Текст книги "Сироты Страны Чудес (ЛП)"

Автор книги: Грег Гифьюн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Сердце сжалось; он подошёл ближе и увидел: под слоем снега, скрывавшим большую часть надгробия, была выбита ещё одна надпись. Большой камень стоял перед тремя захоронениями: одно – с останками Синди, ещё два – для её родителей. Со времени его последнего визита сюда вторая могила была занята.

Он опустился на колени в нескольких шагах от семейного захоронения и прочитал то, что успел разглядеть на камне. Отец Синди скончался пять лет назад. Джоэл совладал с эмоциями с трудом: измученное лицо этого человека было выжжено в памяти навсегда – обездоленный горем, сломленный непостижимой утратой. Где-то в глубине сознания Джоэл всё эти годы убеждал себя, что когда-нибудь исправит положение и хотя бы поможет привлечь к ответственности убийц дочери этого человека. Он верил, что книга станет шагом к этому. Вместо этого книга превратилась в посмешище, а судьба опередила его. Оставалось только надеяться, что этот человек нашёл ответы на свои вопросы и что – где бы он ни был сейчас – он воссоединился с дочерью, которую так обожал.

Вы должны её видеть, вы... вы должны видеть, какой была моя девочка.

Джоэл закрыл глаза – и к нему вернулась видеозапись маленькой Синди Меллу, топающей по мокрому пляжному песку и строящей замки вместе с папой.

Моя... моя малышка...

– Мне жаль, – сказал он – голос тихий, но разносящийся в безграничной тишине, скользящий по ветру сквозь деревья. – Вам обоим – мне жаль.

– Вы сделали всё, что могли.

Джоэл резко обернулся. Позади него стояла женщина в чёрном. Голова опущена и укутана в чёрный платок, завязанный под подбородком; она сильно постарела, – но он узнал её. – Госпожа Меллу…

– Я не хотела вас напугать, – произнесла она с едва заметным акцентом.

– Всё в порядке, я... просто не слышал, как вы подошли. – Он сделал осторожный шаг к ней. – Не ожидал здесь вас встретить.

– Я прихожу каждый день. – Её тёмные красные глаза, залитые чёрными кругами, смотрели мимо него – на могилы мужа и дочери. – Хотя бы ненадолго.

Если вдовели, многие португальские женщины старой закалки носили траур семь лет или до конца жизни. Особенно среди пожилых это было традицией, которой, судя по всему, придерживалась мать Синди: её платье, чулки, туфли и даже сумочка были чёрными. Джоэл огляделся в поисках её машины, – но на стоянке стояла только его. Неужели она пришла пешком со стороны улицы? И зачем, тем более в такую погоду?

– Они вернули вас, – произнесла она со вздохом.

– Они?

Вместо ответа она извлекла из сумочки чётки. – Вот почему вы здесь.

– Был убит мой друг.

Она посмотрела на него полными скорби глазами, но не ответила.

– Я вернулся посмотреть, чем могу помочь, – продолжил он. – Я хотел навестить могилу вашей дочери, потому что хотел поговорить с Синди. Хотел сказать ей, что мне жаль.

– Синди не здесь. – Она смотрела на ряды камней. – Никого из них нет.

– Знаю, но...

– Это было ужасное время.

– Никто из причастных уже не был прежним.

– Вы сделали всё, что могли, – сказала она, – пальцы нервно бегут по бусинам – туда и обратно. – Мы всегда верили в это. Мой муж, до последнего дня, верил, что вы честный, порядочный человек, которому по-настоящему было дело до нашей дочери и до того, что с ней сделали.

Джоэлу стоило огромного труда сдержать слёзы. – Спасибо, госпожа Меллу.

– Вы говорили правду, но люди хотят слышать правду лишь до определённого момента. Потом, как и всякая правда, она… мутнеет… заражается… и люди теряют к ней интерес. Они предпочитают ложь.

Снег всё падал вокруг них – живой и невесомый.

