Текст книги "Я увожу к отверженным селениям том 2 Земля обетованная"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Увидят, – простонала Дина.

– Отвернутся. Мы одеялом прикроемся. Я тоже не люблю

напоказуху.

– Покандехали, Чума, – позвал Волк.

– Обожди, покнокаю, как она ножками задрыгает, – хихикнул Чума.

– Сеансу набираешься? – ехидно спросил Волк. – Бабу

вышпилить себе не можешь? Нахалкой любую бери.

– Да я... да мне, – заартачился Чума.

– Отваливаем, не будем мешать человеку.

ВСТРЕЧА С ДРУГОМ

Что делать? – раздумывал Степан, бесцельно шагая взад

и вперед между третьим и восьмым корпусом. – Привести

Клаву сюда? Ни за что! Но это она донесла про письмо. Никто

не слышал нашего разговора. Вызвать ее и сказать все начи стоту? Она испугается, отопрется... Может, они заставили ее?

А как? За Клаву заступается Игорь... она их не боится. Пойти

к Игорю? А что я ему скажу? Клавкино письмо у меня... А

может у Волка еще что-нибудь есть... Капитан и то не донес

на меня, когда я вступился за попадью... Зачем я это сделал?

Отец всегда говорил: «Не бойся, сынок, правды. Увидишь, оби жают кого, – помоги!» Помог я ей... срок получил... воры

избили... суки чуть не убили... Думал и правда, что Клавка

задаром сидит, пожалел ее... понравилась... Душу выложил...

Она за пятьсот рублей душу мою продала... Игорь обещал еще

месяц меня продержать и на сельхозкомандировку отправить, а сам на штрафняк подсунул... Все контрики ненавидят нас...

А Клавка? Она теперь с фашистами вместе, за них держится...

«До конца тебя любить буду, Степа. Вылечусь. По амнистии

выйдем оба, заживем. Забудем все. Я никого не любила. Не

встречалась ни с кем». А может, она не притворялась? Волк сам

171

стащил письмо. А подслушал тоже Волк? Дверь была закры та... Мы говорили тихо... На Игоря тоже Волк написал? По черк подделали? Да? Он не аферюга. Волку в жизни такого

письма не написать. Скажу начистоту Клавке, она к Игорю

побежит.

– Чего выхаживаешь, Степа? – раздался над ухом Седу-гииа знакомый голос.

– Алеша! Откуда ты?

– С новым пополнением вчера пригнали.

– Тебе уже три лычки присобачили. Сержант! – отме тил Седугин, с завистью осматривая подтянутого стройного

друга.

– Что эти лычки... – отмахнулся Алексей. – На граждан ке толку от них... А ты влип на всю катушку... жалко. Пом нишь, как в Красноярске в самоволку бегали? Житуха там

была, не то что тут. Здесь медведь сдохнет с тоски. Зимой хо лод, летом – комары, и бабы заразные.

– На сверхсрочном оставаться не думаешь?

– Что я, с приветиком? Лишнего дня не прослужу. Вес ной дембель, на гражданку уйду. Надоело.

– Тебе дембель, а мне... – грустно вздохнул Седугин.

– Об амнистии болтают, – утешил его Алексей. – Ты

заразиться не боишься?

– От кого? – Степан почувствовал, что краснеет.

– Слышал я от ребят, что ты с одной Клавкой из вензоны

спутался. Может, свистят они? – Степан опустил глаза. – Твое дело, скрывай. Только дует она на тебя. Начальник

больницы сегодня при мне с капитаном говорил, что Клавка

Русакова сексотом у них. Майор пронюхал, что ты письмишко

в Москву написал. Твоя Клавка стащила его и кому-то про дала. Кому – не знаю, за сколько – тоже не знаю. Ищут...

– Клава сексот?

– Это без булды. Главному лепиле на бытовиков доносит, майору – на фашистов.

– Откуда ты знаешь?

– Говорю же тебе, что подслушал разговор майора с ка питаном. Они меня не заметили, втихоря объяснились. Смотри, Степа, не протрепись. А то и меня сюда толкнут.

– Будь спок, Алеша, как другу обещаю.

172

– Пока. Я пойду, а то надыбают, что мы толкуем. При шьют и мне дело.

Правда... Волк не врал... он не пожалеет... Ладно, я уйду

на этап... А ты, Клава, поговоришь с Волком... А если она не

пойдет на чердак? Скажу, что матери напишу о вензоне... нас

учили, как запугивать зеков... Покажу ей письмо на Игоря...

