Текст книги "Прыжок веры (ЛП)"

Автор книги: Гордон Купер

Соавторы: Брюс Хендерсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Мы с Питом установили ещё один рекорд, на этот раз весьма сомнительного свойства: первая дефекация в открытом космосе среди американских астронавтов. На «Меркурии» никакого «плана на этот случай» не предусматривалось – тебя держали на малошлаковой диете две недели и надеялись на лучшее. Не помню, кто из нас был первым (или не хочу говорить), но это всегда было мучением – около часа уходило на то, чтобы снять скафандр, спустить нижнее бельё, сделать дело в пластиковый пакет, умыться и одеться снова. Однажды ЦУП вышел на связь и попросил меня. Пит совершенно правильно и вежливо ответил, что я «занят».

Астрономы предупредили нас: ждите ежегодного метеоритного дождя, который случается во второй половине августа – первый в истории, наблюдаемый человеком из космоса. Первая ночь дождя была зрелищем незабываемым: тысячи метеоритов проносились под нашим кораблём, входя в атмосферу и сгорая как падающие звёзды.

Мы знали, что метеорит может попасть в корабль, но предотвратить это было невозможно – оставалось лишь надеяться, что, если и попадёт, то маленький. При нас был ремонтный комплект с резиновыми заглушками для маленьких пробоин (маленьких – ключевое слово), чтобы не потерять давление в кабине. Но к тому, как это звучит, мы готовы не были.

Жёсткий металлический БАМ!

Мы с Питом оба подпрыгнули.

Звук был как от хорошего броска фастбола в борт корабля – хотя мы знали, что ударившая крупица не больше песчинки. Будь метеорит хоть с бейсбольный мяч – он прошёл бы насквозь и за долю секунды оборвал бы миссию вместе с нашими жизнями.

За следующие пару дней в нас попало ещё четыре или пять раз. Когда после возвращения на мыс корабль разобрали по деталям – каждый вернувшийся корабль разбирался полностью для исчерпывающего инженерного отчёта, – на внешней стенке обнаружили вмятины, как будто кто-то вбивал ледоруб молотком. Метеориты продавили внешнюю титановую стенку корабля – прочнейший из известных металлов – на глубину до четверти дюйма. (Титан выдерживает больший жар с меньшим ущербом, чем любой металл на Земле.) Казалось невероятным, что такая крошечная частица несла столько энергии и издавала такой звук, но эти космические «подачи» были чуть побыстрее, чем у любого питчера из Зала славы – радар скорости зафиксировал бы около тридцати тысяч миль в час.

На восемьдесят пятом часу полёта – с учётом примерно тридцати трёх часов, проведённых мной в космосе на «Фейт 7», – я побил индивидуальный рекорд пребывания в космосе: сто девятнадцать часов шесть минут, установленный советским космонавтом Валерием Быковским на корабле «Восток-5» двумя годами ранее. Никто не стал поднимать шум по этому поводу, я – меньше всех, но думаю, все мы испытали огромную гордость. Ход космической гонки переломился, и мы все это понимали. Соединённые Штаты больше не плелись на втором месте.

С нашим бортовым компьютером мы были очень осторожны на протяжении всего полёта: перед каждой загрузкой из ЦУПа просили прислать тестовое задание и проверяли точность данных о наших орбитах, местоположении и бортовых системах. Только после положительной проверки принимали загрузку. Данные можно было вызвать – как сейчас делают на персональном компьютере – на двухдюймовый экран. Но при всей осторожности компьютер подвёл нас на входе в атмосферу.

Наш вход был первым, полностью направляемым компьютеризированной инструментальной системой посадки.

Из ЦУПа мы получили запоздалую загрузку последовательности включения тормозных двигателей. Мы с Питом быстро проверили – выглядело нормально, и мы разрешили загрузку.

