Текст книги "Прыжок веры (ЛП)"

Автор книги: Гордон Купер

Соавторы: Брюс Хендерсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Следующей остановкой был Найроби, Кения, – навестить ещё одного из сильных лидеров Африки, Джомо Кениату: бывшего писателя и актёра в Англии, вернувшегося на родину после Второй мировой войны и ставшего вдохновляющим профсоюзным организатором и политическим деятелем. В 1950-х годах он провёл семь лет в тюрьме за участие в жестоком восстании Мау Мау против белых колонизаторов. Выйдя из тюрьмы народным героем, он считался единственным человеком, способным объединить враждующие группировки страны и обеспечить свободной Кении сильное международное лидерство.

Кения получила независимость от британского владычества двумя годами раньше нашего приезда, и Джомо Кениата, провозглашённый «Светом Кении», был избран первым президентом страны.

Кениата назначил встречу нашей делегации у живописного Кико-Рок – охотничьего домика, где он вместе с «великим белым охотником» поднял революцию Мау Мау, в результате которой погибли сотни белых поселенцев, отличавшихся жестокостью по отношению к чёрным. Предстояло провести с ним день, а потом вернуться в Найроби.

Мы взяли в аренду у Nairobi Airlines два двухмоторных «Сессны» – так что у меня с Питом было по самолёту, чтобы везти семьи. После всего парадного церемониала королевских визитов было приятно снова взять штурвал. Ориентируясь по местным картам, мы летели над бескрайним морем зелени.

Когда мы уже начали беспокоиться, не пролетели ли мимо маленькой полосы, внизу появилась прогалина. Мы прошли низко над поразительным зрелищем: аэродром был окружён волнами ярко одетых туземцев. Мы сели и обнаружили, что нас ждёт Кениата.

С седеющей бородой и волосами, Мзее Джомо Кениата был широкогруд и велик. Он держал голову высоко и крепко жал руку, несмотря на возраст и травму ноги, вынуждавшую его ходить с тростью. В его речи и движениях было что-то мощное и театральное – ощущение, что он знает: мир смотрит и слушает всё, что он делает и говорит.

Представились быстро и без церемоний.

«Скажите. Если вы идёте на охоту, – произнёс Кениата глубоким баритоном с отчётливым британским акцентом, – что вы предпочтёте взять с собой? Ружьё или фотоаппарат?»

В горах Колорадо мне случалось охотиться на оленей и птицу, но я также любил снимать животных в их естественной среде. Я взглянул на Пита – тот промолчал. «Фотоаппарат», – сказал я.

Кениата смотрел на меня так, словно я давал клятвенные показания в суде. «Верный ответ», – сказал он и улыбнулся.

Неведомо для нас, Кениата был горячим сторонником защиты дикой природы, и мы приземлились в самом сердце национального заповедника. Неподалёку стоял президентский Land Rover, и Кениата лично сел за руль – повёз нас на экскурсию по буш-вельду, показывая нам львов, жирафов, антилоп и оленей в их естественной среде обитания.

Перед вылетом нас попросили принять парад войск. Туземцы, которых мы видели с воздуха, – стоявшие рядами с дисциплиной морских пехотинцев США, – оказались воинами масаи, считающимися одними из самых грозных бойцов Африки. Тех, кто был ниже семи футов, я не заметил.

Мы прошли вдоль первой шеренги вместе с вождём масаи и переводчиком. Я останавливался и резко разворачивался перед каждым воином, смотрел сверху донизу и шёл дальше. Остановившись перед одним из них, я услышал, как тот прокашлялся и что-то произнёс на своём языке.

Переводчик передал вопрос воина на чистом английском: «Сэр, после проблемы с топливным элементом – как закончился фантомный радарный рандеву?»

Я опешил, но ответил на вопрос.

Мне много раз говорили, что космические исследования делают мир меньше, – но до этого момента я не вполне понимал, насколько именно меньше.

Идя дальше, я обернулся к переводчику.

«Скажите, можно узнать ...»

«Транзисторные радиоприёмники», – ответил улыбающийся офицер. – «Голос Америки транслировал ваш полёт в прямом эфире на суахили».