Она у меня поплачет... А если они ее убют? – Седугина ду шила злоба. Но и в эту минуту он видел Клавино лицо, как

жестоко расправляются воры с теми, кто встал у них на до роге, кто угрожает им.

Никто ее не убьет... – успокоил себя Седугин. – Отлупят

и все... Меня тоже лупили... Я ей все выскажу... по щекам от хлещу, нос расквашу... Отец никогда не бил маму... Говорил: последний человек, кто бьет женщину... Последний человек!

Заступаться за них надо... А если они доносят на тебя? пусть бы

кто другая донесла. Но Клавка... Что я ей сделал плохого?

Игоря били конвоиры, когда он не был главврачом... Злится

он на нас за контриков... Я не бил никого. Ребят уговаривал, кто не пиратничал... Мне говорили: «На свою голову мазу за

зеков держишь. Попадешь к ним, живого не выпустят». Я ду мал, что врут... Если бы Алеша не сказал, я бы не поверил...

Он врать не станет. Какая ему польза...

– Мыслюгу толкаешь, где бы грошей достать? – Седугин

не удивился внезапному появлению Волка. Он знал умение

Волка появляться в самых неожиданных местах, там, где его

совсем не ждали, и так же стремительно и незаметно исче зать, словно это и не он несколько секунд назад разговаривал

с тобой.

– Мне теперь не нужны гроши.

– Достал? Молоток, Степа!

– Не лепи дурочку, Волк! Мне гроши взять негде.

– Фуфло двинешь? Двигай, Степа, только помни...

– Не пугай. Завтра Клавку приведу на чердак и в расчете.

– Давно бы так. За это надо похмелиться.

– Не хочу я с тобой пить.

– Брось, Степа! По сто грамм спирту дюбнем и разбе жимся, зад об зад и кто дальше. Чума мясо притаранит. Пой дем к придуркам. Y них нас не надыбают.

173

– А когда вы с Клавкой потолкуете, меня все равно на

этап отправят? Игорь...

– Что Игорь? Он без начальника больницы ни шагу. Тут

скоро вторая пересылка открывается. Придурки со всего ла геря кантоваться будут. Малину нарядчиком назначили. Лепил

близко к себе не подпустим. На этап уйдем и там тебя при дурком сделаем.

– Ты обещаешь?

– Дурко ты. Нам, сукам, людишки нужны. Мусора уви дят, что перелицевался ты, мазу за них держишь, пересуд

устроют, лет десять скостят тебе. А там амнистия.

– О ней только говорят.

– В этом году была амнистия за победу? Была! В сорок

седьмом за тридцатилетие сделают... Выскочишь ты!

Будет не будет – увидим. Напьюсь... забудусь. А что мне

суки сделают? Я им нужен... не тронут...

ЗАСТОЛЬНАЯ БЕСЕДА

Седугин и Волк вошли в небольшую чистенькую комнату.

Три топчана, стол, накрытый цветной скатертью с бахромой, фанерные тумбочки и пять табуреток. На одном из топчанов

лежал Женька каптер, два других, застланных серыми одея лами, были свободны. Женька, увидев их, поднялся.

– Давно не заходили ко мне, – любезно приветствовал

Женька Волка. Он дружелюбно пожал потную ладонь Волка и

сделал вид, что не заметил протянутой руки Степана.

– Поздоровайся с человеком! – приказал Волк. Женька

засуетился.

– Садись, милый друг. Как звать-величать-то тебя?

– Степан.

– Люблю я хороших людей, – разливался соловьем кап тер, подвигая табуретку к столу. – Душой болею о прият ном обществе.

– Притопает и общество, – пообещал Волк, извлекая из-за пазухи грелку.

174

– Самогонка? – оживленно осведомился Женька.

– Где спирту возьмешь? Игорь ни грамма не пуляет. Са могонку бесконвойники таранят и то хорош.

– А вот и Чума пожаловал. И Малина, – обрадовался

каптер. Чума обеими руками держал большую алюминиевую

миску, накрытую сверху тарелкой.

– Жгется, – проворчал Чума, ставя миску на стол. – Мясцо. Горячее. – Малина развернул небольшой сверток и

молча положил на стол истекающую жиром нежнорозовую

горбушу, пять соленых огурцов, ядреных и крепких, и круп ную головку чеснока. Помедлив немного, он порылся в карма нах и не торопясь достал поллитровую бутылку. Узкое гор лышко заветной посуды, запечатанное белым сургучом, оча ровало всю компанию.