На «Джемини» строгого разделения обязанностей не было. Одна из причин, по которой мы теперь летали вдвоём, заключалась в том, что работы и экспериментов было столько, что один человек просто не потянул бы такую нагрузку. К тому же мы готовились к экипажу из трёх человек, который понадобится для «Аполлона» и лунных полётов. Я был командиром корабля, Пит – пилотом, но по ходу полёта мы менялись обязанностями за штурвалом, потому что было важно дать Питу опыт пилотирования в космосе. Кроме того, компьютер находился на стороне Пита, так что он отвечал за работоспособность систем, обмен данными с Землёй и прочую компьютерную работу. Навигационные приборы и остальные органы управления полётом были передо мной, так что я выполнял роль основного пилота и должен был вести корабль при входе в атмосферу.

При начале снижения я понял, что идём значительно круче, чем нужно. Пит тоже заметил – по нашей практике на тренажёре. Мы знали, что это не опасно, но означает, что мы приводнимся намного ближе расчётной точки.

Мы существенно улучшили процедуры входа. «Меркурий» просто падал камнем до высоты раскрытия парашюта. Единственное управление у пилота – точный момент включения тормозных двигателей для начала снижения. На «Джемини» центр тяжести был сдвинут так, что тепловой экран встречал атмосферу чуть под углом. В результате корабль имел достаточную подъёмную силу, чтобы пилот мог удлинить путь планирования на триста пятьдесят миль дальше расчётной точки приводнения или укоротить его примерно на триста миль. «Джемини» мог также отклониться в сторону от трассы снижения примерно на пятьдесят миль. Если корабль шёл точно к точке приводнения, пилот просто выполнял крен – около двух оборотов в минуту – для компенсации естественной подъёмной силы. Всё это в совокупности обеспечивало точность приводнения в программе «Джемини».

Я проигнорировал показания навигационных стрелок – они следовали программе компьютера – и взял управление на себя. Связи с ЦУПом не было (разумеется), но даже если бы была – я поступил бы так же. В любой ситуации, требующей мгновенного реагирования, решение принимает пилот, управляющий машиной, а не кто-то на земле.

Я ушёл на полную подъёмную силу по дальности и выровнял траекторию как мог. Я наверстал значительную часть потери, но мы всё равно приводнились на сто миль ближе. (Если бы я не взял управление, было бы двести пятьдесят миль.) Вертолётной поисково-спасательной группе понадобилось сорок пять минут, чтобы добраться до нас.

Группа сопровождения была меньше, чем в предыдущих миссиях, и с моего последнего возвращения из космоса операции по спасению переместились в Атлантику. Наша расчётная точка приводнения была всего в четырёхстах милях от мыса – удобнее возвращать астронавтов и корабль домой. НАСА и ВМС к тому времени накопили достаточно опыта, чтобы знать, что нужно, а что лишнее. Выделенные силы были всё же немалыми и стали образцом для будущих миссий: в общей сложности двадцать восемь кораблей, 135 самолётов и десять тысяч человек. Основная группа сил спасения стояла в расчётной точке приводнения в Атлантике, остальные были рассредоточены в нескольких точках по всему земному шару на случай досрочного завершения миссии.

После того как пловцы спустились в воду и прикрепили к кораблю поддерживающий воротник, они открыли люк. Мы с Питом выбрались и были подняты на вертолёт, который сорок минут летел на палубу авианосца USS «Лейк Чамплейн».

Потом мы узнали, что произошло: гениальные математики и астрономы, которые проделали все эти вычислительные кульбиты, чтобы выдать нам формулы для входа в атмосферу, заложили в расчёты, что Земля вращается на 360 градусов в сутки, тогда как на самом деле – на 359,999. Если умножить эту разницу на 120 витков за восемь суток, набегает заметная величина. Так что мы загрузили в компьютер неверный расчёт траектории входа. Для всех нас это стало ранним уроком: «компьютерные ошибки» зачастую начинаются как ошибки человеческие.