– Это была ужасная вещь – то, что они сделали с нашей девочкой. И ужасная вещь – то, что они сделали с остальными из нас после. Вы говорили правду – такой, какой вы её знали – о том, кто причинил вред нашей дочери и почему. И люди смеялись. – Её нижняя губа дрогнула. – Смеялись. Они смеются над Богом – почему мы должны ожидать, что с нами будет иначе? Хвост Люцифера медленно обвивается вокруг них, его крылья смыкаются над их глазами, – а они и не замечают. Им не до того – они слишком заняты смехом.

– Да, мэм.

– Группа людей забрала мою дочь, привязала её к алтарю в католическом храме, вскрыла её и играла с тем, что нашла внутри. Замазала стены и статуи сатанинскими символами и молитвами, осквернила всё святое в этом здании кровью и тем, что было внутри моей малышки. Они вынули глаза у неё из головы... красивые глаза моей девочки... и надругались над её телом. – Её руки дрожали, пальцы продолжали перебирать чётки, – но слёз не было. – Они совершали дело Дьявола, когда убивали мою Синтию, господин Уокер. Дело Дьявола – именно так, как вы написали. И люди смеялись. Смеются до сих пор, даже спустя все эти годы.

– Где был Бог той ночью, госпожа Меллу? – произнёс Джоэл, прежде чем успел остановить слова. – Где был Бог, пока они убивали вашего дорогого ребёнка?

Где Он был, когда та чёрная машина забрала нас?

– Той ночью в этой церкви был Дьявол, – сказала она. – Но и Бог был тоже – держал Синтию в своих объятиях и плакал вместе с ней. Плакал за всех нас, господин Уокер, за всех нас. Пока мы смеёмся – Он плачет.

– Но Он – Бог. Почему Он ничего не сделал?

– Он сделал, – ответила она. – Он утешил мою девочку, забрал у неё весь страх и всю боль даже посреди чистого зла и любил её так, как она никогда и не думала, что возможно. Не только той ночью, но – вечно. Что может быть сильнее? Бог – не герой боевика, господин Уокер. Он нечто гораздо большее – настолько большее, что мы не в состоянии даже начать это понять. Там нет ненависти, нет насилия, гнева или осуждения. Только любовь. Любовь, превосходящая всё, что мы способны представить. Всё остальное – слабости, грехи и отговорки людей.

Джоэл вытер снег с лица дрожащей рукой. – Внутри меня есть эти вещи, госпожа Меллу... насилие и гнев... ярость.

– Вы думаете, мне незнакомы эти вещи?

– Нет, мэм. Но и мне причинили боль – и тем, кого я люблю. Не те же люди, что причинили боль вашей семье, – но такие же злые. Вот почему я здесь. Я хотел сказать Синди, что мне жаль, – и попросить у неё разрешения причинить боль этим людям. У меня больше нет выбора – это вопрос выживания, но мне нужно... нужно, чтобы она сказала, что это допустимо... даже если это только в моей голове.

– Почему вы ждёте этого разрешения от неё?

– Потому что она была хорошей. Она была особенной. Именно поэтому они её выбрали.

– И что заставляет вас думать, что это разрешение её даровать?

– Я знаю, что несправедливо даже просить об этом, но я тоже не герой боевика, госпожа Меллу. Я просто несовершенный и сломленный мужчина, муж, провинциальный журналист.

– Вы – испуганный ребёнок, пытающийся найти дорогу в темноте. – Она продолжала перебирать чётки. – Все мы такие.

– Они пытаются убить меня, госпожа Меллу.

– Вы писали в своей книге, что судмедэксперт установил: Синди боролась с нападавшими из последних сил, сопротивлялась до конца, пока они не убили её.

– Это правда.

– Тогда боритесь, господин Уокер. Из последних сил.

Это было не благословение Синди – но достаточно.

– Они вернули вас сюда, – сказала она ему, взгляд блуждал по его синякам, кровоподтёкам, отёкшему лицу и следам крови на куртке. – Они вернули вас сюда, чтобы убить.

– Кто?

Она посмотрела на деревья вдоль гребня над надгробиями.

Джоэл последовал за её взглядом.

Между деревьями что-то двигалось – но он не мог понять: что именно, и есть ли там что-то вообще. Небольшие тёмные формы, казалось ему, – медленно перемещающиеся сквозь занавеси снега, почти различимые, – потом исчезающие. Или это игра света? Как те существа прежде, – и всё же на этот раз что-то отличалось. Они казались ему странно знакомыми. Он уже видел их – не только в квартире Лонни и в коттедже Пита Фернандеса.