– Вот это Малина! – восхищенно ахнул Чума. – Спирт!

С белой головкой! Где взял?

– Уметь надо, – Малина снисходительно похлопал по

плечу Чуму, покровительственно усмехнулся и небрежно раз валился на топчане.

– Прошу к столу! – угодливо пригласил Женька, ловко

раскупоривая бутылку.

– Дай Бог, не последний! – провозгласил Малина, под нимая стакан.

– Не разбавлен? – с опаской спросил Седугин.

– Чистый! Девяносто шесть градусов! – гордо ответил

Малина.

– Чем загрызть?

– Водичкой, Степа, запьешь, а потом зажрешь. Не ды ши, пока пьешь. И сразу, как кончишь, выдохнешь. Вот так!

Хо! – громко выдохнул Волк.

Вдохнув в себя воздух, Волк залпом опрокинул спирт в

широко открытую белозубую пасть. Чума почти не притраги вался к закуске. Он торопливо обнюхивал корочку и, трясущи мися руками плеснув в стакан мутную самогонку, с наслажде нием цедил ее сквозь плотно сжатые зубы. Волк ел много и

жадно, с тревогой заглядывая в пустеющую миску. Малина

прихлебывал маленькими глотками и разборчиво, с видом за правского гурмана, выискав самый сочный кусок мяса, тща тельно осматривал его со всех сторон и только после этого

175

степенно отправлял в рот. Женька, угодливо хихикая и утвер дительно кивая головой, словно соглашаясь с невидимым собе седником, хватал толстыми волосатыми пальцами куски рыбы

и, довольно урча, впивался в розовую мякоть, с удовольствием

рвал ее острыми мелкими зубами. Степан, не глядя, брал в руки

стакан, выпивал до дна и молча ставил его на место, злобно

отстраняя от себя еду. Чем больше он пил, тем сильней бушевал

в нем гнев. Хотелось вцепиться зубами в потное горло Волка

и грызть, грызть его! Ведь он ничего не знал о Клаве до сегод няшнего дня. Если бы не Волк, так, возможно, не узнал бы и

до конца. Он не забывал о ней. Обида и горечь, боль и гнев, подогретые спиртом, кипели с удвоенной яростью и силой, опустошали душу, выжигали все доброе и светлое. И только

ненависть, как сорная трава, что не боится ни суховея, ни па лящих лучей солнца, ненависть, напоенная желчью растоптан ной, издыхающей души, распускалась ядовитым цветком, рани ла сердце колючими стеблями, обволакивала мозг черным ту маном тяжелых воспоминаний. Он видел Клаву, простую и до верчивую, а ненависть показывала ему другую Клаву, продаж ную, хитрую, жестокую.

– Люблю повеселиться, особенно пожрать, – проворчал

Волк, захватывая пятерней последний ломоть мяса.

– Люблю я потрудиться, особенно поспать, – подхватил

Чума, ударив стаканом по столу.

– Посуду разобьешь, – Женька предусмотрительно ото двинул стакан.

– Что нам посуда! – расхрабрился Чума, осоловело взгля нув на каптера. – Гуляй по бучету! Вовочка Чума за все пла тит!

– Цыц, моя радость! – шутливо прикрикнул Малина. – Хорошая девка мне сегодня обломилась! Вкусная! За такую

пол куска не жалко. Не знал бы, что с Камбалой жила, за

целину бы принял. Пушок там у нее! Щелочка узенькая у нее, как мышиный глаз.

– Плакала она? – спросил Волк.

– Как обычно. Все голощелки воют. Спой, Волк!

– »Заболеешь, братишка, цингою и осыплются зубки твои, а в больницу тебя не положат, потому что больницы полны», —

176

низким голосом тянул Волк. Он смотрел поверх голов своих

слушателей. В его налитых кровью глазах застыли тоска, разо чарование и страх.

– Надоело, – отмахнулся Малина. – Цингу хватают

фраера, а не мы. Воровать уметь надо.

– Есть и фраера по с кушем нас у хозяина живут.

– Правильно, Чума, есть такие фраера. Женечка – фраер, а придурок, каптер, горбыли в его грабках. За что тебе, Ж е нечка, чалку накинули?