8. «НАШИ НЕМЦЫ ЛУЧШЕ ИХ НЕМЦЕВ»

Тринадцатилетний мальчишка вывез на просёлок красную тележку. К ней было привязано шесть самодельных ракет – он поджёг фитиль. Тележка рванула вперёд и с грохотом влетела на городскую площадь Вирзица, Германия, разорвавшись с оглушительным хлопком. Год: 1925-й.

Первый «запуск» остался позади, и Вернер фон Браун обнаружил то, что станет страстью всей его жизни. Мечта мальчика, влюблённого в ракеты, сбылась: вырасти и строить ракеты, чтобы исследовать космос.

Я был близок с Вернером – самым ценным архитектором ранней американской космической программы и её самым убедительным глашатаем и неутомимым пропагандистом в те решающие годы от середины 1950-х до первой лунной посадки в 1969-м. Однажды журналист попросил его кратко объяснить, что нужно для реализации космической программы. Вернер ответил с усмешкой: «Рано вставать, рано ложиться, работать как проклятый – и рекламировать!»

Вернер возглавлял Центр космических полётов Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, где разрабатывались все ракеты для космической программы. Я впервые встретил его в 1959 году, во время работы по проекту «Меркурий», когда приехал в Хантсвилл изучать ракеты-носители в Арсенале Редстоун армии США – там Вернер, главный научный советник, и его команда немцев построили первую американскую баллистическую ракету: армейскую «Юпитер».

Знакомство с Вернером и его командой здорово прибавило мне уверенности в нашей молодой космической программе – нам крупно повезло, что они были на нашей стороне. Я видел: Вернер и остальные немцы относились к космической гонке очень серьёзно и были полны решимости помочь своей новой родине – Америке – вывести людей на орбиту и двигаться дальше.

За время службы в Германии в начале 1950-х я успел узнать и оценить немецкий народ. Надёжные, деловые, трудолюбивые люди. Порой я и сам удивлялся: как нам вообще удалось победить их в той войне?

Вернер был блестящим умом – что и ожидалось, – но я нашёл в нём ещё и великолепного собеседника, рассказчика и радушного хозяина, а вдобавок искусного исполнителя на виолончели и фортепиано. Крупный мужчина, сохранивший форму: широкие плечи, квадратный подбородок, густая тёмная шевелюра, зачёсанная назад. Говорил по-английски с заметным акцентом, и, кажется, я его удивил, когда сам заговорил с ним по-немецки – он сказал, что у меня тяжёлый акцент. Острый на язык, он мгновенно выдавал шутку и тут же улыбался: кристально-голубые глаза вспыхивали весёлым огнём.

Не раз мы просиживали до рассвета у барной стойки в его доме, говоря о космосе, пока в окна не начинало заглядывать солнце. Фантазировали о полётах к другим мирам – в том числе к Марсу, о котором Вернер мечтал всю жизнь. Он считал Марс самой пригодной для жизни планетой в нашей галактике; мы оба сходились во мнении, что человеческая колония там однажды станет реальностью, особенно когда Земля будет всё более переполнена и загрязнена.

После каждой встречи с Вернером я уходил с ощущением, что мог бы провести ещё несколько дней, только разговаривая о космосе. Он, как и я, был убеждён: Вселенная переполнена жизнью и где-то есть другие обитаемые планеты.

Вернер рассказывал мне истории из своей жизни в Германии – до войны и в годы войны. Я слушал, заворожённый, и понимал: узнаю не только об удивительной судьбе этого человека, но и о самих истоках американской космической программы. Ведь без Вернера фон Брауна и его соратников-ракетчиков мы до сих пор были бы прикованы к Земле.

Я узнал, как в юности Вернер влюбился в идею космических путешествий, читая фантастику Жюля Верна и Герберта Уэллса. Но именно более академичная книга «На ракете в космос», написанная в 1923 году немецким пионером ракетостроения Германом Обертом, побудила молодого Вернера взяться за математический анализ и тригонометрию, чтобы понять физику ракет.

В 1929 году, в семнадцать лет, Вернер вступил в Германское ракетное общество – объединение студентов, молодых инженеров и учёных, разделявших его взгляды. Члены общества следили за работой американца Роба Годдара, запускавшего жидкостные ракеты высоко в атмосферу. Хотя американские учёные в большинстве своём игнорировали Годдара, эти молодые немцы опирались на его открытия, соединяя их с идеями Оберта, и проектировали, строили и испытывали всё более сложные модельные ракеты.

