Текст книги "Прыжок веры (ЛП)"

Автор книги: Гордон Купер

Соавторы: Брюс Хендерсон
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ЗЕМЛЮ

Проблемы накапливались.

Я доложил в центр управления «Меркурий», что потерял всё электропитание, уровень углекислого газа превысил максимальные допустимые значения, а температура в кабине и в скафандре растёт. «В остальном», – сказал я невозмутимо, – «всё нормально».

Мы всегда честно оценивали возможные неполадки и старались предусмотреть все мыслимые опасности. Я давно думал, что самым страшным сценарием будет пожар на борту, уничтоживший бы всю электронику и системы жизнеобеспечения. Для подготовки к такой ситуации я провёл многие часы в тренажёре, работая в максимально деградированном режиме: отключал всё, что можно, а потом отрабатывал, как привести корабль домой.

Пожара не было, но сценарий полного отказа, который я отрабатывал в тренажёре, в точности соответствовал тому, что я имел сейчас.

По голосам на земле я слышал, что ребята там сильно встревожены.

Я напомнил им, что провёл в тренажёре много времени, отрабатывая именно это. Они быстро подняли записи тренажёрных занятий и увидели всё, что я сделал. Думаю, это прибавило им немного уверенности в том, что справиться можно.

Особого выбора у нас не было. При аварийном входе в атмосферу раньше срока я лишился бы основного района приводнения в Тихом океане, где меня ждал поисково-спасательный отряд. Мог приводниться в какой-нибудь богом забытой точке, где пришлось бы сидеть неделю и больше, пока меня нашли бы.

Поскольку автоматическая система управления вышла из строя, вход в атмосферу предстояло выполнять в ручном режиме. Доказать способность пилота отключить автопилот и управлять кораблём вручную было одной из приоритетных задач миссии, но никто никогда не думал, что это станет вопросом жизни или смерти. С неработающими гироскопами мне пришлось бы устанавливать угол атаки корабля, ориентируясь только по горизонту. Затем, управляя ручкой рядом с сиденьем, нужно включить тормозные двигатели точно в нужный момент и удерживать корабль по всем трём осям – тангажу (вертикальному), крену (боковому) и рысканью (поворот вбок). Когда электронная система демпфирования работала, эти коррекции производились автоматически, компенсируя отклонения от двигателей и не давая кораблю начать беспорядочное раскачивание. Теперь мне придётся гасить любое раскачивание немедленно, при первых признаках, – иначе амплитуда быстро нарастёт и корабль войдёт в неуправляемое вращение. Если это произойдёт, я потеряю нужную ориентацию тепловым экраном вперёд и защиту, которую он обеспечивает, от трёхтысячеградусного жара. Думать об исторических последствиях было некогда, но я пытался стать первым астронавтом, выполнившим полный вход в атмосферу под ручным управлением.

Взять под контроль вход в атмосферу – именно к этому мы, астронавты, стремились с первого дня. Всё-таки мы пилоты. Существовала конкурирующая школа мысли, утверждавшая, что автоматические и резервные системы в конечном счёте точнее и надёжнее. У этого спора была своя история.

В конце 1950-х, когда американская космическая программа ещё только чертилась на бумаге, разгорелась дискуссия о том, каких людей следует отправлять в космос. В числе первых кандидатов назывались гимнасты – из-за физической подготовки и гибкости. Президент Эйзенхауэр разрубил этот узел, заявив, что отбирать нужно только военных лётчиков-испытателей. Тем не менее из-за обилия электроники и автоматики в корабле «Меркурий» нас иногда грубо сравнивали с шимпанзе, летавшими на первых американских ракетах (Советы использовали собак). Некоторые коллеги-лётчики, особенно не прошедшие отбор – как Чак Йегер, не отвечавший критериям отчасти потому, что не имел диплома об высшем образовании и был слишком стар, – желчно называли нас не более чем «тушёнкой в банке».

Этот полёт положит конец всей этой чепухе.

Электроника была мертва, а у штурвала стоял пилот.