Джоэл видел их во снах.

Он обернулся к госпоже Меллу. Её не было. Он стоял на кладбище один – только что выпавший снег вокруг нетронут, кроме его собственных следов.

Глубокая тишина заполняла холодный воздух.

Спотыкаясь, он подошёл ближе к семейному надгробию Меллу, опустился на колени и принялся торопливо стирать остатки снега с его лица.

Перед ним открылось имя матери Синди с датами жизни.

Она умерла более двух лет назад.

Глава двадцать третья

Глаз. Он моргает. Медленно. Смотрит на него. Смотрит сквозь странный замочную скважину в форме пирамиды. Тает... расплывается... скважина исчезает постепенно, пока не растворяется совсем, открывая два тёмных глаза и женское лицо. Она стоит и смотрит на него, украшенная необычным, но поразительным украшением, разбросанным по лицу, как паутина, – всё чёрное и связанное воедино, единое целое. Пока она подходит ближе, тонкие цепочки и мелкие камни, кружки и треугольники и сложные крылья бабочек над каждым глазом приобретают всё более чёткие очертания.

Её глаза, густо обведённые чёрной подводкой и тенями, лишь усиливают дикую экзотичность. Её красота так же поразительна, как и внезапное появление в комнате, – она лишает его дыхания и уверенности. В этой женщине есть нечто одновременно притягательное и пугающее – нечто не совсем... правильное.

Голоса... их так много, они кружатся вокруг него на разных уровнях громкости. Человеческие голоса – и всё же они звучат механически и монотонно, будто зачитывают заранее подготовленный текст. Один мужской голос звучит громче прочих. Звучит так, будто мужчина проглотил битое стекло или горящие угли, – слова слишком хриплые и искажённые, чтобы разобрать их. Голос окружает его – словно отовсюду и ниоткуда, – смешиваясь с остальными…

На самом краю слышимости хрипящий голос наконец становится достаточно разборчивым, чтобы понять хотя бы отрывки.

«Сексуальное насилие первостепенно, поскольку оно сламывает субъекта и вызывает диссоциацию. Как только субъект запрограммирован забывать такие злоупотребления, его можно легче программировать забывать и другие вещи тоже…»

И вот он уже бежит. Бежит изо всех сил через открытое поле – солнце светит в спину, а над деревьями впереди собираются тёмные тучи. Освободившись от странной тёмной комнаты и женщины, он чувствует запах воздуха и тепло солнца, ощущает, как трава щекочет ноги. Кажется, за ним никто не гонится, – но он бежит, как будто гонятся.

«О чём мы говорим – это разновидность структурной диссоциации, когда оккультное встраивается в уравнение, чтобы вызвать компартментализацию  мозга. В ходе этого процесса должны совершаться сатанинские ритуалы, чтобы к субъектам и их альтерам могли быть прикреплены конкретные демоны».

К тому моменту, когда он добегает до деревьев, солнечный свет остался позади – там, в поле. Здесь, сразу за опушкой, темнее, холоднее и страшно – потому что этот лес недружелюбный. Это лес смерти, лес из сказок, которые читала ему мать.

«Раздробление личности вызывает компартментализацию памяти – травмы, слишком ужасной, чтобы осознать или переработать. Результатом является диссоциативное расстройство идентичности».

Дезориентированный и одинокий, он блуждает среди деревьев.

«Всё это сводилось – и всегда сводилось – к тому, чтобы обуздать силу тьмы».

Откуда доносятся голоса?

«Нашей тьмы... и их…»

И вот наступает тишина... слишком глубокая, чтобы происходящее было реальным.

Лес никогда не бывает таким тихим.

Если только рядом нет хищника...

Жуткие вопли разрывают тишину. Крики – детские крики – гонят его бежать снова, всё глубже в лес, пока нога не цепляется за что-то, и он взмывает вперёд, теряя землю под ногами и несясь по воздуху, пока лес мелькает вокруг смазанным пятном – а крики стихают, вновь поглощённые жуткой тишиной.