Мы завершили 120 витков вокруг Земли – всего 3 312 993 мили в космосе за 190 часов 56 минут. До восьми суток мы не дотянули 104 минуты, но нашивки с девизом «Восемь дней или лопнем» всё равно распороли.

На борту корабля я чувствовал себя более нетвёрдо на ногах, чем после «Меркурия», – в остальном прекрасно. Восемь суток невесомости не создали никаких проблем; горячий душ, хорошая еда и сон делали своё дело.

На борту «Джемини-5» было двадцать различных типов камер и несколько сотен роликов разных видов плёнки, с которыми мы экспериментировали при различном освещении. Наши эксперименты с фотосъёмкой поверхности были призваны выяснить проблемы, связанные со способностью человека обнаруживать, сопровождать и фотографировать заданные объекты на поверхности Земли из космоса. Мы привезли сотни отличных снимков Земли из космоса.

Одна специальная навесная камера имела огромный телеобъектив. Прослужив достаточно в армии, я прекрасно представлял, какое применение может найти такой телеобъектив из космоса. На одном из первых совещаний по планированию полёта я поднял вопрос: будет этот проект засекреченным или открытым?

«Не хочу, чтобы кто-то передумал на полпути», – сказал я. – «Если засекречиваем – давайте сразу».

Никто не хотел засекречивать, и мы остались в открытом режиме.

Нас попросили снять три конкретные цели из иллюминатора корабля – специалисты по фотографии хотели измерить разрешение снимков.

Мы именно так и сделали.

Над Кубой сфотографировали аэродром.

Над Тихим океаном сфотографировали корабли в море.

Над крупным американским городом сфотографировали машины на парковках.

В остальном нас поощряли снимать сколько угодно: другие аэродромы, города, всё, что захочется. Тот большой объектив был изумительным, и с высоты ста восьмидесяти миль я развлекался им вовсю.

После приводнения, пока мы с Питом ещё находились на спасательном судне, плёнку из той навесной камеры срочно унесли в тёмную комнату и проявили. Мне показали несколько снимков – в том числе невероятные крупные планы автомобильных номеров, – и тут в помещение вошёл человек и сообщил, что все фотографии и негативы с этой камеры конфискуются, а эксперимент засекречивается.

Меня это взбесило, но поделать было нечего.

Однако пару недель спустя, когда мы с Питом прилетели в Вашингтон получать медали за нашу миссию, я воспользовался случаем и рассказал президенту Соединённых Штатов, что об этом думаю.

Гибель Джона Кеннеди была невосполнимой потерей для космической программы. Хотя Линдон Джонсон заверял всех в равной поддержке, мы понимали: той полной преданности, что была у Кеннеди, у него нет. НАСА как никогда при Кеннеди опасалось сокращения бюджета.

Я объяснил президенту Джонсону – мы сидели напротив друг друга в Овальном кабинете, – что эксперимент с большим объективом должен был оставаться открытым. Но мою плёнку забрали и показывать фотографии запретили.

«Сынок, – произнёс президент мрачно, – я отдал приказ засекретить».

Верховный главнокомандующий высказался, и возражать было некому.

Много лет спустя, на юбилейной встрече НАСА 1997 года на мысе Канаверал, ко мне подошёл седовласый мужчина и спросил, узнаю ли я его. Лицо смутно напоминало кого-то из «Джемини», но я признался, что затрудняюсь.

«Это я конфисковал вашу плёнку с «Джемини-5»».

«Теперь вспоминаю», – сказал я.

«Вы тогда были здорово злы».

Я согласился.

«Вам когда-нибудь объяснили, почему плёнку забрали?» – спросил он.

«Нет, до сих пор не знаю. Президент сказал "секретно" – и я не стал спрашивать».

Мужчина оглянулся: мы были одни, и нас никто не мог услышать. «Скажу вам сейчас, потому что ходят разговоры, что часть этих снимков всё равно могут рассекретить.» Он помолчал, но моё внимание от этого только обострилось. «У вас были великолепнейшие снимки Зоны 51.»