В 1932 году Вернер окончил Берлинский технический институт с дипломом бакалавра – в двадцать лет, а ещё через два года защитил докторскую в Берлинском университете. Вскоре он вошёл в немецкую военную ракетную программу. Германское правительство нашло лазейку в Версальском договоре: тот ограничивал армию и флот, запрещал подводные лодки и самолёты, но о ракетах не говорил ни слова. Меньше чем через два года Вернер стал одним из ведущих учёных единственной в мире ракетной программы. Позднее он признавал, что ракеты военного времени были дорогим и малоэффективным оружием и что учёные, в том числе он сам, продавали их военным прежде всего ради финансирования исследований.

Вернер был не только великолепным рассказчиком – у него хранилось несколько альбомов с потрясающими фотографиями ранних немецких ракетных разработок. Виски и бурбон лились свободно за барной стойкой Вернера, а я слушал его истории. Одни были вдохновляющими и захватывающими. Другие шли откуда-то из глубины, где у Вернера хранились тяжёлые воспоминания о военных годах и чувство огромной удачи, что он и его семья – жена Мария и трое детей – смогли начать новую жизнь в Америке. (Вернер не был членом нацистской партии и не выносил Гитлера, которого называл «безумцем», – как и многие порядочные немцы, с которыми мне доводилось встречаться.)

На протяжении 1930-х годов Вернер с командой продолжал разрабатывать ракеты для немецкой армии. Под давлением Третьего рейха мечта о космических полётах всё больше уступала место требованиям создавать оружие. Однажды он провёл две недели под арестом – шеф гестапо Генрих Гиммлер подозревал молодого учёного в том, что его интересует только космос, а не война. Вызволить его удалось лишь благодаря личному обращению к Гитлеру со стороны генерала Вальтера Дорнбергера, руководителя германской военной ракетной программы.

Гитлер приказал вести все работы в строжайшей тайне, и испытательный полигон перенесли на остров у северного побережья Германии в Балтийском море, вблизи старой рыбацкой деревушки Пенемюнде. Место предложила мать Вернера: она помнила этот пустынный болотистый берег как любимое охотничье угодье старшего фон Брауна. Со временем здесь вырос настоящий «ракетный город» – с инженерами, техниками, учёными, обслуживающим персоналом и производственными мощностями.

Поначалу Гитлер не проявлял энтузиазма по поводу ракет, вспоминал Вернер. Лидер Третьего рейха полагал, что сможет быстро выиграть войну пехотой, танковыми дивизиями и авиацией, не прибегая к подобным новым технологиям. Программа прозябала на задворках до тех пор, пока люфтваффе не проиграло Битву за Британию. Лишь тогда ракетная программа заработала на полную мощность – с приказом строить ракеты, способные перелететь через британский радарный щит и бомбить Лондон.

Первой появилась Фау-1, прозванная «летающей бомбой». С июня по сентябрь 1944 года более двух тысяч этих беспилотных аппаратов – по сути, ракет с короткими крыльями – обрушились на Лондон, серьёзно нарушив железнодорожное сообщение и транспортные сети, повредив заводы и убив несколько тысяч человек.

Следом появилась первая в мире баллистическая ракета – Фау-2, которая в своём первом полёте 3 октября 1943 года стала первым рукотворным объектом – не считая пули, – преодолевшим скорость звука. Жидкотопливная ракета длиной около четырнадцати метров и массой двенадцать тонн разгонялась до пяти с половиной тысяч километров в час и поднималась на высоту более восьмидесяти километров. Способная доставить боеголовку весом в тонну на расстояние восемьсот километров, Фау-2 впервые была применена по целям в Европе в сентябре 1944 года. Когда первая Фау-2 упала на Лондон, Вернер заметил коллегам: «Ракета сработала безупречно, только приземлилась не на той планете.»

