина. Ты мешаешь работать.

– Чокнулся ты. Сам говорил, что Клавку не велели делать.

– Тише базарь, услышит.

– Услышит не услышит, ты лее ее подвесишь.

– А кто тебе трекнул, что я ее подвешу?

– Ты мне черноту не лепи.

– А я и не леплю, Малина. Я лс не до конца ее подвешу.

Для этого и узел на подбородке заделываю. А так бы на затылок

его замандячил.

– А-а-а... Ты с понтом ее подвесишь... А чего базарить с

ней? Уговаривать всякую дешевку! Сами подвесим и водой

отольем.

– Ты с двадцать второго года бегаешь, вильдушник, а не

знаешь...

– Почему я не знаю!

– По х... и по кочану.

– Ты растолкуй, а не лайся.

– Если настырного вора подвесить нахалкой и отлить, он

ни за какие манатки с суками жрать не сядет. Снова ласточку, подвешивай, мути – и так раз пять...

– При чем тут воры?

208

– При том, что Клавка настырная. Подвесим ее нахалкой, очухается она и не заделает нам ксивенку. А сама повесится, обрежем веревку, она что хочешь накатает.

– Темнишь ты.

– Тут и без меня темно. Не хватало еще мне темнить. Если

фраер или вор сам себя замыслил сделать и не пройдет у него, тогда его пять человек не повесят, во второй раз в петлю его

трактором не затащишь. Побывал там – жить ему здесь охота.

Клавка духарится, мертвой себя считает, а как отольем мы

ее, залупает шарами, в паморки придет, во второй раз она

помирать забздит. Накатает все и в землянку поканает.

– А где ксивенка?

– Тут, – Волк постучал себя по лбу. – Когда буду тол ковать ей ксиву, ты с чердака спуливайся.

– Мне начальничек сказал, что работаем для хозяина. Мо жет трекнешь, о чем ксива?

– Не жди, Малина, не трекну. Кроме меня и Клавки о

ксиве никто не узнает. Подслушаешь – на воровскую загре мишь. Притыришься – я укнокаю. Пошли работать, Малина.

Клава едва стояла на ногах. Ее бил озноб. В эту минуту она

не думала ни о смерти, ни о том, как прожила свою коротень кую жизнь. Мелькнуло лицо мамы, и снова боль и страх. Но и

они ушли, оставив глубокое безразличие ко всему.

...Скорей бы кончилось... Только б не больно... Степу не

убили... Они все сделают... Мама поплачет... Отдохнуть бы... Там

ничего нет... Это совсем не страшно... За что привязать веревку?

Степа не виноват... Какое мне дело... Усну и не проснусь... Маме

ничего не напишут... Хоть бы крючок или гвоздь... Конец... Как

хорошо... Ни коблов, ни Волка, ни вензоны, ни Игоря... Я одна...

полечу... Раньше я летала во сне... Почему теперь не летаю?

Все закружится, поплывет и меня не будет... никогда. А как

долго это никогда? Тысячу лет? Миллион. Больше... Никогда – это значит никогда... А не вешаться? Они отшибут все. Буду

такая, как Катя, больная, старая... Еще хуже – заразная... Ноги

болят... и спина. Катя умная, жалела меня... она не знала... Лида, Рита... Уйти бы отсюда подальше... Мертвую не тронут, а тро нут – не больно...

– Ждешь, девочка? Жди-жди. Вешаются тоже в порядке

живой очереди. Я всем не успеваю шестерить. Тебе шестерну

209

– люкс! Спасибо на луне скажешь. Встретишь там матушку

мою, привет ей от сынка передашь. Она в тридцать третьем

загнулась. Трекни ей пару ласковых. Подставляй шейку, Клавунчик. Волосы у тебя густые. Покнокай, как хорошо петля ле жит. Становись ножками сама, учти, я тебя нахалкой не за ставляю. Захочешь снять петлю – снимай, и потолкуем. Мысли, Клава, мысли, я подкурю пока.