Пролетая над Африкой на предпоследнем витке, я получил инструкцию: при входе в атмосферу тормозные двигатели мне предстоит включать по собственному счёту – по секундной стрелке наручных часов, с дублирующим обратным отсчётом от Джона Гленна с борта корабля связи в западной части Тихого океана.

Одну из проблем мы разобрали подробно: три тормозных двигателя – сопла которых расположены снаружи корабля – направлены в разные стороны. При запуске их тяга создаёт сильный момент рысканья, который нарушит нужный угол полёта, если я не буду делать те коррекции, которые электронная система демпфирования обеспечивала бы автоматически.

В расширенный список моих обязанностей входило и маневрирование кораблём в нужное положение перед включением тормозных двигателей. Для этого предстояло выровняться по горизонту с помощью риски на иллюминаторе, выставить крен по горизонту, а рысканье – по нулевой звезде рысканья, то есть звезде на моей орбитальной трассе, положение которой не менялось. (Мне действительно нужно было хорошо знать звёздное небо – учитывая, что, придя в программу, я мог указать разве что Полярную звезду. Пришлось серьёзно взяться за астрономию.)

Щёлкнув переключателями на панели управления для включения тормозных двигателей, нужно было немедленно взяться за ручку, чтобы удерживать корабль в нужной ориентации и обеспечить правильную траекторию к расчётному месту приводнения.

Была ещё одна забота относительно ориентации: если я не удержу нужное положение, чтобы многослойный стеклопластиковый тепловой экран весом в несколько сотен фунтов мог принять на себя удар трёхтысячеградусного жара при входе в атмосферу, корабль и я сгорим при снижении.

Даже при благополучном входе в атмосферу – если бы корабль повело горизонтально в сторону и я не смог бы исправить уход, – я мог промахнуться мимо района спасения на сотню миль по широте. При вертикальном уходе – хуже: несколько сотен миль по долготе. В обоих случаях я бы приводнился в Тихом океане – самом большом в мире, но я никак не хотел провести много времени, болтаясь на надувном плотике в ожидании обнаружения.

Когда я пролетал над станцией Джона Гленна на предпоследнем витке, мы вместе прошлись по процедуре ручного входа в атмосферу. Мы с Джоном кое в чём расходились в прошлом, но когда дело касалось пилотирования и работы, Джон был хладнокровен и точен. В моей ситуации я ценил оба эти качества.

– В следующий раз мы будем готовы, Гордо.

– Когда увидишь меня в следующий раз, – ответил я, – я уже буду вовсю тормозить.

Последний виток пролетел быстро – его заняла финальная подготовка к входу в атмосферу.

В какой-то момент на связь вышел руководитель полёта Крис Крафт – убедиться, что я всё понял и готов. Бывший большой человек в предшественнике НАСА – Национальном консультативном комитете по аэронавтике, – Крис был образцом хладнокровия в самых неблагоприятных условиях. Обычно руководитель полёта не выходит на связь лично, оставляя переговоры CapCom. То, что сам старший в центре управления «Меркурий» взял микрофон, говорило о масштабе их тревоги.

«У меня готовность», – сказал я руководителю полёта.

«Принял», – ответил он.

Хотелось поскорее с этим покончить. Во-первых, становилось очень жарко. Без охлаждения и без циркуляции свежего воздуха рассеивать тепло от тела было нечем, и меня уже прошибал пот. Температура в скафандре поднялась до 43 градусов Цельсия, дышалось с трудом. Температура в кабине тоже росла – от тепла работающего оборудования, и термометр почти уходил за шкалу: под 55 градусов.

Что ещё важнее – уровень углекислого газа в кабине и в скафандре продолжал расти. С отключённой системой очистки кислорода я ничего не мог поделать, только терпеть и продолжать лететь.

На тренировках мы проходили проверку чувствительности к углекислому газу – но концентрации, с которыми мы работали, были ниже того, что я имел сейчас. Я дышал поверхностно и часто – классический признак отравления углекислотой. При достаточно высоком уровне я перестал бы нормально функционировать и в конечном счёте потерял бы сознание. Когда именно это произойдёт – медики рассчитать не могли.