Когда военная машина Гитлера разрушилась, Берлин приказал ракетной команде Пенемюнде уничтожить все секретные документы. Вернер не подчинился – спрятал их в заброшенной шахте в горах Гарц, откуда их можно было впоследствии извлечь. В мае 1945 года, когда Красная армия стремительно приближалась к Пенемюнде, основная часть ракетной команды залила в баки истощённых машин и грузовиков метанол, слитый из ракет, и бросилась за триста миль к Мюнхену, где Вернер и сто семнадцать ключевых членов его команды сдались американским войскам. Если бы они не совершили этот рывок к американским позициям, все немецкие ракетные специалисты могли бы оказаться в руках русских – и Соединённые Штаты надолго остались бы за бортом космической программы. «Мы досыта хлебнули тоталитарного общества, – объяснял Вернер, – и не хотели жить в ещё одном.»

После войны немцев доставили на армейскую базу на полигоне Уайт-Сандс в Нью-Мексико. Там они проводили дни, возясь с трофейными V-2 и обучая ракетному делу тех офицеров армии, кто проявлял интерес.

В 1950 году команда фон Брауна осуществила запуск первой ракеты с мыса Канаверал – семнадцатиметровой WAC Bumper, модифицированной Фау-2, которая поднялась на шестнадцать километров над Землёй. Начало было скромным: бетонная плита вместо стартовой площадки и сарай из толя вместо центра управления. Вскоре Вернера и его коллег перевели в Арсенал Редстоун в Алабаме, где они создали первую баллистическую ракету страны – «Редстоун». И снова немецких учёных призвали строить оружие – на этот раз для возможного применения в Корее. Вернер был разочарован тем, что его надежды на исследования и разработку космических ракет вновь откладывались. Но «Редстоун», который так и не был использован в бою, оказался его билетом в космос: именно эта ракета вывела Америку в космическую гонку, запустив в суборбитальные полёты сначала Эла Шепарда, а затем Гаса Гриссома.

Вернер и его ракетная команда получили от президента Эйзенхауэра задание – помочь США наверстать упущенное после первого советского Спутника в октябре 1957 года. Им это удалось: три месяца спустя, 31 января 1958 года, на орбиту вышел первый американский искусственный спутник Земли – «Эксплорер I».

В 1960 году немецких учёных передали в новообразованное НАСА с поручением, которого Вернер так долго ждал: построить ракету, способную доставить людей на Луну. Его ответом стала могучая ракета «Сатурн». Я узнал, что до того, как президент Кеннеди объявил о национальной цели – достичь Луны до конца десятилетия, – он попросил вице-президента Джонсона собрать мнения светил науки, в том числе Вернера, об оптимальных путях. Вернер написал убедительную – судя по всему, пророческую – докладную записку в защиту пилотируемой высадки на Луну. И уже через несколько дней после прочтения этой записки Кеннеди вышел к нации с исторической задачей.

В доме Вернера нередко собирались и другие представители более чем ста немецких эмигрантов, которые приехали в Америку и помогли нам выиграть космическую гонку. Их называли «хантсвиллской бандой». У Советского Союза были собственные бывшие немецкие учёные, и поначалу те давали им фору – потому что русские готовы были финансировать космические исследования, пока наши руководители ещё сомневались в ценности освоения космоса. Но едва мы вырвались вперёд, первенства уже не уступали. Вступая в новое тысячелетие, стоит напомнить: никто, кроме американцев, не ступал на Луну и не вырывался за пределы земной орбиты. Мы всегда говорили: «Наши немцы лучше их немцев».

В числе гостей дома Вернера бывал Курт Дебус – тоже выходец из Пенемюнде, выдающийся ракетчик. Он возглавлял пусковые операции для «Меркурия» и «Джемини» на мысе, а впоследствии стал директором Космического центра имени Кеннеди. Курт окончил Гейдельбергский университет и производил впечатление истинного немца строгой выправки – словно явился прямо со съёмочной площадки, с дуэльными шрамами на лице: свидетельство школы фехтования.

Ещё был Хоакин «Джек» Койтнер, с которым я работал в первые дни программы «Меркурий» на ракетном проекте «Редстоун». У Джека были леденящие душу лётные истории. Чтобы повысить точность попадания, некоторые Фау-1 были модифицированы – в них установили кабину для пилота. Джек совершил несколько полётов через Ла-Манш верхом на Фау-1, подвешенной под двухмоторным бомбардировщиком «Юнкерс». После сброса он запускал двигатель «летающей бомбы» в воздухе. Когда они оказывались в пределах досягаемости Лондона, он отпускал бомбу, разворачивался к французскому побережью и летел на ракете домой. Перед посадкой Джек сливал остатки топлива и планировал на Фау-1, оснащённой посадочными лыжами, совершая посадку на брюхо в поле.