...Конец... или... вензона... И маме напишут... Яблоки... Ну

зачем я их взяла?! Не хлеб же ведь... Волк отошел... А если сни мут и опять мучить начнут? Зачем им? Хотели бы – сами по весили бы... Ну почему это со мной? Почему? Не дамся им! Не

дамся! – Клава пощупала узел. – На подбородке... Мучиться

буду долго... Волк обманул... А я его обману: сдвину на заты лок... Вот так... хорошо...

– Ты кнокаешь за ней, Волк?

Малина спрашивает...

– А что кнокать, пусть мыслит, – по тому, как говорил

Волк и откуда доносился его голос, Клава поняла, что Волк

стоит к ней спиной. «Ой, мамочки, страшно...» Y Клавы захва тило дыхание, а ноги ее сами, она вроде бы и не шевельнула

ими, соскользнули с чурбана, услужливо подставленного Вол ком. Последнее, что слышала Клава, был чей-то громкий крик: «Когти! Когти!» и голос Малины: «Рвем!»

Клава погрузилась в беспросветную тьму, откуда не воз вращается никто.

– Рвем! Горение! – торопил Малина Волка.

– Где месор? – растерянно спросил Волк, лихорадочно

шаря по карманам. – Забыл...

– Зачем он?

– Веревку обрезать.

– Рвем, лезут!

– А Клавка?

– Снимут.

– Узел повернула... на затылке... Чихты Клавке... Сгорели...

Не нужна она, рвем. На мусора свалим, – торопливо шептал

Волк, устремляясь вслед за Малиной к запасному выходу.

210

БУРОВ

– Поешь, Рита. Мы тебе оставили.

– Спасибо, Елена Артемьевна, не хочется.

– Y Андрея засиделась?

– Y него. И к Тимофею Егоровичу зашла.

– О чем вы с ним говорили?

– Елена Артемьевна... Ася – его дочь.

– Я так и знала, что ты не сумеешь сказать неправду.

– Я нечаянно.

– Это что ж за Ася?

– Я тебе, Катя, рассказывала о ней. Она подожгла карцер

на пересылке. Ее убили. А я... Ну не сумела, не смогла обма нуть Тимофея Егоровича. Опять я виновата.

– Не говори ерунду, Рита, – сердито перебила Елена Ар темьевна. – Тебя никто не винит.

– А у нас новость. Клавка ушла.

– Куда ушла? – Рита недоуменно посмотрела на Катю.

– Не болтай, Катя, лишнего. Клава скоро вернется. Она

вышла побеседовать со Степаном. Они раньше встречались.

– Я зазря не стану языком трепать, Елена Артемьевна.

Язык-то у меня чай не помело, не болтается. Упомните мое

слово, недаром Седугин Клаву увел. С ворами дружбу водит

– добра не жди.

– Что ты выдумываешь, Катя? Какая у них дружба? На поили они его вчера, а тебе Бог знает что померещилось, – возразила Елена Артемьевна.

– Они любятся, а вас завидки берут, – вмешалась в раз говор Лида.

– Пусть бы и любились, мне-то что, – Катя пожала пле чами.

– Что ж ты лезешь к ним? – задиристо спросила Лида.

– Балаболка ты.

– А ты дура.

211

– Ну и пущай, – беззлобно согласилась Катя. – Вам, Еле на Артемьевна, одно скажу: по-зряшному Волк крохи хлеба не

даст. Подыхать будешь – не даст. Я поболе вас в лагере, знаю

их. Неспроста Седугин увел Клаву. Кабы не лихорадило меня

нонче, уследила б за ними. Клавка дурная, тревожусь я. Мочи

нет встать.

– Когда Клаву не пускала, небось к дверям подошла, – напомнила Лида.

– Перестань сейчас же. Ты сама не понимаешь, что го воришь. Стыдно так разговаривать с больной подругой.