– За взятку, – охотно пояснил Женька. – Что я? Каптер.

Y меня силенок не хватает повыше подняться. Вот мой бывший

начальник – это да! Пятнадцать лет брал, ни разу не погорел.

Он всех купил, от прокурора и выше. Поймают со взяткой, вроде бы тюрьмы не миновать, звонок сверху – и свобода.

– Что ж он тебя от хозяина не вырвет?

– Он попался в прошлом году. Не поделился с самым

верхом. Только он и в лагере получше любого вольного живет.

Ходит без конвоя, на пассажирских поездах в купе разъезжает.

В неделю два костюма меняет. Три бабы у него вольных. Кур

жареных лопает. Мандарины у него всегда свежие, из Грузии

привозят. Он на водку смотреть не хочет, коньяк пьет. Живет, не то что мы. Гроши везде гроши. За них он и хозяина купил.

А я хоть пропадай!

– Тебе тоже дачки ломятся дай Боже. Без лапы фраеру-придурку не прохонже. Не пульнешь начальнику, на общие

работы загремишь.

– Какие у меня гроши, Малина? Слезы! Сирота я! – Жень ка скромно потупился. Краешки губ плаксиво опустились вниз.

Лицо его, унылое и постное, выражало такую жалость к себе, бедному и обиженному, что Малина весело расхохотался.

– Начальники не то что мы хапают, – вдоволь насмеяв шись, заговорил Малина. – Умеют! Они на скачок не пойдут.

Вагонами воруют.

– Мы тоже умеем! – хвастливо перебил Чухма. – Я – щипачишка, а со мной мусор бегал. Я на отмазку его брал.

Насуну лопатник и на бздюм с ним гроши делим. Погорю я, он сразу к потерпевшему: «Кто украл? Он?» – спрашивает

мусор и на меня показывает. Запишет фамилию потерпевшего,

177

где живет, работает и базлает: «Разберемся, гражданин! На кажем вора по всей строгости закона. Вас, гражданин, я не

задерживаю. Идите по своим делам. А ты, ворюга, – это он

мне, – следуй за мной». Отведет в сторону и толкует: «Сле дующий лопатник целиком отдашь, за то что сгорел». Другую

покупку сделаю и мусору целиком отдаю. Зато как прокнокает

он, я лопатник прикуплю, гроши отжухаю, а мусору пустую

лопату напоказуху. «Локш схамал, – говорю, – ни тебе, ни

мне».

– Мусора – те же воры, только не честные, – перебил

Малина Чуму. – Рядовой мусор мало имеет, меньше, чем

скокорь или вильдушник. Их и фраера презирают и воры. На чальники – вот это да! Они и с нас берут, и с мусоров рядо вых, и с растратчиков разных.

– И хорошо, что берут. Не брали бы, нам никому бы

житья не было.

– Ты прав, Волк. Мы по мелочишке берем. Сработал я

вильду, за полцены барыгам спустил, а половину из того, что

осталось, ментам отдал. По л год а погужуюсь и по новой холку

подставляю. Я с двадцать второго бегаю. Знаю всю эту подлую

кодлу, от щипача до генерала мусорского. Отечественники не

хотят колоться, что в войну от голода в воровскую жизнь пошли.

А я не притыриваюсь, прямиком говорю – от голода воровать

начал. В двадцать втором в детдоме плохо кормили, сбежал я, беспризорничал, сявчал хлеб у булочных, но сперва не воро вал. Потом прихватили меня и в Балашовку заперли. Там

главный воспет – вот мужик так мужик был. Сам пацана паль цем не тронет, покнокает на тебя, если ты трекнешь ему что

против шерсти, нахмурится и уйдет. А ночью держись. Акти висты одеялами накроют и деревянными молотками по ребрам

метелят, пока не обхезаешься. Наутро начальник приходит, зырит на тебя, вроде первый раз видит. «Кто бил?» – спра шивает. Скажешь, что активисты, а они кричат, что всю ночь

дохли и ничего не знают. Активистам бацилу, нам водичку. На зовет пацан фамилию активистов, тех, кто бил, старший воспет

говорит: «Хорошо, проверим». На другую ночь тому пацану

до конца все бебехи отшибут. А утром воспет выстроит всех

и заявляет: «Такой-то, – называет фамилию пацана, который

пожаловался, – оклеветал активистов, он заявил, будто ак178

тивисты избили его. Я тщательно проверил его заявление, опро сил других воспитанников, и все подтвердили, что активисты