Он падает тяжело – на живот и грудь, выбивая из себя воздух. Лёжа на земле и корчась в поисках дыхания, он видит остальных – они стоят между деревьями впереди.

Лонни. Сэл. Дорси. Стоят в ряд, глядя на него с пустыми лицами. Четвёртый, наполовину скрытый деревьями, – тоже здесь.

Они обнажены – все, обнажены, – но почему?

Он ползёт к ним, но лес словно смывается. Как краска, смытая с холста под дождём, всё это соскальзывает в небытие и превращается в длинный узкий переулок – тёмный, грязный и опасный. Откуда-то сверху капает вода – с ржавых пожарных лестниц и побитых водосточных труб, – смешиваясь со стекающим грязным дождём.

Пока остальные идут по переулку, он ползёт за ними на животе.

Переулок выходит на длинную улицу – тёмную и грязную; ночью горят костры в бочках, разбрасывая искры и освещая разваливающиеся вокруг condemned-здания. Зона боевых действий, – думает он, – апокалиптическая.

Справа – большой участок, огороженный сеткой-рабицей, но рассмотреть подробности за ней не удаётся. За ней что-то движется – непонятно что.

Вокруг разбредаются другие – дети, – рассыпанные по улице и участкам, все в ужасающей грязи и запустении, одетые в грязные лохмотья, выглядящие так, словно прожили в этих ужасных условиях очень долго.

Сидя в заражённой луже под падающим дождём, грустная маленькая девочка, которую он не узнаёт, отводит грязь и дождевую воду с лица такими же мокрыми и грязными ладошками.  – Никто не придёт, ведь правда? – спрашивает она – большие карие глаза медленно моргают на него, глаза, в которых некогда жили невинность и прелесть.

Он продолжает ползти – и хотя хочет встать, не может. Едва хватает сил тащиться по скользкому и слизистому цементу, залитому дождевой водой, мусором и обломками.

– Никто даже не ищет, – говорит маленькая замарашка.  – Ведь так?

– Что я здесь делаю? – задыхается он.  – Что мы все здесь делаем?

Девочка прикрывает левый глаз рукой, а указательный палец другой прижимает к губам.  – Тс-с-с.

Он ползёт ещё через лужу под непрекращающимся дождём. Повсюду такая грязная вода. Справа кто-то или что-то хватается за секцию сетки-рабицы – с силой трясёт её и издаёт низкое рычание.

Свет ближайшего костра выхватывает из темноты ещё детей – сбившихся в кучу, наблюдающих за ним. В этом жутком месте – особая разновидность зла.

И оно довольно.

Ещё вопли агонии эхом разносятся по темноте и дождю.

Остальные – его друзья – по-прежнему здесь и по-прежнему обнажены, – но теперь стоят в конце улицы в сложных и пугающих головных уборах с изображением странных гибридов животных и демонических лиц.

И все они покрыты кровью.

Из-за его спины голос шепчет одно слово.

«Возрождение…»

Джоэл увидел его ещё издалека. Спасаясь от могилы и от того, что наблюдало из-за деревьев, он был уже на полпути вниз по склону, когда заметил: за его машиной припаркован старый, видавший виды «Джип Ренглер». Худой мужчина в длинном чёрном плаще-дастере, высоких ботинках и чёрной вязаной шапке прислонился к нему, скрестив руки на груди, – тёмная одежда отчётливо выделялась на фоне белизны.

Джоэл был ещё в нескольких шагах, когда мужчина поднял голову.

Трент.

Нет больше «ирокеза», пирсинга и панковских нарядов, – но лицо и грустные синие глаза – те же, только старше и жёстче. Кожа смуглая и задубевшая – так выглядит тот, кто проводит непомерно много времени на солнце; морщины на лице глубже и многочисленнее, боль в нём более явная и очевидная, чем в юности. Из-под шапки торчали пряди – почти полностью серебристые.

– Времени немного, – произнёс он тем же тихим голосом, который Джоэл помнил.

– Начинаю думать, что его всегда было немного.

– Как плечо?

– Болит. – Джоэл подошёл ближе. – Это был ты?

Трент смотрел мимо него на холм.

– Ты спас меня под дождём?