– Не давайте внимания ее словам, Елена Артемьевна. Лида

наскажет. Давеча я посередке встала. Крепко не хотела, чтоб

Клава уходила. Знаю, как воры с нами управляются.

– Что ж ты, Катя, сразу не сказала о своих подозрениях?

– встревожилась Елена Артемьевна.

– Нешто я молчала? Я Седугину все как есть обсказала, а вы-то тут сидели, уши вам, чай, не залепило.

– Она и вам грубит.

– Помолчи, Лида, – досадливо отмахнулась Елена Арте мьевна.

– Давно Клава ушла?

– Минут за двадцать, как тебе прийти, не боле, – в голосе

Кати звучали тревога и упрек. – Я-то понимаю, неспроста ушла

она, а вам, Елена Артемьевна, все, как дома: не будет мол

с Клавой ничего. Она с дружком Волка ушла, не на свиданку.

– Я пойду, – твердо сказала Рита.

– Куда? Клава скоро придет. Нельзя сразу впадать в па нику, – уговаривала Елена Артемьевна.

– Я хочу увидеть Тимофея Егоровича.

– Поздно, Рита. Не ходи, – предостерегла Катя.

– Клаве не поздно, а мне поздно?

– Так она ж по нужде.

– А я, Катя, по охоте.

Выйдя из землянки, Рита и сама не знала, куда и зачем она

идет. К Игорю Николаевичу нельзя: Тимофей Егорович прямо

сказал, что разговаривать при ней не станет. Искать Клаву? А

где ее вечером найдешь? В сердце прокрадывалась смутная

тревога, навеянная предостережением Кати. Рита обошла всю

зону, заглянула в палату Седугина, но ни его самого, ни Клавы

212

там не было. «Где же они? Если б разговаривали, я бы услыша ла... Стояли бы где – увидела... Вышла из землянки – было

темно, а сейчас светло... Тучи разбежались... Луна... потому и

светло...» Рита подняла лицо кверху и как зачарованная смот рела на далекие мерцающие звезды. Потом взгляд девушки

остановился на выплывшей из-за туч луне, и ей почему-то стало

жутко. Утомленная тяжелая луна нависла над головой. Она

равнодушно и медленно, почти незаметно для глаз, ползла по

зыбкой бездне холодного чужого неба. Темные пятна на ее

бледном лице, как синие мешки под веками больного, будили

тоску и тревогу. Черными впадинами глаз луна смотрела на

землю. Так смотрит мертвая дочь в глаза еще живой измучен ной матери. О ней, живой, забыла смерть. Мать завидует умер шей дочери, что она уже отмучилась, а перед ней еще долгий

путь, пустынный и бесприютный. Она молит смерть освобо дить ее от мерзости ненужного прозябания, но смерть не слы шит ее молитву. Со злобой и отвращением тащит осиротевшая

мать груз постылой жизни, не догадываясь, для чего она ро дилась, не понимая, зачем живет, не ведая, когда кончатся муки

и она уйдет в безмятежный мир вечного покоя. Забыв о зем лянке, о лагере, о Клаве, Рита думала о звездах, о печальной

луне, о небе, непонятном и темном.

– Рука моя рученька, – услышала Рита тихое всхлипы вание. «Кажется, Буров... Он... Кто его обидел?» Рита вспомни ла, как часа два назад над ним издевались у кухни. Сердце ее

заныло от щемящей жалости к калеке. Его .мучают и мучают...

Сколько еще ему терпеть?

– Буров, – негромко окликнула Рита. Тишина. Буров

притаился. – Буров!

– Кто тут? – плаксиво спросил Буров, с опаской выходя

из-за угла барака. «Запугали его... Звери! Убить их мало, прав

Андрей».

– Это я.

– Кто ты? Подайте несчастной заброшенной жене...

– Это я, Рита.

– Рита? – с недоверием спросил Буров.

– Я. Кто тебя побил?