Зона 51 – место, где, по слухам, велись сверхсекретные исследования, разработки и лётные испытания на средства из чёрного бюджета, возможно с использованием технологий обратного инжиниринга захваченных инопланетных аппаратов, – и всё это несмотря на то, что официально эта база вообще не существовала.

Когда в 1957 году я работал по сверхсекретной программе U-2 на засекреченной Северной базе авиабазы Эдвардс, мне то тут, то там перепадали намёки на то, что ВВС понадобится другая зона, ещё более секретная, о которой никто ничего не знал бы. Говорили, что она будет ещё более удалённой и лучше защищённой от случайных визитёров. Въезд – только по именному допуску.

Примерно тогда, вероятно, и начали строить Зону 51 в пустыне Невады. До сих пор понятия не имею, чем они там занимались – и занимаются, – потому что ни разу не разговаривал ни с кем, кто признал бы, что работал в Зоне 51. Впрочем, то же самое можно было сказать и о сверхсекретной программе U-2, когда я был к ней причастен на Эдвардс. О U-2 тоже никто не говорил, и он оставался одним из самых тщательно охраняемых секретов холодной войны – пока один не был сбит во время фоторазведывательного полёта над Советским Союзом.

Что касается Зоны 51, я надеюсь, что ВВС проводят там испытательные полёты на совершенно необычных летательных аппаратах – может, даже на тарелках с революционными двигательными системами. Хотелось бы верить, что наши деньги и усилия тратятся не зря и что мы получаем такого рода помощь от развитых цивилизаций. А кто первым привёз домой снимки загадочной Зоны 51?

Астронавт из космоса.

7. КОСМОНАВТЫ И ДЕБРИ АФРИКИ

В разгар космической гонки с Советским Союзом мы объявили перемирие.

Астронавты всегда хотели познакомиться с космонавтами – и те, по нашим сведениям, тоже. Мы знали, что Государственный департамент и КГБ несколько раз тихо пытались свести нас вместе, но так и не нашли способа это сделать.

Меня, признаться, забавляло: правительства двух сильнейших держав мира, нацелив друг на друга ракеты с ядерными боеголовками и готовясь при необходимости уничтожить друг друга, с удовольствием устроили бы встречу астронавтов и космонавтов. Видимо, они считали, что покорители космоса – это что-то вроде родственных душ.

Возможность представилась после «Джемини-5»: президент Джонсон отправил нас с Питом Конрадом с дружественным визитом в Грецию и Африку. ЛБД даже одолжил нам свой самолёт – «Борт номер один». Время от времени нам давали его и поводить.

Вылетели мы на следующий день после церемонии в Белом доме и проезда в колонне по столице. Нас с Питом представили на совместном заседании Конгресса, где мы вкратце рассказали о нашей миссии. Мне сказали, что я стал первым действующим военным, дважды выступившим на совместном заседании, – весьма иронично, учитывая, что НАСА когда-то всерьёз беспокоилось о моих ораторских способностях.

Мы остановились в Афинах, куда нас пригласили рассказать о нашем полёте на 16-м Международном астронавтическом конгрессе – собрании космических специалистов со всего мира. Перед моим выступлением ко мне подошёл Джулиан Шир. Это был тот самый сотрудник НАСА по связям с общественностью, с которым у меня вышел конфликт: после полёта на «Меркурии» он хотел, чтобы я зачитал его заготовленную речь перед Конгрессом. К тому времени мы уже стали добрыми друзьями.

«Гордо, здесь два космонавта. Они первыми выходили в открытый космос».

«Вот как?»

Я знал, что командиром той миссии был Павел Беляев – как и я, ветеран двух космических полётов. Его напарник Алексей Леонов стал первым и на тот момент единственным человеком, совершившим выход в открытый космос: открывшим люк корабля и вышедшим в открытый космос для внекорабельной деятельности.