Наземный контроль передал уточнённое время включения тормозных двигателей, и как только я снова вошёл в зону связи с позицией Джона, он начал финальный обратный отсчёт. В наушниках его голос звучал громко и чётко, напоминая мне ровный голос стартёра перед беговой дорожкой – а я немало бегал в школьные годы в Оклахоме.

В дополнение к часам Omega на запястье, которые потеряли точность под большими перегрузками при старте, у меня были часы Accutron, по-прежнему показывавшие точное время. По ним я следил за обратным отсчётом, готовый включить двигатели самостоятельно, если потеряю связь с Джоном.

«Пять-четыре-три-два-один», – зачитал Джон. – «Пуск!»

В 18:03, к востоку от Шанхая, я щёлкнул тумблером, запустившим последовательность включения всех трёх тормозных двигателей. Эти двигатели работали в обратном направлении, против хода и гасили скорость корабля. Каждый работал двадцать секунд, но с перекрытием: через десять секунд после первого включался второй, ещё через десять – третий.

При работе тормозных двигателей корабль был очень нестабилен и начал раскачиваться. При каждом колебании нужно было немедленно работать органами управления – корректировать крен, тангаж и рысканье, вручную толкая тяги, подключённые к двигателям ориентации.

«Как ориентация, старина?» – спросил Джон откуда-то снизу.

«Похоже, прямо в яблочко».

Тормозной импульс я провёл хорошо – удержал ориентацию на всём протяжении, и потом, пока колебания продолжались при входе в атмосферу. С ростом температуры перегрузки нарастали до 7–8, потом начали медленно спадать по мере торможения корабля.

Через четыре минуты после включения тормозных двигателей я сбросил использованный тормозной блок: двигатели выполнили свою задачу, снизив скорость корабля примерно до двенадцати тысяч миль в час и начав его сход с орбиты. Дальнейшее торможение обеспечит атмосфера Земли.

С отстреленным тормозным блоком тепловой экран теперь был полностью открыт, принимая на себя главную защитную функцию. Я удерживал корабль в нейтральном положении – нулевое рысканье, наклон 34 градуса вниз, тепловой экран ведёт. Нужно было мгновенно реагировать на малейшее колебание двигателями ориентации – гасить его сразу, иначе амплитуда быстро нарастёт и корабль войдёт в неуправляемое вращение. Случись это – я лишусь нужной ориентации экраном вперёд и защиты от трёхтысячеградусного жара.

В 18:14 мой корабль вошёл в атмосферу Земли и ушёл в зону радиомолчания: интенсивные тепловые нагрузки и оболочка ионов, образовавшаяся на его поверхности, заблокировали все электрические сигналы – входящие и исходящие. Несколько минут я не мог разговаривать ни с кем, и со мной тоже не могли связаться.

Всё это время я продолжал бороться с колебаниями, удерживая нужную ориентацию.

Признаюсь, во время обратного отсчёта меня посетила лукавая мысль: если задержать включение на четыре секунды, я знал, что приводнюсь не у атолла Мидуэй, в районе сосредоточения поисково-спасательных сил во главе с авианосцем USS «Кирсардж», как по плану, а прямо у Даймонд-Хед на Гавайях – там, где я учился в колледже и провёл несколько прекрасных лет, летая и занимаясь сёрфингом на островах. Я уже видел, как меня встречает флотилия церемониальных длинных лодок с алоха-танцовщицами и музыкантами, перебирающими укулеле. На шею мне накидывают пышную гирлянду лей, а потом следует традиционный приветственный поцелуй красавицы в развевающейся травяной юбке. И как победителя-героя меня ведут в ближайший бар за заслуженным коктейлем Маи Тай…

Но соблазн прошёл: я знал, что тогда проиграю Уолли Ширре.