– Никто, – испуганно и торопливо заговорил Буров. – Сам упал. Я спою вам песню...

213

– Не надо, Буров, не пой, – с болью в голосе попросила

Рита. – Не пой им больше песен! Я видела, как они облили

тебя супом. Не плачь, – Рита ласково погладила Бурова по

голове и порывисто обняла его за шею. – Не плачь. Я завтра

скажу Игорю Николаевичу. Им попадет.

– Не говорите, сестричка! Я боюсь.

– Ладно, не скажу. А ты не подходи к ним. Жалко мне

тебя... Как Павлика.

– Паву Инженера?! – в страхе спросил Буров.

– Павлик – мой брат. Его убили на фронте. Ну зачем ты

так? Руку отрубил, глаза испортил...

– Они били меня. В бараке, в изоляторе... За меня никто.

– Я за тебя заступлюсь. Только не пой им! Я много балан ды получаю. И хлебушка отломлю. Каждый день. Y Любовь

Антоновны попрошу. Не пой, Буров!

– Рита, Ритка! Что я сделал!

– Все пройдет, Буров, выздоровеешь, – утешала Рита сле пого.

– Ты и взаправду меня жалеешь?

– Руку б свою отдала, чтоб не видеть, как они с тобой у

кухни...

– Они нарочно, чтоб я боялся больше. После кухни Волк

нашел меня и велел подслушать, что станут говорить...

– Кто?

– Девчонка одна, Клавка. И Степан.

– Ты их знаешь?

– Слышал, друг дружку так называли.

– О чем они говорили?

– Скажу тебе. Ты меня... пояса л ела... Они Клавку на чер дак восьмого потащили.

– Как потащили? Кто?

– Степан. И Волк, наверно, туда побежал. Я подслушал

вчера, что они с ней на чердаке сделать хотят. Малина велел

мне в вензоне под нары схорониться и слушать, что Волк со

Степаном говорить будут. Проиграл Степан Клаву. За пятьсот

рублей.

– За что ж е ее?

– Не знаю. И я виноват. Позавчера Волк спрятал меня под

топчан.

214

– Где?

– В палате, когда Клава со Степаном говорили. Я рас сказал Волку, о чем они говорили.

– Где Клава?

– Я ж говорю тебе, на чердаке восьмого. Убили ее поди

там. Не выдай, сестричка.

– Беги к Игорю Николаевичу.

– Не пойду, забьют.

...Бежать к Игорю? Не успею... За меня все... Ася... Тимофей

Егорович. А я за кого? Боюсь их... как Буров... Нет! Нет! – Рита

побежала к восьмому корпусу. Я одна... Их там много... Ася

не побоялась... Закричать? А кто услышит? Дежурные не по могут... Сама... Все сама сделаю.

ПРОЩАЙ, КЛАВА

Чума, злой и недовольный, стоял на прежнем месте.

Переминаясь с ноги на ногу, он лениво оглядывался кругом.

Стой здесь, как сявка, а они там работают... Пацаном был, на

атасе не стоял... В пропуль лопатников не брал, сам дюбал... Не

закатал бы две бумаги, был бы теперь в законе... Говорил мне

Ротский: «Не играй по запарке, Чума. Попадешь за лишнюю

бумагу, трюманут. Сукам трудно жить». Я – щипач, вор в

законе, а шестерю им, как полуцветняк. Это фраера думают, что у воров старшие есть и младшие... Мусора даже законов

не знают... Воры все равны... Есть центровые, авторитетные.