«Когда закончишь выступление – иди прямо по центральному проходу», – сказал Шир. – «Они сидят в первом ряду справа. Подойди и пожми руки».

Момент спонтанный – упускать нельзя.

Когда после речи я двинулся к русским, удивлённый Беляев встал – вместе с Леоновым. Мы пожали руки и улыбнулись друг другу.

Зал взорвался аплодисментами.

В тот вечер греческая королевская семья – король Константин II и королева-мать Фредерика – устраивали для нас с Питом закрытый коктейльный приём. После исторического рукопожатия во второй половине дня королева в последнюю минуту решила пригласить на приём и космонавтов.

Пока мы с Питом стояли рядом с советскими коллегами, один фотограф так рвался сделать снимок, что перевалился через балконную перегородку и с грохотом свалился прямо на королеву. Та не пострадала, но была явно не в восторге.

Языков друг друга мы не знали, но Беляев говорил немного по-испански и по-немецки – как и я, выучивший немецкий во время службы в Германии. Так что объяснялись вполне неплохо. За ужином мы с Беляевым обменялись наручными часами, которые носили в своих космических полётах. Это стало началом дружбы, продолжавшейся вплоть до внезапной смерти Беляева от пневмонии несколько лет спустя.

Я пригласил космонавтов на следующее утро позавтракать в своём хорошо обставленном гостиничном номере. (Обычно в командировках мы останавливались в скромных мотелях и гостиницах по «суточным», но для этой поездки нам был дан приказ жить на широкую ногу.) Сразу, продолжая только что возникшую традицию, Пит и Леонов обменялись специальными ручками, которыми пользовались на своих миссиях. Потом сели обсуждать космос за яичницей, беконом и кофе. В этой импровизированной обстановке и зародилось рабочее взаимодействие между астронавтами и космонавтами – то, что продолжается по сей день.

В то время космические программы обеих стран находились примерно на одном уровне. (Позже мы стали их обгонять в ходе программы «Джемини», а когда дошли до «Аполлона» и лунных миссий – вышли вперёд и уже не оглядывались.) Советские ракеты были значительно мощнее наших: на сорок-пятьдесят процентов. Поэтому им не нужно было заниматься той микроминиатюризацией, которой занимались мы, – делать приборы и системы более компактными и многофункциональными. Например, у нас один прибор переключался и давал показания нескольких разных систем. У Советов были большие старые одноцелевые приборы, некоторые с подводных лодок б/у.

Наши новые российские друзья ценили ту открытость, с которой США вели свою космическую программу, и нашу готовность признавать неудачи и частичные провалы. Теперь, один на один – или, скорее, двое на двое, – космонавты ответили нашей откровенности своей.

До нас доходили слухи о том, что советская сторона потеряла людей в космосе, – и оказалось, это правда. Космонавты рассказали нам: двое погибли из-за отказа электрики – при входе в атмосферу разгерметизировались и кабина, и скафандры. При такой потере давления наступает удушье – но кроме того, клетки разрываются изнутри, буквально разрывая тело на части. Единственное утешение: это происходит быстро – двадцать-тридцать секунд в лучшем случае.

Беляев и Леонов рассказали нам всё о выходе в космос. Первые взволнованные слова Леонова, когда он вытолкнулся через люк в открытый космос: «Человек плывёт свободно в космосе!» Тридцатилетний подполковник советских ВВС, опытный парашютист, лётчик-истребитель и спортсмен мирового класса признался: красота, открывшаяся внизу, мгновенно его оглушила.

«Страха я не испытал, – сказал он. – Только ощущение бесконечного простора и глубины Вселенной».