Кадровый морской офицер, гордившийся своей службой, Уолли как-то объяснил мне, что правильный способ подняться на борт авианосца – по этикету – это лифт-элеватор № 3, сразу за надстройкой. Мы поспорили между собой, кто окажется ближе к кораблю-спасателю. Уолли приводнился в шести милях от авианосца – самый точный результат в «Меркурии» на тот момент – и очень собой гордился. Теперь была моя очередь. Я с удовольствием думал о том, как будет злиться Уолли, если лётчик ВВС приводнится ближе к кораблю, чем он.

Сквозь треск помех в наушниках я наконец услышал что-то.

Это был Скотт Карпентер с коммуникационной станции на Гавайях.

– Как... дела?

– Всё в порядке, – ответил я.

Тормозной и основной парашюты работали в автоматическом режиме, рассчитанном на раскрытие на определённых высотах. Но без электропитания они были неработоспособны, поэтому я перешёл на ручное управление. На высоте пятидесяти тысяч футов я потянулся к верхнему левому углу приборной панели и дёрнул кольцо тумблера выпуска тормозного парашюта. Услышал громкий хлопок и ощутил толчок раскрывшегося купола. Тормозной парашют имеет форму конуса, похожего на ветроуказатель. Он не только замедлял корабль, но, что важнее, стабилизировал его и удерживал в правильном положении носом вверх перед раскрытием основного. Без тормозного парашюта корабль мог начать вращение, намотать стропы основного, схлопнуть купол и кончить катастрофой при приводнении.

На высоте одиннадцати тысяч футов я дёрнул тумблер основного парашюта – и с облегчением ощутил сильный рывок раскрывшегося купола, вдавившего меня в кресло. Корабль медленно закачался под огромным куполом, нырял в облака и выплывал из них, неспешно снижаясь к сине-зелёному морю и прямо на авианосец под ним.

Даже с огромным куполом я падал со скоростью тридцать два фута в секунду, около двадцати двух миль в час. При ударе о воду корабль ушёл под поверхность футов на десять-двенадцать, прежде чем снова выскочить наверх.

Не будь сноса от ветра, думаю, я приземлился бы прямо на палубу авианосца. Впоследствии мне прислали фотографию – снятую с мостика прямо вверх: мой корабль раскачивается под куполом парашюта.

Когда корабль приводнился, над ним тут же завис вертолёт, сбросивший боевых пловцов для установки надувного воротника. Поскольку я оказался совсем близко к кораблю-спасателю, я решил остаться в капсуле, а не вылезать и болтаться на тросе, как мешок с мукой. Катер подошёл к борту и отбуксировал меня на короткое расстояние до авианосца. Вскоре я смог увидеть в иллюминатор громаду корабля надо мной. Зрелище было великолепное. С палубы вытянулась стрела крана и выхватила капсулу из воды.

Сразу после приводнения я вышел на связь с «Кирсарджем», доложил, что в отличном состоянии, и принёс капитану извинения за то, что не поднялся на борт через элеватор № 3. Корабль быстро изменил позицию, чтобы элеватор № 3 всё же мог быть использован для моего прибытия.

Сразу после приводнения я снял шлем – в кабине стояла удушающая жара. Когда сняли люк и я выбрался из обгоревшего корабля, первое, что я сделал, – жадно глотнул свежего морского воздуха. Потом ещё раз. Господи, как же это было хорошо.

С палубы – а там было более тысячи матросов – донеслось дружное «ура». К люку моего корабля выкатили дорожку из красного брезента; по обе стороны застыли по стойке «смирно» морские пехотинцы США в парадных синих мундирах.

После путешествия длиной около миллиона километров и тридцати двух часов двадцати минут тридцати секунд невесомости – невзирая на трудности, всего на полторы минуты дольше запланированного – ноги у меня немного подкашивались.

У элеватора № 3 меня встретил капитан и чётко отдал честь.

Я ответил; рука весила, как окорок.

«Прошу разрешения подняться на борт».

«Разрешаю».

После всего пережитого я был несказанно рад оказаться в целости и сохранности.

Но главной радостью была не столько сама посадка, сколько то, что я поднялся через элеватор № 3 и приводнился на целую милю ближе к USS «Кирсардж», чем Уолли.