Фраера и мусора думают, что они старшие. По закону, с лю бым из них я мог права качать. И хлебальник намылить центро вому за лишнее слово. На воле каждый для себя ворует, там

центровых нет... А кто у хозяина центровой? Люди его давно

знают по Колыме, по Игарке... Толковать законы может. Масть

ему хезает... гроши есть – вот и центровой. А грабки можно

заставить поднять и Ротского и дюхи ему отшибить, если на зовет порчаком и не докажет. Фраера кнокают, что у дяди

Коли тряпки бацильные, полуцветняки ему на цирлах шесте215

рят, воры его слушают, когда толковище идет – и за старшего

у них дядя Коля хезает... Фраера толкуют, что мы в карты их

проигрываем... Вот свист дикий! В карты тряпки фраерские

можно залудить... дешевку, если ты с ней живешь... А на фра-ерскую жизнь играть?.. Кому она нужна?! Кто ее за бумагу

катать станет? Чокнутый только, а человек не будет. Если на

воле попадешь в картишки за десять кусков на завтра, а гро шей нет, чем расплатиться, тогда и фраера сделаешь... К хо зяину попал – и в расчете. На воле проиграл – у хозяина не

платишь... За лопатчиком нахалкой в тюрягу попал: в лопатнике

десять кусков не надыбаешь... Фраеру морду набьешь – хули ганство. Хулиганов воры презирают, поленьями мутят. Какая

это мусорская душа Мурку сочинила? Фраера кричат: «Воров ская песня». А люди в законе ее поют? В Мурке дешевка речугу

толкает, а взрослые воры ее слушают и боятся. Где они закно-кали таких воров? Не знают – заткнулись бы... «Это хулиганы, злые уркаганы собирали урческий совет». Когда воры с хули ганами толковали? С суками потолкуют, с мусором, а с хули ганами... Я с мусором бегал, мне люди слова не сказали, а за

хулигана трюманули бы сразу. Кто у хозяина фраера проигры вает? Полуцветняк двинет двести горбылей, жрать охота, гор были из его выбивают, возьмет колун и фраера сделает, чтобы

в центряк уйти. Мусора спросят: «Играл?» Он им чернуху

лепит: «Проиграл я фраера и убил». Они и кричат: «Воры про игрывают в карты мужиков». Туфта самая настоящая. Мусорам

она нужна. Фраера бздят, что проиграют их, и воровскую

игрушку дежурникам закладывают. А кому они нужны?! Сук

и то не проигрывают. Бесплатно ему колун на череп и чихты.

Или пульнут доходяге бацил и горбылей, а он суку сделает.

Так и меня скоро сработают... Хорошо жить в законе... Две

бумаги, две бумаги... Как я их залудил! Волк и Малина с на чальником трекают... Он им доверяет... А мне? Похмелиться

дадут, как подлятине последней, – и хорош. Малину наряди-лом оставят, Волка – комендантом, а меня – шерстеркой в ко мендантский взвод... Шутильник в грабки и мути фраеров, пока

не обхезаются... Водяру – Волку, а горбыли – мне... Хлебальник мой начальнику не нравится! «Шелапутный ты, Чума!» Что

я им, всю жизнь на подхвате буду? Похмелиться даже не дал

Волчара... Стой на атасе, тормози мусора... Горение – я на от216

мазке, а масть пойдет – мне водяры полбанки, а Волку – ко менданта. Нет справедливости! Y сук кого начальничек закно-кает, тот и центровой. Ништяк, Волк, я тебя еще обхезаю перед

хозяином... заделаю тебе козью морду... Рвет кто-то к восьмому...

Дешевка! Лезет на чердак... Притырить ее? А на хрена! Волк

погорит – я комендантом заделаюсь. Атас подам для отмазки

– и рвану. Начальничек с Волком потолкует... – Чума зло радно улыбнулся и закричал:

– Когти! Когти! – «Меня по делу не возьмут... Вынюхивай

свое бздо, Волк, а я отвалю». – Чума пустился наутек, не зная, что случилось на чердаке и кто так безбоязненно и решительно

карабкается по скобам наверх.

Уже схватившись за костыль, вбитый вчера руками Волка

в стену восьмого корпуса, Рита услыхала сзади себя громкий

крик: «Когти! Когти!» Рита замерла. Острый страх сковал ее

тело. Кто кричит? какие когти? Предупреждают об мне... На

чердаке кто-то есть... Говорят... Слов не разберешь... «Горение»

– донеслось до слуха Риты. Убегают... А может обманывают?