в эту ночь никуда не уходили». Меня самого так подлупили, что в больницу попал. Подлечился, рванул оттуда и... куда

пойдешь, кому что скажешь? Побежал ночевать на кирпичный

завод. Попутали, как беспризорника, я все еще не воровал, и хотели снова в Балашовку толкнуть. Я со страху обхезался

и нахалкой на себя лопатник взял. А с тридцать первого в люди

вышел, по вильдам работаю. Вильда по с кушем скачков. В

хавире один угол возьмешь, и то тряпье не центровое, у рабо тяг тряпки вшивые, барыга от них нос ворочает. К промтовар ной вильде машину подгоню – и гуляю полгода. Мутили меня, пока не воровал, и кулаками, и молотками, и палками. Теперь

я фраеров шутильником метелю от души. Они у меня еще не

одну ласточку сбацают. Вниз головой вешаю. Бацать цыганочку

заставляю. Пусть знают про подлые души! Шутильник – палка

толстая! По хребту пройдет, завоют, – Малина заскрежетал

зубами и грязно выругался.

– Вешать фраеров! Вешать! – яростно зарычал Волк, грохнув кулаком по столу. – Y меня матушка в тридцать тре тьем с голоду в селе умерла. Никто ей поштевкать не дал. В

городе сявчить хлеб не хотел, украл, до сих пор грудь болит.

В мусорскую привели, на меня мусора хуже кнокали, чем мы

на фраеров. А кто такой мусор? Фраер тот же, только работать

не любит, как и мы. А похмеляться три раза в день согласен.

Грошей ментам мало платят, все они там лапошники. Теперь

меня воры могут сделать, и хозяин, и фраера. Сука я. Но пока

сделают, я не одного из них на три метра в землю упрячу.

– Дохнешь, Степа? – громко спросил Чума. Седугин хо тел поднять отяжелевшую голову, сказать, что он все слышит, но сознание изменило ему. С заплетающегося языка срывалось

невнятное мычание, расслабленное тело не подчинялось одур маненной воле. И только одна мысль, мысль о Клаве, не по кидала его, будила гнев, звала встать, найти ее и расплатиться

за все пережитое.

– Клавка... Искромсаю, – выдохнул Седугин, пытаясь

приподнять голову.

– Дошел мусор! Не умеет пить. Выканай, Женя, на минуту

из хаты.

179

– Хорошо, Волк. Я и сам хотел свежим воздухом поды шать.

– Не подслушает? – подозрительно спросил Малина, когда за Женькой закрылась дверь.

– Забздит, – заверил Волк.

– Потолкуем о завтрашнем деле?

– Y тебя, Малина, какая мыслюга?

– Клавку вызовет Седугин. В случае горения все шары

покатятся на него. Делать ее ни за какие гроши нельзя. Она

пойдет в свидетели. Нарахаем ее, подлупим, заставим ксивенку

написать и ксиву пульнем начальнику. Что дальше – у нас

голова не болит. Фонарик есть, карандаш и бумага тоже.

– Почему на чердак восьмого?

– Там есть другой выход. В случае чего – рванем, мусора

стукнем и оставим рядом с Клавкой. С Игорем за Горячего

расчет сделаем. Игорь – мужик настырный, в медицине воло-кет. Пока он тут, любому из нас укольчик замандячит – и

бессрочная актировка. Игорь не забздит, душку у него хватит.

Шугнут его из больницы, погужуемся до блевотины. Нам всем

троим по пол года канта на больнице ломится. Уйдем на лю бую командировку после Игоря, мусора за нас мазу будут дер жать.

– А когда Игоря выгонят, хозяин нас не кинет?

– Будь спок, Волк, пальцем не тронет. Для самого хозяина

работаем, – Малина поднял палец вверх. – Это тебе не на чальник больницы.

– Для него?! – задохнулся от волнения Волк.

– Точняк! Завтра дашь мусору планчику подкурить. Пла новой он на стену полезет. Мы все сделаем чисто, – Малина

дружески похлопал по плечу Волка. – Зови Женьку. Отвали ваем до завтра.

180

ЗОТОВ И ОСОКИН

– Как устроились на новом месте?

– Все в порядке, товарищ полковник, – угодливо подви гая полковнику стул, бодро отчеканил начальник четвертой

больницы.

– Семью еще не привезли?