Ближайшее будущее было расписано под завязку: медицинские осмотры и разбор полётов.

Начали прямо на «Кирсардже», где меня ждала группа специалистов НАСА – врачи, обслуживающий персонал скафандров, оперативные и плановые сотрудники, а также техники, которые сопроводят корабль на обратном пути на мыс.

Ночь я провёл на авианосце, наевшись флотской стряпни, которая после сушёных концентратов казалась кухней пятизвёздочного ресторана. Капитан любезно освободил мне свою каюту. Как обычно, с засыпанием у меня не возникло никаких трудностей – корабль тем временем на полных парах шёл ночью к Гавайям.

Утром я пересел на вертолёт и полетел в Гонолулу. Вот этот перелёт я едва не пережил. На подлёте мне предложили в честь Дня Вооружённых Сил бросить церемониальный венок над местом гибели USS «Аризона» – в знак памяти павших во Второй мировой войне. Пока мы зависали над мемориалом, я выпустил венок и, ещё немного ослабевший, едва не выпал за ним из двери. Только крепкая рука одного из членов экипажа спасла меня. Я не раз потом думал: как ВМФ стал бы объяснять неловкую потерю вернувшегося астронавта над мемориалом Пёрл-Харбора.

К моему большому удивлению, мой давний противник Уолт Уильямс ждал меня в Гавайях на лётном поле – с крепким рукопожатием и поздравлениями. Впервые директор лётных операций сделал это лично. «Гордо, ты был нужным человеком в этой миссии», – сказал он.

Кто мог предположить, что единственный полёт «Меркурия», вернувшийся на Землю с ручным включением тормозных двигателей и ручным входом в атмосферу, окажется моим? По-своему, по-уильямсовски неуступчиво, он, думаю, давал мне понять: рад был, что за штурвалом оказался самозваный лихач-истребитель.

Там же на Гавайях меня ждали Труди и девочки – взволнованные и нетерпеливые послушать про полёт. После парада в Гонолулу мы вернулись на мыс – местные вышли встречать меня прямо у трапа самолёта, – и ещё один парад прошёл в Кокоа-Бич.

Примерно тогда же я узнал, что приглашён выступить на совместном заседании Конгресса. Но сначала – большая пресс-конференция. Когда я вошёл в зал, набитый репортёрами и операторами, ко мне подошёл новый заместитель директора НАСА по связям с общественностью Джулиан Шир и протянул пачку бумаг.

«Вот речь, с которой вы выступите перед Конгрессом», – сказал Шир.

Я смерил его взглядом. Ему было около тридцати, среднего сложения, снаряжённый с иголочки. По словам и манере держаться он производил впечатление напористого пиарщика, всегда имеющего один-другой козырь в рукаве.

Я пролистал страницы, их было около десяти, напечатанные на машинке.

Я вернул ему его речь.

«Нет, я не буду произносить эту речь», – сказал я.

«Как не будете?» – ужаснулся Шир.

«Я не буду произносить заготовленную речь».

«Ещё как будете».

«Не буду».

Мы ещё немного поговорили в том же духе, прежде чем я наконец повернулся к нескольким поблизости стоявшим сотрудникам НАСА и процедил сквозь зубы: «Если вы не уберёте отсюда этого болвана, я сейчас же расквашу ему нос прямо перед всей прессой».

Пиарщик удалился и потом целую неделю сторонился меня.

Пресс-конференция транслировалась по национальному телевидению и длилась около часа. С тех пор как нас впервые представили миру, я стал значительно увереннее чувствовать себя на подобных мероприятиях. Я был человеком с ответами на все вопросы, за которыми сюда пришли. Что-то вроде дебрифинга, что-то вроде выступления – и возразить мне было некому: на борту был только я.

Я по шагам разобрал всё, что пережил на «Фэйт-7», – от обратного отсчёта до спасения. Рассказал о «светлячках» Джона Гленна и о слое дымки, который ранее упоминал Уолли Ширра в своём полёте на «Сигме-7».

На вопрос о том, как прошли часы сна, я улыбнулся. «Могу с уверенностью сказать, что окончательно закрыл вопрос: можно ли спать в космосе».