– Я держался на расстоянии до тех пор, но они бы тебя убили.

– Ты теперь такой крутой?

Трент оттолкнулся от «Джипа» и, ни слова не говоря, обнял Джоэла крепко. Для Джоэла это было неожиданно, – но он принял объятие, ответив тем же. Иначе было нельзя.

– Почему ты не пришёл ко мне раньше? – спросил Джоэл.

– Время должно было созреть. – Трент отпустил его и снова устремил взгляд на холм. – Ты ещё не был готов меня видеть.

– Что за существа там, наверху?

– Как, по-твоему? – Он направился к «Джипу». – Пошли.

– А моя машина?

– Оставь.

– Но—

– Оставь. – Он обернулся – лицо невозмутимо. – Нужно двигаться. Сейчас.

– Куда мы едем?

– Прямо сейчас.

– Извини, если я не в самом доверчивом настроении, – сказал Джоэл, дрожа – от холода или от чего-то большего. – Но только что разговаривал с женщиной, которая умерла два года назад.

Если эта информация его и задела, Трент не показал вида.

– Поэтому спрошу ещё раз. Куда мы едем?

– Немного глубже в кроличью нору.

– Прямиком в Страну чудес, да?

– Не совсем то же самое путешествие, – сказал Трент, – но тебе нужно знать то, что знаю я.

– А потом?

– Дьявол нуждается в смерти.

Джоэл искал в лице Трента хоть намёк на иронию – не нашёл. Ничего не ответив, он обошёл «Джип» с пассажирской стороны, открыл дверь и залез внутрь.

Они уехали с кладбища – Трент за рулём, быстро и хаотично, как Джоэл и представлял. Езда была далека от плавной: старый «Джип» трясло и подбрасывало, и боль в плече вспыхивала снова. Внутри – голо и нечищено уже давно, – пахло несвежей едой из фастфуда и выпивкой. Что бы ни лежало за сиденьями – было укрыто тёмным шерстяным одеялом.

– Печка сломана, – пробурчал Трент, глаза лихорадочно мелькают между лобовым стеклом, зеркалом заднего вида и боковыми зеркалами. – Извини.

– Вот почему мы до сих пор видим своё дыхание.

«Джип» несётся через город, который уже окончательно проснулся, – невзирая на снегопад, улицы становятся всё загруженнее. Трент больше не произнёс ни слова, пока не въехал в южную часть.

Желудок Джоэла сжался. – Трент, куда мы едем?

– Всё нормально, – ответил тот, поворачивая на безлюдную дорогу у воды.

Но Джоэл прекрасно знал, где они. Заброшенная боковая улица с полуразрушенными заводами и мельницами – дорога, ведущая к Tuser Industries. – Трент—

– Мы едем не туда, куда они возили тебя. Успокойся.

– Ты был там?

– Я был неподалёку и наблюдал.

– Почему же тогда ничего не сделал? Они могли меня убить.

– Если бы хотели тебя убить на тот момент – ты бы уже был мёртв.

– Барни…

Трент бросил на него взгляд. – Бездомный дед?

Джоэл кивнул.

– Побочный ущерб. Я ничего не мог сделать.

– Мог. Мог спасти жизнь этого старика.

– Я говорил тебе: время должно было созреть. Мне нужно было показаться тебе тогда, когда ты был готов меня видеть, готов верить тому, что я расскажу. – Он свернул на заросший сорняками участок перед старой мельницей и объехал здание, преодолевая бездорожье, пока не нашёл место, достаточно скрытое от улицы. – Выходим. – Он заглушил «Джип» и спрыгнул.

Джоэл последовал за ним через разбитую дверь в задней части здания и оказался в тёмном коридоре, пропитанном запахами рвоты и мочи. Прикрывая нос, он вместе с Трентом поднялся по разбитой лестнице на второй этаж и в большую комнату с рядом преимущественно разбитых окон, выходящих на улицу. Среди обломков и мусора стояли несколько старых предметов мебели, и Джоэл заметил спальный мешок и стопку личных вещей – судя по всему, принадлежавших Тренту. Рядом – газовая горелка и другое туристическое снаряжение; по всему было видно, что тот обосновался здесь давно.