– Никак нет. Не успел. Извините, товарищ полковник, по-холостяцки живу. Принять вас, как положено, не имею воз можности.

– Я человек простой. Зачем мне эти приемы, – скромно

возразил полковник.

– Была бы жена, угостил бы вас...

– Нет уж, увольте меня от угощений, – энергично за протестовал полковник. – Мой уважаемый предшественник

полковник Гвоздевский сгорел... на работе.

– Какой человек был! – горестно вздохнул майор. – Об разованный, душевный, строгий, справедливый, обходитель ный... Как дело свое хорошо знал! Речи какие говорил! Слу шаешь – как газету читаешь. Бандиты плакали, когда он го ворил. Правду народу нес. Настоящий чекист был! Я чуть не

расплакался на его похоронах... И такого человека не стало...

– Начальник сорок первой тоже чуть не расплакался, – в голосе полковника прозвучала легкая насмешка. – Он перед

смертью угощал Гвоздевского... грибками. Печальный случай...

Вредная штука грибы... Только теперь узнали, что начальник

сорок первой племянник Гвоздевскому. Семейственность... А

вот чья – не упомню.

– Y многих жен братья есть, – уклончиво ответил майор.

– A-а! Вспомнил! Болтают, что она сестра начальнику

сорок первой. Врут, наверно, от безделья, – полковник рав нодушно и скучающе посмотрел на майора, протяжно зевнул

и сладко потянулся.

– Не врут, – угрюмо подтвердил майор.

181

– Оказывается, и сплетники иногда правду говорят. Пол ковник Гвоздевский, кажется, заезжал и к вам, майор Зотов?

Ведь вы перед его смертью были начальником шестьсот тре тьей. Так, если я не ошибаюсь?

– Так точно, товарищ полковник!

– Вы поправляйте меня, майор, не стесняйтесь. Критика

снизу – вещь полезная. Вы видели Гвоздевского за день до бо лезни. Позднее вас он успел побывать на семьсот семнадцатой

у капитана Лютикова.

– А где теперь Лютиков?

– В другой лагерь его перевели. Помнится, вы недолго

рядом работали. Вы на семьсот десятой, Лютиков – на семьсот

семнадцатой. Зимой с вашего лагпункта убежал один заклю ченный. Он убил охотника и его беременную жену. Какое звер ство! Потом на ваш лагпункт перевели надзирателя Малявина.

Высокий такой, сильный парень. Брови густые, черные, на висшие. Глаза зеленые, навыкате, нос пуговкой, рот малень кий, кулаки огромные. Мизинец на левой руке искривлен. Зубы

желтые, редкие, губы слюнявые, лоб покатый, на правой щеке

красненькое пятнышко от ожога.

– Вы точно обрисовали его, – удивился майор. – Только

я его не помню. Забыл. Надзирателей много было...

– Ай-ай-ай! Как нехорошо забывать сослуживцев! Вни мание к человеку, забота о нем – прежде всего. Я дал точный

словесный портрет Малявина. Или я разучился? Старею, все

может быть. Только одно странно: вы сказали, что я точно

описал Малявина, того самого Малявина, которого вы забыли.

Неувязочка получается... хе-хе-хе... Забыли своего солдата. А

Малявин вас помнит.

– Как... помнит?

– Я с ним недавно беседовал. Он мне передал одно свое

сочиненьице. Любопытная история. Оговорил себя Малявин.

Пишет, что охотника, его жену и заключенного убил он сам.

При этом указывает, что будто Лютиков принудил его к этому

тройному убийству, а вы заранее знали о побеге заключенного

и преднамеренно допустили этот побег.

– С какою целью? – спросил майор, в изнеможении опус каясь на стул.

182

– Якобы Лютиков объяснил Малявину, что этот побег

санкционирован свыше. Для того, чтоб убить охотника, его

жену, а вину взвалить на политических и тем самым обозлить

местное население против врагов народа. Надо ж е такое при думать!

– Кто ему поверит! – закричал майор и, забыв о носо вом платке, высморкался на пол.

– Некультурно, товарищ майор, сморкаться без помощи

носового платка, – мягко пожурил полковник. – Я тоже по лагаю, что ему никто не поверит. Но есть неустойчивые това рищи, готовые уверовать в любую выдумку.

– Он сумасшедший, ваш Малявин!