Их двое... Убьют... Побежать к Игорю? Он все может. Он боль шой, сильный... его боятся... Спрыгнуть? Тут невысоко... А Кла ва? Может ее не тронут? Игорь быстро прибежит. «Узел на за тылке, Клавке чихты». Повесили... Некогда бежать... Пусть и

меня... Пусть и меня! Вот и чердак. Рита оглянулась. Темно.

Никого не видно.

– Клава! – позвала Рита. Ни звука. – Клава!

Где же она? Может, унесли ее с собой? Кто-то застонал...

Наверно она.

– Клава!

И снова стон, болезненный и негромкий. Рита наощупь по шла по чердаку. Лунный свет не заглядывал в его темные за коулки. Она споткнулась об кого-то и, присев рядом с неиз вестным, потрогала его руками. Дышит... Мужчина... Почему ж

они говорили о Клаве? Ой, что это? Фонарик! Как у Игоря Ни колаевича. Нажмешь, он загорится. Где нажать? Здесь, ка жется? Рита большим пальцем прижала кнопку фонаря. Свет

вспыхнул и тут ж е погас, но Рита успела узнать Степана. Седугин... Где ж е Клава? Почему потух фонарь. А-а-а... Его надо

нажимать все время. Рита судорожно сжимала и разжимала

пальцы. Сноп света вырвал из темноты опрокинутый кем-то

217

чурбан и ноги. Ступни повешенной не доставали до пола больше

чем на полметра. Знакомое Клавино платье... И лицо... поси невшее, неподвижное, мертвое...

– Клава-а-а! – Рите казалось, будто она кричит так гром ко, что ее услышат даже в зоне, но из перехваченного ужасом

и отчаянием горла вырвался стон и замер. Рита обхватила Кла

вины ноги и с силой, которая еще ни разу не просыпалась в

ней, подняла Клаву над собой. Фонарь упал на землю, да и

сейчас он был не нужен. Ножик бы... перерезать веревку...

– Степан! Помоги! – теперь голос Риты прозвучал пронзи тельно и громко. – Степан! Ножик! Клава... – изнемогая и за дыхаясь, Рита не выпускала из рук тело повешенной. Поднять

тело за ноги и держать его над собой – на это навряд ли хва тит сил далее у здорового крепкого мужчины. Руки Риты зако стенели.

– Степан! – ни на что не надеясь, еще раз крикнула Рита.

– Клавка! – «Степан... очнулся...»

– Да помоги же!

– Держи ее... держи ее... Я сейчас...

– Тут чурбан, – подсказала Рита. – Поставь на попа...

Петлю... Петлю снимай!

– Ножик бы, – прохрипел Степан. – Туго затянута...

зубами перегрызу. Выше... Чуток выше подними... Спускай...

Снял петлю... Посмотреть бы... Жива может? К свету понесем.

Рита притронулась к холодным щекам Клавы и задрожала

всем телом. К Любовь Антоновне! Она спасет! Она...

– Постереги ее, – выдохнула Рита и побежала к выходу.

– Ты куда? – крикнул Степан, но Рита ему не ответила.

Скорей! Скорей! Лишь бы успеть... Сказать им... Где они?

Наверно у себя... Разговаривают... Клава... Кто же тебя? Сте пан? Нет... Его самого кто-то ударил. Клавочка! Ты жива? Жи ва? – Рита ворвалась в кабинет Игоря Николаевича. Не за метив Тимофея Егоровича, он шел ей навстречу, она подбе жала к Любови Антоновне. На нее сердито крикнул Игорь Ни колаевич, но она, не расслышав и не поняв его слов, только

и сумела сказать одно имя: «Клава». К ней подошла Любовь

Антоновна, спросила ее, но слова доктора утонули в глубине