Пока СССР утверждал, что двадцатичетырёхминутный выход Леонова прошёл без сучка и задоринки, мы с Питом услышали иное. Пройдя через шлюз и выйдя в открытый космос, Леонов обнаружил, что его скафандр под давлением раздулся и стал очень жёстким (возможно, скафандр был велик), и согнуть руки и ноги или как-либо иначе управлять движениями стало почти невозможно. В борьбе с этим он перегрелся от напряжения, а на обратном пути застрял в шлюзовой камере. Вырваться ему удалось только после того, как он стравил часть воздуха из скафандра – отчаянный и рискованный шаг, – чтобы лучше двигать руками и ногами. Выпусти он слишком много – мог задохнуться.

Когда первый в истории выход человека в открытый космос стал историей, Беляев сказал: его напарник вернулся в корабль «как заново рождённый человек – человек, вернувшийся из другого мира».

Это было захватывающее слушание – но космонавты ещё не дорассказали о своём приключении. Живыми они вернулись лишь чудом.

На следующий день после выхода, когда пришло время входить в атмосферу, автоматическая система стабилизации их корабля отказала, и Беляеву пришлось перейти на ручное управление – ещё один опыт, который мы с ним разделили. На разборку ушло некоторое время, и в результате включение тормозных двигателей задержалось на один виток. Когда наконец запустили программу входа в атмосферу, Беляев хорошо провёл корабль через тяжелейший спуск – но лишний виток сдвинул точку посадки на шестьсот миль в заснеженную Сибирь. (Каждый виток проходит над другим участком поверхности – поэтому приземление в назначенное время так важно для быстрой эвакуации.)

Советский корабль врезался в густой лес северного Урала и застрял между двумя большими елями. Открыть люк им удалось, но вылезти Беляев и Леонов не смогли: провели в ледяном корабле всю ночь – система отопления вышла из строя. Сверх всего, голодный чёрный медведь не давал им покоя всю ночь, отчаянно пытаясь до них добраться.

Их корабль стал первым, вернувшимся с медвежьими царапинами, – сказал Беляев под дружный хохот всей четвёрки.

Только на следующий день спасательная группа добралась до них на лыжах через заснеженный лес и освободила космонавтов из плена.

«Пожалуй, водные посадки не так уж плохи», – сказал я Питу.

Космонавты признались нам, что затяжные проблемы с входом в атмосферу и спасением преследуют советскую космическую программу. Поскольку запуски производились над сушей, корабли проектировались для наземных посадок. Любой американский астронавт предпочёл бы приземлиться на твёрдую почву, а не плюхаться в воду – особенно мы, лётчики ВВС; но и флотские не в восторге были от падения в открытый океан. Водные посадки были нам более или менее навязаны: пригодных незаселённых мест на территории США для наземных посадок не было. Поскольку мы запускались над водой, нам нужно было готовиться к морскому спасению на случай аварии сразу после старта. У Советского Союза с его огромными незаселёнными пространствами таких ограничений не было.

Советам, впрочем, хватало своих проблем, специфических именно для наземных посадок.

Возвращающиеся корабли обеих стран опускались под главным парашютом и приземлялись со скоростью примерно десять метров в секунду. При такой скорости посадка на твёрдую поверхность неизбежно приводила к повреждению корабля и возможным травмам экипажа. При морской посадке вода хотя бы смягчала удар. На «Меркурии» нам приходилось сидеть в корабле до конца независимо от того, что происходило. Если бы «Джемини» неожиданно пошёл на землю, мы бы спустились в нём до высоты раскрытия парашюта, катапультировались и приземлились самостоятельно, а потом поймали бы попутку до ближайшего телефона. У каждого из нас были монетки по десять центов.

Поскольку советские космонавты были вынуждены сидеть в корабле до конца, инженеры придумали оригинальный способ смягчить удар: когда раскрывался парашют и свисающая от корабля проволока длиной сто футов касалась земли, срабатывал небольшой ракетный двигатель. Как тормозной двигатель, он бил в направлении, противоположном траектории движения корабля, и замедлял его до разумных трёх-четырёх метров в секунды.