Не говоря ни слова, Трент присел и принялся рыться в старом рюкзаке на полу. Достал бутылку воды, жестяную банку и две металлические кружки, потом достал небольшой баллончик с пропаном и поджёг горелку.

– Господи, – сказал Джоэл, голос гулко отдался в огромном пустом пространстве, – ты что, здесь живёшь?

– Бывало и хуже.

– Как давно ты здесь?

– С тех пор, как незадолго до убийства Лонни. – Трент насыпал кофе из банки в обе кружки, залил водой, размешал и поставил на горелку. – Я пытался ему помочь, но...

– Почему ты вернулся?

– То же, что и ты: не было особого выбора. Только вид делается, что он есть.

– Ты убежал много лет назад.

– То же самое можно сказать о тебе, мой друг.

– Я женился, переехал в Мэн.

– Только это было не так просто, ведь так?

– Я старался жить своей жизнью, Трент, стараясь забыть—

– Но так и не забыл по-настоящему. Никто из нас не забыл. – Он убрал бутылку воды и банку с кофе в рюкзак, потом встал и вытер руки о плащ. – Я пробовал то же самое. Женился, зажил обычной жизнью – но не мог отделаться от остального. Сны, кошмары... воспоминания и страх.

Джоэл повернулся к окнам, наблюдая за снегом и одинокой дорогой за ними.

– Я уехал как можно дальше отсюда. Оказался на другом конце страны. Мне нужно было понять, что с нами произошло и почему. Нашёл других людей – жертв, таких же, как мы. Они сделали это с большим количеством людей, чем ты думаешь. И становится хуже – годами они наращивали это. Раньше всё было в подполье: трудно найти, ещё труднее расшифровать и почти невозможно доказать. Потом появился Интернет, и всё изменилось. Информация и её обмен стали несравнимо доступнее. Я провёл исследование и пошёл за этим кроликом прямо в нору. Страна чудес существует, Джоэл. Она вся в огне, и мы горим в ней уже много лет, – но она существует.

– Я говорил с Сэлом и Дорси.

– Знаю.

– Оба в плохом состоянии.

– С чего бы иначе?

– Почему ты не дал им знать, что ты здесь?

– Речь никогда не шла именно о них. Даже о Лонни, в сущности.

Джоэл обернулся к нему. – Не понимаю.

– Это задело всех нас – потому что в той или иной мере мы все умели делать то, что им было нужно. Но в конечном счёте Лонни, Сэл и Дорси не были для них главными. Они были не теми учениками, на кого ставили. – Трент поморщился. – Ты и я были.

Глава двадцать четвёртая

Они стояли в тишине заброшенного здания.

– Хочешь, посмотрю на плечо? – спросил Трент.

– Ты ещё и доктор?

– Когда уходишь в глубокое подполье, как я, учишься делать многое самостоятельно. – Он небрежно кивнул на другой рюкзак в нескольких шагах. – У меня есть медикаменты.

Прежде чем Джоэл успел ответить, дребезжание жестяных кружек отвлекло их обоих. Трент выключил пропан, взял обе кружки. – Без сливок и сахара, надеюсь, не возражаешь. – Он протянул одну Джоэлу.

– Ты понимаешь, что так не варят растворимый кофе? Нужно сначала вскипятить воду, а потом добавлять кофе.

– Спасибо, «Домашний очаг». Берёшь или нет?

Джоэл взял. По крайней мере, грело руки. – Плечом займёмся потом. Ты сказал, что мне нужно знать то, что знаешь ты. Я слушаю.

– Немного предыстории. До конца Второй мировой войны разведывательными и шпионскими функциями для правительства занималось Управление стратегических служб, известное как УСС. После войны, с наступлением холодной войны, появился Закон о национальной безопасности 1947 года, и родилось Центральное разведывательное управление. Идея состояла в том, чтобы ЦРУ расширило и улучшило то, что начало УСС, и создало официальную организацию, которая могла бы контролировать и управлять всеми тайными шпионскими и разведывательными операциями в глобальном масштабе.

Джоэл отхлебнул кофе. Ужасный. – Всё это мне знакомо.