Однажды всё пошло не по плану. В том вылете Фау-1 была двухместной – Джек вывозил менее опытного пилота. После отцепки от «Юнкерса» двигатель отказал, и им пришлось разворачиваться обратно к Франции. Джек сбросил боеголовку, но слить топливо не смог. Шли они тяжёлые, с полными баками и на большой скорости, больше 270 миль в час. Ударились о землю, проехали всё поле и влетели в сосновый лес, оставив за собой горящий след. Ракета разлетелась в щепки. Как-то Джеку удалось выбраться, а вот второй пилот не смог.

К концу войны на стартовой площадке в Пенемюнде стояла пилотируемая Фау-2 – полностью испытанная, заправленная и готовая к запуску. Её планировалось запустить по низкоэнергетической восточной орбите, объяснял Джек. Цель: сбросить боеголовку на Нью-Йорк. Тот пилотируемый ракетный полёт 1945 года – за шестнадцать лет до первого американского пилотируемого полёта – не состоялся буквально за неделю до запуска.

Вернер как-то доверительно сообщил мне, что в Пенемюнде испытывали не только ракеты. «Некоторые из аппаратов, которые мы разрабатывали», – сказал он, – «намного опередили всё, что имел или знал остальной мир».

«Имеешь в виду реактивные самолёты?» – спросил я, имея в виду Me-262 – первый в мире реактивный истребитель.

Он улыбнулся той самой улыбкой человека, который знает что-то сокровенное. «Их почти нельзя было назвать самолётами. Мы летали на нескольких аппаратах совершенно иного рода. В их основе лежали очень продвинутые принципы».

По словам Джека, летавшего на некоторых из этих машин, среди них были летательные аппараты тарелкообразной формы с двойными воздухозаборниками и встречно-вращающимися вентиляторами и дисками, а также конструкции с передовыми двигательными системами. Джек говорил, что полёты прошли успешно. Ни один из этих аппаратов после войны не всплыл. Вернер и Джек так и не могли сказать точно, удалось ли хоть кому-то из них пережить последние хаотичные дни войны.

Ещё один немецкий ракетный пионер, Герман Оберт, тоже оказался в Соединённых Штатах. В середине 1950-х его наняли консультантом Агентства по баллистическим ракетам армии США, а позднее – НАСА. Оберт, с которым меня познакомил Вернер, обладал блестящим умом, не признававшим границ человеческих возможностей. У него были твёрдые убеждения насчёт НЛО – после войны правительство Западной Германии поручило ему возглавить комиссию по изучению НЛО. В итоговом докладе комиссии Оберт утверждал, что некоторые необъяснимые объекты «приводятся в движение путём искажения гравитационного поля и преобразования гравитации в полезную энергию». Он считал, что «нет сомнений» в том, что некоторые из необъяснимых объектов являются «межпланетными аппаратами некоего рода, происходящими не из нашей Солнечной системы».

Другим бывшим крупным немецким учёным, разделявшим взгляды Оберта, был Вальтер Ридель – бывший главный конструктор и научный директор Пенемюнде. Ридель, тоже перебравшийся в США и работавший в американской космической программе, вёл картотеку наблюдений за тарелками по всему миру. Убеждённый, что ряд наблюдений имеет «внеземную природу», он приводил веские доводы в пользу своей позиции: при зафиксированных скоростях и высотах аэродинамическое трение раскалило бы любой известный металл или неметалл; наблюдаемые ускорения и манёвры были бы непереносимы для экипажа; многочисленные случаи движения, возможного только для пилотируемого аппарата, но невозможного для человеческого пилота; наконец – в большинстве случаев не было ни реактивного пламени, ни следа, что указывало на «двигатель, нам неизвестный». Исходя из собственного опыта и рассказов лётчиков-товарищей, я был полностью согласен с этими выводами.