Советский корабль имел круглую форму, и космонавты рассказали нам о проблемах с его беспорядочным вращением после входа в атмосферу, до раскрытия основного парашюта. Из-за этого стропы основного парашюта иногда обматывались вокруг корабля, и несколько раз дело едва не кончилось катастрофой.

Я спросил, используют ли они тормозной парашют, и космонавты ответили, что нет. На салфетке я нарисовал, как именно работает тормозной парашют на космическом корабле, и дал им советы по установке, укладке и раскрытию. Космонавты были в восторге.

Вскоре после нашего завтрака один космонавт погиб – стропы основного парашюта полностью обмотались вокруг его кувыркающегося корабля, что привело к страшному удару о землю. После этого все советские корабли были оснащены тормозными парашютами, которые очень напоминали то, что я нарисовал тем утром на салфетке.

Ещё с двумя космонавтами я познакомился на следующий год, когда стал официальным принимающим их большого американского тура за счёт правительства. Мне выдали двадцать тысяч долларов наличными, правительственную кредитную карточку и турбовинтовой Convair ВВС. Тридцать дней мы ездили по всей стране – Нью-Йорк, Диснейленд, Большой каньон, Йеллоустоун. Один из космонавтов, генерал-майор Георгий Береговой, прилетел с женой Лидией и семнадцатилетним сыном Виктором. Другой, доктор Константин Феоктистов, участвовавший в проектировании корабля «Союз» и совершивший несколько космических полётов, был разведён – хотя это было не единственной причиной, по которой он считал себя отщепенцем на родине. Оказывается, он предпочитал скотч водке.

Качество жизни в Америке поражало космонавтов. Они были очень откровенны о своей жизни дома. Хотя жили куда лучше рядового советского гражданина, все ютились в маленьких квартирках на скромные оклады. Ни у кого не было ни собственного дома, ни машины, ни даже стиральной машины – раз в неделю ходили в общую прачечную. Девяносто процентов валового национального продукта страны, доверительно сообщили они, шло на военные нужды. Они то и дело говорили, как нам тут повезло. Хотя в политические дискуссии мы не пускались – рядом постоянно присутствовал мрачный офицер КГБ, – по комментариям космонавтов было ясно: то, что они видели в Америке – капитализм и демократию в действии, – производило на них впечатление.

Мы побывали в Детройте и посетили завод «Дженерал Моторс». После осмотра сборочной линии я договорился с представителем GM, чтобы космонавтам дали поводить экспериментальные машины. И вот они вылетели на улицы Детройта с визгом покрышек – каждый за рулём "заряженного" автомобиля, с инженером GM на пассажирском сиденье в роли штурмана.

Позже наши гости сказали, что эти гонки стали главным впечатлением от поездки, что лишний раз доказывало: космонавты и астронавты куда больше похожи друг на друга, чем различаются.

Из Афин мы полетели в Африку.

Это был первый континент, над которым я пролетал в космосе, – и я хорошо помнил тот вид со ста пятидесяти миль высоты: богатые коричневые и золотые тона.

Когда я вышел из «Борта номер один» в Аддис-Абебе, столице Эфиопии, первой мыслью было: Африка выглядит столь же прекрасной с земли.

Вторым порывом было дать дёру. У вершины трапа меня разглядывал огромный лев.

Потом я увидел, что лев на цепи в руках военного охранника, а в нескольких шагах стоит – Его Величество, Император Хайле Селассие, почтительно именуемый во всём мире «Царём царей» и признаваемый главным правителем Африки.

Оказалось, что Император привёл с собой одного из своих любимцев – как мы берём семейную собаку на пикник.

Селассие питал большой интерес к космосу и несколько раз приезжал на мыс Канаверал смотреть запуски. Невысокий, с высокими скулами и бородой, он держался с достоинством и царственностью. Узнав его поближе, ощущаешь в нём теплоту; он задавал нескончаемые вопросы о космических полётах и множестве других предметов, которые его занимали. Неуёмное любопытство – и когда он вёл с вами разговор (по-английски, с британским акцентом), он смотрел на вас так, словно то, что вы говорите, – самое важное, что ему когда-либо доводилось слышать.