Все засмеялись.

Я сказал, что одной из самых неожиданных и поразительных особенностей полёта была способность различать объекты на Земле с высоты ста пятидесяти миль. Рассказал о том, как видел африканский город, где проводился эксперимент с мигающим огнём, как опознал несколько австралийских городов – в том числе крупные нефтеперерабатывающие заводы в Перте, – а также поезд на рельсах в Индии, фуру на техасском шоссе и монастырь высоко в Гималаях.

Чувствовал ли я когда-нибудь угрозу жизни? – спросили меня.

Я на секунду задумался.

«Я чувствовал, что мои возможности быстро убывают», – ответил я.

Я не знал, как объяснить это публично, но не мог припомнить, чтобы когда-нибудь в полёте чувствовал, что моя жизнь в опасности. Я попадал в сложные ситуации, когда всё шло от плохого к худшему, – но нет, мне никогда не казалось, что я вот-вот сыграю в ящик, даже когда, оглядываясь назад, наверняка был к этому близок. Однажды, вместо того чтобы катапультироваться, я посадил истребитель с отказавшей электрикой. Дело было в разгар зимы, и мне не понравилось то, что я видел внизу: сплошной снег и лёд. Когда я коснулся полосы, самолёт полностью обесточился и управление умерло. Истребитель прокатился до полной остановки по длинной полосе, но случись это минутой раньше...

Через пару дней после пресс-конференции я летел в Вашингтон на «Гольфстриме» вместе с Диком Слейтоном, всё ещё не восстановленным к полётам, но работавшим до изнеможения в должности начальника отдела астронавтов, и директором НАСА Робертом Гилрутом, который для нас, астронавтов, был главной фигурой в пилотируемой космонавтике, потому что именно он решал, кто полетит и когда. На торжества мы летели с семьями.

В полёте Дик подошёл и наклонился ко мне. «Гордо, у Боба небольшое беспокойство», – тихо сказал он. – «Он никогда не слышал, как ты выступаешь с речью».

Это правда. В отличие от некоторых астронавтов, я всегда избегал публичной трибуны и выступлений при первой возможности. Флот делал несравнимо лучшую работу по подготовке и натаскиванию своих офицеров на общение с публикой. Морские парни – Эл, Уолли, Скотт и Джон (морская пехота – часть флота) – с их начищенными мундирами и парадными синими кителями имели перед нами, военно-воздушными, явное преимущество. Мы с Гасом и Диком пришли в программу, как будто только что с взлетной полосы, стряхивая пустынный песок со старых кожаных курток и сапог. То, что я летел последним, немного помогло мне сохранить конфиденциальность и анонимность, хотя все эти иллюстрированные развороты в «Лайф» от этого не спасали. (В итоге я четыре раза попал на обложку «Лайф» – дважды в групповых снимках «Меркурий-7» и дважды один: до своей миссии и после.) К началу пилотируемых полётов мы получали по четырнадцать тысяч писем в день от поклонников по всему миру. Для работы с почтой астронавтов пришлось нанять целый штат.

«Боб прав», – согласился я. – «Я избегал выступлений при каждой возможности».

«Что ж, Боб хочет знать: вы вообще умеете произносить речи?»

Боб был застенчивым и тихим человеком – видимо, ему было неудобно говорить мне о своих сомнениях напрямую. Он послал Дика с топором.

«Думаю, справлюсь».

Я не стал упоминать, что в колледже брал курс ораторского искусства и вполне уверенно чувствовал себя перед аудиторией. Правда, эта аудитория была особенная.

Дика это не успокоило. «Вы можете рассказать ему, о чём будете говорить?»

Вполне разумная просьба – с учётом того, кто будет слушать. Я вытащил из нагрудного кармана две карточки три на пять с нацарапанными заметками. По ним я вкратце изложил Дику, что намерен сказать.

«Дайте мне пойти передать ему. Ему станет чуть спокойнее».