Вернер рассказал о наблюдении НЛО, которое он лично засвидетельствовал вместе с другими немецкими ракетчиками и американскими военными на полигоне Уайт-Сэндс в Нью-Мексико 10 июля 1949 года. Во время слежения за испытательным пуском Фау-2, летевшей со скоростью шестьсот метров в секунду, учёные внезапно увидели два небольших круглых НЛО, летевших параллельно ракете. Один из объектов прошёл сквозь выхлопную струю ракеты и вернулся к другому. Затем оба стремительно ускорились вверх, оставив ракету позади. Их способность зависать рядом с летящей ракетой и с видимой лёгкостью ускоряться прочь от неё произвела неизгладимое впечатление на всех, кто это наблюдал.

Меня поражало, насколько раньше Вернер и другие немецкие учёные начали думать о ракетах и космосе – на десятилетия раньше своих коллег в нашей стране. Без них Соединённые Штаты отставали бы от Советов в космической гонке как минимум на десять-двенадцать лет. А может, нам никогда не удалось бы добраться до Луны.

Вернер так рвался начать исследование космоса, что у руководства НАСА были опасения, как бы блестящий немецкий учёный не забежал вперёд. Когда в 1960 году проводилось первое испытание ракеты-носителя «Атлас» на большую дальность – пуск с мыса Канаверал с падением в океан у берегов Южной Америки, – в Центр управления пуском была направлена кучка дополнительных охранников, чтобы убедиться, что Вернер не перепрограммирует ракету на орбитальный полёт. Вернера это страшно позабавило.

Вернер был человеком дела – тем, кто добивается результата.

Как-то я приехал в Хантсвилл – работал над рядом проектов, готовясь к очередной миссии «Аполлона». Я отвечал за лётные операции экипажа, и нам нужно было провести подготовку к выходу в открытый космос. Лучший способ тренировать экипаж для работы в невесомости – погрузить людей в бассейн с водой: под водой это ощущение воспроизводится очень близко к реальному. В Хьюстоне уже несколько месяцев строили такой бассейн, и последний прогноз сроков никуда не годился: ещё несколько месяцев – что делало его практически бесполезным для нужной нам подготовки.

Тем вечером Вернер позвонил мне в офис. Сказал, что слышал о наших проблемах с бассейном. «Когда он вам нужен?» – спросил он.

«Прямо сейчас».

«Что ж, у меня есть один – стоит за одним из корпусов. Хотите воспользоваться?»

«Он сертифицирован?» – спросил я. Мы никогда не помещали астронавтов в оборудование без сертификации: это значило, что кто-то уже залез внутрь, проверил все системы и убедился в их готовности.

«Завтра будет сертифицирован», – сказал Вернер и положил трубку.

И кто же провёл сертификацию так быстро? Доктор Вернер фон Браун – вот кто. Он влез в скафандр, надел акваланг и забрался в бассейн. Перезвонил мне вскоре после того, как вылез.

«Теперь сертифицирован», – усмехнулся Вернер.

Вот так мы наконец получили бассейн для подготовки экипажа.

Помимо того, что он наконец осуществил свою мечту об исследовании космоса, Вернер стал гражданином США, и притом настоящим патриотом. Он считал Соединённые Штаты лучшим местом на Земле, какое ему только доводилось видеть. В Германии он был выдающимся учёным со всеми привилегиями, но жил в постоянных ограничениях, вынужденный непрестанно следить за каждым словом и поступком, – то, что свободные от рождения люди воспринимают как должное каждый день.

Вернера я никогда не видел принимающим это как должное.

Как я уже говорил, у Вернера было отличное чувство юмора. Он любил хорошую шутку и отличался быстрым умом. В те времена, когда Соединённые Штаты ещё сильно отставали от Советов в космической гонке, журналист попросил Вернера обосновать действующую программу НАСА по достижению превосходства в космосе – вместо того чтобы поддаться требованиям «авральных» программ. «Такие программы обречены на провал, – ответил Вернер, – потому что основаны на теории, что если забеременеть сразу девятерым женщинам, можно получить ребёнка через месяц.»

После целой вереницы ракетных неудач в первые годы репортёр спросил Вернера, не нужна ли НАСА аварийная программа. «Нам нужно меньше аварий и больше программы», – ответил Вернер.