Трент продолжал, не обращая на это внимания. – Одним из первых дел ЦРУ было погружение в то, что называлось поведенческой инженерией. Контроль над разумом и всё с этим связанное. Насколько известно, это началось в начале 1950-х годов. Программа получила название MKULTRA. Официально она продолжалась следующие двадцать лет. Многочисленные испытуемые – в основном граждане Америки – подвергались опытам без их ведома: с наркотиками, сенсорной депривацией и различными формами пыток и насилия. Всё это было санкционировано во многом из-за того, что ему предшествовало. Во время Второй мировой войны американские офицеры разведки и бывшие нацистские учёные впервые проводили эксперименты такого рода. Это называлось «Проект Скрепка». Они экспериментировали с контролем над разумом и применением пыток для его достижения – и хотя результат оказался хуже ожидаемого, это открыло двери для более масштабных и глубоких экспериментов в будущем. Таких как MKULTRA.

Джоэл устроился на опрокинутом ящике поблизости.

– Разумеется, всё делалось в секрете, – но использовались не только государственные учреждения. Речь идёт о многочисленных фармацевтических компаниях, университетах, больницах, тюрьмах и частных фирмах – все они финансировались ЦРУ и использовались как прикрытие для проведения этих злодейских опытов над ничего не подозревавшими людьми. В некоторых случаях всё было настолько засекречено, что сами исследователи не знали, на кого работают, – и даже некоторые оперативники ЦРУ не знали ничего сверх своего отдельного проекта.

– Изначально речь шла о том, чтобы влиять на разум и таким образом извлекать информацию в ходе допросов, ведь так? – спросил Джоэл. – Я немного читал и изучал тему, и—

– Изначально – да. Речь шла об этом, а также о проверке возможности создания «Маньчжурского кандидата» – убийцы или агента, которого можно было бы включать и выключать для выполнения определённых задач без его ведома или памяти. В теории такой субъект мог бы также получать секретную информацию без риска её раскрытия – даже под допросом или пытками противника – потому что он сам не подозревал бы о её наличии. Результатом стал бы, пожалуй, идеальный убийца, идеальный шпион, идеальный солдат – в их тайной войне. Но всё шло гораздо глубже. Это были только стартовые проекты. Когда начали применять ЛСД – всё стало страннее. Он появился ещё в 1938 году, но даже к 1950-м о нём почти ничего не знали. Им были нужны испытуемые с низким порогом сопротивления, поэтому начали с пациентов домов престарелых и психиатрических больниц, заключённых и тому подобных. Многими из жертв были дети с психологическими или физическими недугами. Дети, Джоэл.

– Как мы.

– Им нужны были испытуемые, которые не заговорят, – или которым никто не поверит, если заговорят. Кто поверит ребёнку – больному ребёнку – с историями, звучащими как кошмары? Кто поверит наркоману или законченному алкоголику, бездомному, заключённому, проститутке или человеку с историей психических заболеваний? Никто. Применяли и другие препараты: мескалин, тиопентал натрия, даже марихуану. Но звездой был ЛСД. В одном исследовании его давали испытуемому каждый день на протяжении 174 суток. Только подумай об этом. В голове этого бедолаги мало что осталось к тому времени, когда с ним закончили. И это – ещё ничто по сравнению с тем, что делали с некоторыми другими. – Трент отхлебнул кофе. – Позже, в 1990-х, хотя большинство документов предположительно давно было уничтожено, правительство признало эти злодеяния – многие, хотя и далеко не все – и объявило американскому народу и всему миру, что эти программы были прекращены и брошены много лет назад. В 1973 году, – сказали они, – но, конечно, это было лишь прикрытием, и многие проекты продолжались. Многие продолжаются по сей день.

Джоэл заставил себя проглотить ещё один глоток кофе. Ужасен, но он замерзал. Он попытался найти хотя бы след того панк-рокера, которым когда-то был Трент, хотя бы маленький кусочек того парня, которого знал, – но та версия Трента давно исчезла. Перед ним стоял опустошённый мужчина средних лет – такой же, как остальные: нервный и мрачный, видевший тьму вблизи. Живший в ней.