Через несколько минут Дик снова оказался рядом. «Боб говорит, речь звучит хорошо. Всё будет отлично». Он протянул мне листок с текстом. «Мы прослушали твои бортовые записи и нашли молитву, которую ты произнёс в космосе. Боб просит закончить речь ею».

Я взглянул на страницу и пожал плечами. «Ладно. Для него – сделаю».

Это была простая молитва, спонтанная, не предназначенная для публикации. Я произнёс её не в эфир, не для всего мира – а в маленький диктофон, летя над Индийским океаном в глухую ночь на семнадцатом витке. (Поскольку делать записи в космосе было затруднительно, я использовал диктофон для текущих комментариев о различных аспектах полёта.) Впоследствии её назвали «первой молитвой из космоса», хотя я уверен, что некоторые путешественники до меня тоже возносили свои молитвы.

По крайней мере, моя была первой молитвой из космоса, прочитанной перед Конгрессом:

Отче, благодарю Тебя – особенно за то, что позволил мне совершить этот полёт. Благодарю за привилегию быть здесь, в этом дивном месте, и видеть все эти удивительные и прекрасные творения Твои.

Помоги всем нам направить нашу жизнь к лучшему – помогать друг другу и трудиться сообща. Помоги нам успешно завершить эту миссию. Помоги нам и в будущих космических делах, чтобы мы могли показать миру: демократия действительно способна соревноваться и что её люди умеют вести научные исследования, разработки и осуществлять многочисленные научные и технические программы.

Пребудь с нашими семьями. Направляй и поддерживай их, и дай им знать, что всё будет хорошо.

Просим во имя Твоё.

Аминь.

«Признаться, нас смутило, когда астронавт США Гордон Купер начал читать свою бортовую молитву перед совместным заседанием Конгресса», – написал журнал «Нью Рипаблик» – вырезку с этими словами моя мать вклеила в мой альбом. «Медлительный молодой человек вошёл энергично, почти вбежал, и огромный зал порозовел от аплодирующих рук. Мы смотрели на него сверху, с галереи; невозмутимый оклахомец с деревенским акцентом говорил по заметкам, без текста».

Что я разговариваю как деревенщина – мне говорили не впервые.

«В изысканном обществе хороший тон предписывает, если уж молишься, – держать столь смущающие подробности при себе. Диктовать молитву в диктофон над Индийским океаном на семнадцатом витке – это напрашивается на карикатуру. Но для майора Купера это было простым и естественным поступком. Возможно, именно в нём кроется источник того самообладания, которое позволило ему взять управление вручную, когда автоматика отказала. Его полёт пришёлся на годовщину одинокого путешествия Линдберга в Париж – тот летел, как известно, с рекомендательным письмом к послу. Майор Купер, подумалось нам, вёз с собой рекомендательное письмо к Богу».

Жаль, что мой дед, умерший в 1954 году, не дожил до того, чтобы услышать мою молитву.

Когда мне было десять лет, я вступил в Методистскую церковь Святого Павла в родном городке Шони, штат Оклахома. Тогда это не было взвешенным решением или результатом какого-то внезапного откровения – просто я так хотел. Мой дед по материнской линии, Джордж Вашингтон Хёрд, был священнослужителем Церкви Христовой: объездил индейские территории – Арканзас, Техас и Оклахому, – проповедуя Евангелие. Он рано привил мне привычку читать Библию. Позже, когда я стал инженером-авиастроителем и астронавтом, я не видел никакого противоречия между наукой и религией. Чем больше узнаёшь о научных достижениях, тем больше открываешься чудесам Божьего творения. Чем глубже я размышлял о сложном устройстве миллионов планетных тел и о безграничном просторе неизвестного космоса, тем яснее понимал: всё это – невероятное чудо.

Позже меня спросили о словах советского космонавта, майора Адриана Г. Николаева, заявившего после своего полёта на «Востоке-3», что «Бога там не видел». Мой ответ был таков: если космонавт не знал Бога здесь, на Земле, – найти Его в ста пятидесяти милях над Землёй у него не было никаких шансов.