На вопрос, что, по его мнению, первым обнаружат на Луне – это в период, когда СССР уже записал в актив несколько космических успехов, а США ещё сильно отставали, – он ответил: «Если так и дальше пойдёт – пустую бутылку из-под водки».

У Вернера был план добраться до Луны года на три раньше, чем мы это в итоге сделали. Проект назывался «Адам»: идея состояла в том, чтобы отправить одного человека на Луну и обратно – быстрый рейс, без прогулок по поверхности, – просто чтобы успеть до конца десятилетия. Предполагалось использовать два корабля: один в качестве топливозаправщика, второй – для старта к Луне прямо из космоса. Это был бы совершенно иной подход, нежели тот, что мы в итоге избрали: высадить двух человек на Луну с упором на научные исследования.

В начале 1960-х годов в НАСА всерьёз обсуждали проект «Адам». Часть специалистов считала, что он торопит высадку, увеличивая риски. В конечном счёте предпочли более долгий и консервативный путь. Зная Вернера, я убеждён: его план тоже сработал бы.

Я бы с радостью полетел на его одноместной миссии.

16 ноября 1963 года президент Кеннеди посетил мыс Канаверал, чтобы лично осмотреть новые стартовые сооружения для программы «Аполлон» и огромный лунный космопорт, строившийся на соседнем острове Мерритт.

Кеннеди прежде всего провёл время с Вернером, который с нескрываемым удовольствием демонстрировал своё последнее детище: мощную ракету-носитель «Сатурн I», готовившуюся к первому комплексному лётному испытанию.

«Если мы создадим очень мощный двигатель, – говорил Вернер, – я соберу четыре-пять таких в связку и сделаю ещё мощнее.» Собрал – и ещё как: поздняя версия, грозный «Сатурн-5», нёс на себе восемь двигателей, развивавших мощность в 180 миллионов лошадиных сил. По сей день «Сатурн-5» остаётся самой мощной ракетой, когда-либо построенной человеком.

Именно «Сатурн» был нужен, чтобы выполнить обещание Кеннеди и достичь Луны до конца десятилетия, и президент это прекрасно понимал.

Позднее Кеннеди сел в вертолёт ВМС вместе с Гасом Гриссомом и мной. Мы показали ему с воздуха строящийся лунный порт, где в недалёком будущем должен был стоять «Сатурн» с пилотируемым «Аполлоном» на вершине.

Через шесть дней после этого визита Кеннеди был убит выстрелом снайпера в Далласе.

Я разговаривал с ним накануне гибели. Мы были вместе на мероприятии на авиабазе Брукс в Сан-Антонио, и президент подошёл и спросил, не смогу ли я поехать с ним в Даллас на следующий день. Сказал, что ему бы не помешал «герой космоса» рядом. Поехать я не мог: на мысе были запланированы важные испытания систем 22 ноября 1963 года. Если бы поехал, я, полагаю, оказался бы в президентском кортеже в тот день.

Со смертью Кеннеди тень скорби накрыла и мыс, и всю страну. Человек, так красноречиво и дерзко проложивший нам курс на Луну, не дожил, чтобы увидеть её.

В год после первой лунной посадки в 1969-м руководство НАСА предложило Вернеру переехать в Вашингтон и возглавить работу агентства по стратегическому планированию. В этой роли он руководил рабочей группой, которая предложила концепцию космического шаттла – три десятилетия спустя ставшего основой американской программы освоения космоса.

В 1972 году он ушёл из НАСА и стал вице-президентом по инженерным разработкам компании Fairchild Industries в Джермантауне, штат Мэриленд. Он также активно участвовал в создании и развитии Национального космического института – некоммерческой организации, объединившей государственные структуры и промышленность для продолжения космических исследований. В разгар своей деятельности он узнал, что болен раком, и в декабре 1976 года был вынужден уйти на покой. Шесть месяцев спустя он скончался в Александрии, штат Вирджиния, в возрасте шестидесяти пяти лет.

Я горжусь тем, что знал одного из самых значимых создателей ракет и поборников освоения космоса двадцатого века.

И больше всего горжусь тем, что мог называть Вернера фон Брауна своим другом.