– Это уже доказано. Малявин в состоянии невменяемости

выпрыгнул из вагона поезда, который шел со скоростью сорока

километров в час. К сожалению, выпрыгнул неудачно.

– Зарезало его? – с облегчением вздохнул майор.

– Живой. Многочисленные переломы и бред в результате

травмы черепа.

– И что же он говорит в бреду?

– Уверяет, будто его выкинули из тамбура неизвестные

злоумышленники. Говорит, что за ним охотятся за то, что он

якобы сказал какую-то правду.

– Где он?

– Пока лечат в хирургическом отделении, а потом отпра вим в психбольницу. На произвол судьбы не бросим. О каждом

человеке беспокоимся. Редеют наши ряды... Лучшие товарищи

уходят! Закаленные, преданные, смелые! Гвоздевский ушел...

Вот о ком можно повторить великие слова: «Вся его жизнь

была горением». Малявин, он, конечно, не имеет и сотой доли

заслуг Гвоздевского, но в будущем из него бы вырос ценный

работник. Заболел. Серьезно заболел. Навряд ли выздоровеет.

Седугин неплохой был солдат и... поднял оружие на товари щей. Опозорил себя, отца, мать. Враг не дремлет. Даже в наши

ряды проникает ядовитая пропаганда. Седугин у вас?

– Здесь он, товарищ полковник.

– Долго его держат в больнице.

– Я бы давно выписал, но главврач...

– Пока не трогайте Седугина. А вот о главвраче следует

подумать. С ним связаны странные, я бы сказал необъясни183

мые... явления. Майора Погорелова, от которого вы приняли

больницу, по жалобе главврача перевели работать в глубинку.

Теперь он начальник семьсот семнадцатой вместо капитана Лю тикова. Прекрасный человек майор Погорелов! И такая неожи данная немилость. Против вашего назначения начальником

больницы протестовали в управлении. И кто же, как бы вы

думали?

– Не могу догадаться, товарищ полковник.

– Он... Сам! – последние слова полковника прозвучали

для майора Зотова оглушительно громко, хотя они были ска заны вполголоса и как будто невзначай. Эти два слова обру шились на его голову, как кирпич, брошенный с высоты опыт ной рукой и угодивший точно в темя ничего не подозревав шего прохожего. Полковник откинулся на спинку стула. Он

исподтишка любовался побагровевшим лицом майора, сколь знул взглядом по его отвисшему подбородку, любезно и бла гожелательно изучал его тонкие выщипанные брови, с удо вольствием прислушался к порывистому дыханию и много значительно кашлянул. – Придите в себя, майор. Все в нашем

мире временно, – голос полковника звучал вкрадчиво и друже любно. – Сколько людей самых высокопоставленных потеряли

голову. Каменев, Пятаков, Тухачевский, Якир, Коссиор... Имен

таких великое множество. Нам, простым людям, их не пере считать. Но может случиться, что потеряет голову еще кто-либо, из тех, кого мы с вами хорошо знаем. Был начальник

управления

лагеря и нет начальника управления. Закон

борьбы.

– Почему же назначили меня, если он был против?

Полковник понял, что Зотов не слышал его рассужде ний о потерянных головах и не понял прозрачного намека.

Охваченный страхом, майор пытался разрешить одну единст венную загадку: чем и когда он вызвал неудовольствие все могущего шефа.

– Вас хотели перевести на работу в управление, еще при

жизни Гвоздевского. Полковник весьма энергично хлопотал о

вас, майор Зотов. Но хозяин сказал свое категорическое нет.

Нынешний перевод в больницу тоже не обошелся без неко торых осложнений. Хозяин категорически запротестовал против

вашей кандидатуры, но тут произошла случайность, очень

184

приятная для вас: хозяина вызвали в главное управление ла герей, пока он отсутствовал, его заместитель и я подписали ваше

назначение. Вернувшись, хозяин устроил нам небольшую взбуч ку, но сделанное – сделано. Пока нет никаких оснований пе реводить вас в другой лагпункт. Пока...

– Но за что ж он меня? За что? Служу честно, зекам по тачки не даю. Приказы выполняю неукоснительно.

– Может быть поэтому он вас и не любит.

– Вы... думаете?

– Я ничего не думаю и не советую думать вам, майор.