– Помимо шпионского угла, – продолжал Трент, – были и другие направления. Одно – изучение контроля: возможности создания покорных и легко управляемых людей, которых при необходимости можно использовать в шпионаже, но также и иными способами – в том числе как сексуальных рабов. Третье – изучение тех, кто в этих условиях и ситуациях мог проявлять способности, выходящие за рамки нормы.

– Способности? – переспросил Джоэл.

– В одной из программ испытуемым давали ЛСД – но в массивных дозах, которые постепенно увеличивались за короткий период времени. Их также не давали спать – иногда сутками напролёт, – и субъекты начинали сходить с ума. Начинались галлюцинации, но к тому времени они находились в таком ужасном состоянии, что уже не могли отличить галлюцинации от реальности. Лишение сна и ЛСД в сочетании с непрерывными залпами странных звуков и образов разрушали их ещё сильнее. Через несколько суток один за другим испытуемые начали сообщать, что видят существ. Это не было особенно удивительным – пока врачи не поняли, что испытуемые независимо друг от друга описывают одних и тех же существ. Поначалу их сочли устойчивой галлюцинацией – ведь все подопытные подвергались воздействию одних и тех же стимулов. – Трент умолк на мгновение, провёл рукой по щетине на подбородке. – Пока врачи и персонал сами не начали их видеть.

– Те же существа, которых видели мы? – спросил Джоэл.

Трент кивнул. – Предположительно программу на этом свернули, испытуемых вернули по тюрьмам и больницам – и на этом всё. Что бы они ни зацепили – связываться с этим они не захотели. Такова была официальная версия. В действительности же власть имущих обуял живой интерес. Это была возможная связь с оккультным, с иным миром или иным уровнем сознания. Чем бы эти существа ни являлись, необходимо было выяснить: они дружественны или враждебны? Откуда они? Что именно они такое? Можно ли использовать их каким-то образом на благо и в интересах правительства? Есть ли у них военное применение?

– Что они такое, Трент?

– Не галлюцинации, это я тебе обещаю.

– Что тогда? Что они такое на самом деле?

– Воплощённое зло.

– Демоны? – спросил Джоэл, и голос его сам собой перешёл в громкий шёпот.

– Чего люди не понимают – проект MKULTRA в конечном счёте был основан на самом настоящем оккультизме и ничего другого там не было. Вся наша страна на этом базировалась. Как и каждая великая империя в истории человечества. Существуют глубоко засекреченные операции и тайные военно-разведывательные группы, которые занимаются этим уже многие годы. Каждая крупная держава – до нацистов и после – изучала оккультное и пыталась обуздать силы его тёмной стороны. О чём это говорит? Говорит ли это, что всего этого не существует? Что это сказки и чепуха? Никто за этим не гонится, Джоэл, не тратит миллионы долларов, не посвящает огромное количество людей и ресурсов охоте за детскими историями на ночь. За этим гонятся, пытаются понять это и контролировать – потому что это реально. – Он сделал ещё глоток кофе. – Большинство людей понятия не имеют о подлинной истории этой страны, не говоря уже об этом мире. Они знают то, чему их учили, и верят тому, что им говорили. Или цепляются за ерунду, которую сами состряпали из обрывков других истин. Проблема в том, что есть две основные стороны – истинно верующие и скептики. Первые верят во всё, вторые – ни во что, и оба лагеря самодовольно убеждены в своей правоте, хотя оба ошибаются. Реальность такова: зло очень реально. Оно в какой-то мере субъективно, но существует и правит нашим миром – всегда правило. Это не значит, что добра нет; его полно. Боже мой, в этом мире столько красоты и любви, что иногда это трудно вместить. Но ни то ни другое не является доминирующей силой в нашей вселенной. Те, кто превыше всего ищет власти, ищут зла – потому что именно там наибольшая концентрация власти. Пусть кратковременная или даже иллюзорная – но пока эта свеча горит, она горит ярко и сильно. И кто действительно знает, что лежит за пределами этого мира? Никто. Ни атеисты, ни религиозные фанатики. Никто. Но там определённо что-то есть. Космическая пыль, райские врата или что-то ещё – всё в конечном счёте упирается в вопрос: что именно. – Он встал перед окнами и смотрел на снегопад. – Знаешь Зону 51, верно?