Он одним из первых поднял голос за независимость и единство Африки. В 1936 году журнал Time назвал его «человеком года» – в тот год его правление было прервано: Эфиопию оккупировала итальянская армия, и ему пришлось уйти в изгнание. Шесть лет спустя итальянцы сдались британским войскам, и Селассие вернулся возглавить свою страну. В том же году он подписал с Англией соглашение, подтверждавшее суверенитет Эфиопии, хотя обе страны сохранили тесные связи.

Моя жена Труди и я, наши дочери Камала и Джанита – тогда четырнадцати и тринадцати лет, – а также Пит и Джейн Конрад и другие участники официальной «астронавтской делегации» ЛБД – мы путешествовали с дипломатическими документами и приветствовали глав государств с личными письмами от президента Джонсона – были приглашены в дворец Императора: огромный многоэтажный дом на сорока ухоженных акрах.

У входа стояли двое крупных хорошо одетых охранников с золотыми цепями в руках. На конце каждой цепи – живой гепард в золотом ошейнике. Великолепные животные; одна из моих дочерей спросила, ручные ли они. Сын Селассие, начальник штаба ВВС Эфиопии, подвёл её к гепардам погладить. Оказались такими же ручными, как наша немецкая овчарка дома.

После того как нам показали наши великолепные комнаты, последовал один дружеский совет: ночью не пытайтесь бродить по дворцовой территории. У Императора был строгий приказ: каждую ночь его любимых львов, тигров и гепардов выпускать на свободу – и они гуляли по всему поместью. Оригинальный способ, подумал я, проследить, чтобы гости не задерживались допоздна и дети ложились вовремя.

И детей у Селассие было немало. Когда настало время знакомиться с семьёй, нас провели в комнату, где находились тридцать-сорок женщин. Нам сообщили, что это жёны Императора. Самой старшей было за восемьдесят, самой молодой – тринадцать. Потомков у Селассие насчитывалось больше ста.

Каждую среду утром женщин из города приглашали во дворец к Императору. Они выстраивались в очередь, и Селассие с неизменным вниманием выслушивал каждую – жалобы, предложения, что угодно. Если нужно было что-то предпринять, он поворачивался к помощнику и отдавал распоряжение. Выслушивать жён, матерей и бабушек своей страны, пояснил мне Селассие, – лучший способ узнать, что на самом деле происходит в стране.

Однажды я пошёл с семьёй на рынок в Аддис-Абебе. Эфиопия богата полезными ископаемыми, и там можно было найти красивые камни и самоцветы. В какой-то момент мы наткнулись на лоток, где полуодетых женщин всех рас открыто продавали с молотка. Я быстро увёл семью прочь.

За ужином я сказал Селассие: «Я думал, у вас рабство запрещено, ваше величество».

«Запрещено», – твёрдо ответил он, покачав головой.

Я рассказал ему о том, что видел на рынке, – и он, казалось, был потрясён. На следующий день лотка уже не было. Меня удивляло только одно: почему никто не сообщил ему об этом раньше.

Когда через несколько дней мы прощались, Селассие пригласил нас вернуться в Эфиопию. Я так и не приехал, но несколько раз виделся с ним во Флориде – он приезжал смотреть запуски «Аполлона». При каждой встрече он приветствовал меня как старого и дорогого друга.

В 1975 году, когда оппозиция Селассие усилилась, произошёл переворот, открывший путь к эфиопскому социализму. Хайле Селассие был арестован и погиб при невыясненных обстоятельствах. Его даже не удостоили государственных похорон. После его смерти Эфиопия, некогда считавшаяся жемчужиной Африки, погрузилась в глубокое несчастье: экономический крах, межрегиональные распри и повсеместный голод.