День на Капитолийском холме выдался волнующим – с парадом по Пенсильвания-авеню, после которого президент Кеннеди (позвонивший на USS «Кирсардж» поздравить меня так быстро после возвращения, что я даже не успел снять скафандр) приколол мне орден на церемонии в Розовом саду Белого дома.

Президент Кеннеди приезжал на мыс за несколько недель до моего полёта – подбодрить меня и всю команду. Я лично провёл для него экскурсию по своему кораблю и стартовым сооружениям, потом мы облетели на вертолёте весь комплекс с воздуха. Он был самым горячим сторонником космической программы, и без него ничего из этого не было бы возможным. Президент Кеннеди был по-настоящему увлечён программой, покорён всем, что мы делали. Я часто думал: если бы он мог поменяться местами с кем угодно в мире, он выбрал бы астронавта «Меркурия».

«Как ты себя чувствуешь?» – спросил он меня однажды из-за тёмных очков на ярком флоридском солнце. – «Готов к полёту?»

«Готов, сэр», – ответил я без колебаний.

Он задумчиво кивнул. «Считаешь, что получил всю необходимую подготовку, Гордо?»

«Так точно, сэр».

В личном плане я нашёл Джека Кеннеди замечательным человеком с прекрасным чувством юмора. Однажды, сидя в Овальном кабинете с несколькими руководителями НАСА, я терпел острые подколки по поводу того, что некоторых астронавтов (включая меня) журналисты якобы видели в барах у пляжа неподалёку от мыса в компании представительниц прекрасного пола. Это никак не вязалось с машиной по связям с общественностью НАСА – не говоря уже об усилиях журнала «Лайф» изображать нас счастливыми семейными людьми. Всегда существовало противоречие между тем, чтобы быть образцовыми мальчиками, которых хотело видеть в нас НАСА, и тем, чтобы оставаться собой: молодыми полнокровными мужчинами, воспитанными в весьма вольном отношении к жизни, свойственном большинству лётчиков-истребителей. Ввиду возможной плохой прессы я пообещал, что мы будем осторожнее. Этот разговор наблюдал из своего кресла-качалки президент Кеннеди. Через несколько минут он встал, подошёл и шепнул мне на ухо: «У нас с тобой одна проблема».

«Майор Купер забрался дальше, чем любой американец в космосе», – сказал теперь президент Кеннеди собравшимся, упомянув годовщину Линдберга. (Примечательно, что их суммарное лётное время расходилось всего примерно на пять минут.)

Не менее важным – по крайней мере, в моей семье – был другой факт: я вернулся в день шестьдесят третьего дня рождения моей мамы, подарив ей, как она всем говорила, «лучший подарок в жизни». И вот она стоит в Розовом саду и слушает президента Соединённых Штатов.

В полнейшем восторге были и обе мои бабушки – которым было далеко за девяносто. Бабушка Купер прискакала верхом в индейскую территорию ещё в 1880-х, после того как её первый муж был убит индейцами, – с младенцем за спиной, завёрнутым по-индейски. Она остановилась у какого-то отдалённого торгового поста, попросила работу, хозяин – Филлип Генри Купер – нанял её, а потом и женился. И вот теперь она дожила до того, чтобы увидеть, как потомок их рода слетал в космос. Какие невероятные вещи человечество успело совершить за одну человеческую жизнь.

«До конца десятилетия», – сказал президент Кеннеди, которому оставалось жить шесть месяцев, – «мы увидим человека на Луне; американца».

До конца праздника оставался ещё парад в Нью-Йорке – один из крупнейших в истории, если верить оценкам: четыре с половиной миллиона человек на улицах. Мы с женой проехали весь маршрут в открытом лимузине вместе с вице-президентом Линдоном Джонсоном. Мимо мелькали плакаты высотой в метр: ГОРДО – ТЫ СУПЕР! Попутно мы установили ещё один рекорд. Статистика смешная, знаю – но я её никогда не забывал: 2900 тонн серпантина и конфетти на мостовой – больше мусора после нью-йоркского парада в истории, по данным городской службы санитарной очистки. Утрись, Джон Гленн.