За нас с вами есть кому думать. Я просто высказываю раз личные догадки. В мои годы не вредно пофантазировать. Мне

пришла в голову сумасбродная и, заметьте, необоснованная

идейка. Y хозяина с полковником Гвоздевским были некоторые

разногласия. Злые языки поговаривали, что якобы Гвоздевский

обманывал шефа, не отдавал ему полностью побочных дохо дов. На этой почве они принципиально разошлись. Это, разу меется, наглая выдумка. Кристаллическая честность Гвоздевского – вне всякого сомнения. Но чего только не сочинят вра жеские элементы, чтобы опорочить безупречных людей. Дого варивались даже до того, что будто у хозяина была любовница, а полковник Гвоздевский поспешил уведомить об этом супругу

хозяина. В результате у них возникли дополнительные разно гласия во взглядах на жизнь и работу. Возможно, хозяин, имея

предвзятое мнение о Гвоздевском, какую-то долю своей анти патии к нему перенес на вас.

– При чем же тут я?

– Вы – супруг его племянницы и в какой-то степени род ственник Гвоздевскому, а хозяин... – полковник пожевал гу бами, – имеет весьма своеобразные взгляды на родственников

тех сослуживцев, которые имели несчастье не совсем угодить

ему.

– Тогда мне лучше подать рапорт о переводе.

– Об этом мы поговорим попозже. Не кажется ли вам, как бы поточнее выразиться, что трудно объяснить, почему

главврачу предоставлены такие привилегии? Заключенный ссо рится с майором и в результате пострадал майор. Если кувшин

падает на камень – горе кувшину, если камень падает на кув шин – горе кувшину. Кто же кувшин, а кто камень? По логике

185

– камень майор, а получается наоборот. Сложно и непонятно.

Главврачу отпускают излишне много спирту, медикаментов, по суды и различные продукты питания. Больным выдают про стыни, посуду, вплоть до тарелок и ложек, и даже тратят на них

дорогостоящие медикаменты. И все это делается по личной

просьбе главврача. Шеф во всем идет ему навстречу, вплоть

до увеличения количества коек в каторжных корпусах. Я бы

ничего не имел против, если бы здесь лечили заключенных, вставших на путь исправления и активной помощи лагерной

администрации: нарядчиков, воспитателей, комендантов и про чее. Но от этих нужных и полезных людей главврач избавляется

под разными предлогами. Он обвиняет их в бандитизме, в по кушении на убийства, а явным и скрытым врагам народа со здает санаторные условия и берет их под свое покровительство.

Главврач не чуждается кулачной расправы с некоторыми за ключенными, зарекомендовавшими себя с лучшей стороны, как это имело место с воспитателем сорок третьего лагпункта.

Хозяину сигнализируют об этом... А результаты? Нулевые. Мо жет быть и тут семейственность? А что как хозяин и главврач

– родственники? Не считаете ли вы возможным, майор Зотов, принять кое-какие меры, разумеется сугубо законные, против

главврача?

– Связываться с Орловым? – в голосе майора прозвучал

неподдельный ужас. – Я прошу вашего ходатайства о пере воде меня в другой лагерь.

– Какой вы торопливый. Так нельзя, батенька мой. Чуть

что – и в кусты. Мы должны не бояться трудностей, идти им

навстречу, а вы сразу – перевод.

– Я прошу вас, товарищ полковник... Умоляю! Кто я, а

кто Орлов. Не нужна мне больница! В другом лагере проживу.

– Надо было раньше об этом просить, когда был жив

Гвоздевский.

– Хорош дядя... Держись, Фенечка! Я отосплюсь на ней

за дядю! Родственничек! Ничего не сказал мне...

– Откуда у вас старорежимные замашки? Вымещать на

женщине злобу... Это не по-советски. Вы родились за два года

до революции – и унаследовали такие отсталые взгляды. Труп ный яд капитализма. Вашей жене законом гарантировано рав ноправие.

186

– Я ей покажу равноправие! С собакой уравню! Из одной

миски жрать заставлю!

– За что ж такая немилость? – полковник снисходитель

но улыбнулся.

– Почему она не сказала мне, что Гвоздевский с Орловым

на ножах?

– Что бы изменилось, если бы она сообщила вам об этом?

Пока был жив Гвоздевский, вы числились на хорошем счету

и у вас была перспектива роста. Теперь тоже такая перспек тива осталась, если б вам не препятствовал хозяин. Умный че ловек обходит преграды или убирает их, в зависимости от

того, что выгоднее и легче.

– Переведите меня!

– Можно и перевести, – задумчиво согласился полковник.