Текст книги "Василиса и проклятая мельница (СИ)"

Автор книги: Глория Нотта

Соавторы: Наталия Зябкова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 36

− Василиса, − раздался откуда-то из-за спины робкий девичий голосок. – Ты на папу не сердись! Он обо всём Ирии думает.

− А толку мне сердиться? – устало выдохнула я, усаживаясь за неимением дивана прямо в центр мандалы-клетки. Каменный пол оказался на удивление теплым – может, близость огненной Смородины так действует?

− Не сердишься? – обрадовалась Любава. – Вот как славно!

Она протиснулась сквозь прутья клетки так, будто они были из обычных верёвок, да ещё не слишком туго натянутых, и привалилась по мне, понуждая её обнять.

− Папа сейчас изловит дяденьку-коника и мы все вместе будем жить-поживать! Коник тебя будет развлекать, когда папа далеко по делам уходить станет, а ты пироги печь… Ты умеешь? – Любава умильно уставилась на меня своими потусторонними глазами: вертикальные зрачки сузились, а во влажных золотых радужках закружились сверкающие искорки.

− Да как тебе сказать, − замялась я, прикидывая, когда в последний раз пекла пироги. Тьфу ты! Мне выбираться надо, а я тут думаю, как Полозовой дочке угодить! А как же бабушка моя? Как шкодливый Басик? От мыслей таких руки сами потянулись к голове – обхватить поскорее, чтобы не лопнула. Тут вдруг меня осенило. Да, признаюсь, использовать ребенка – дурной поступок, но с другой стороны, ребёнку же ничего не мешает использовать меня!

− Любава, а ты птиц-девиц боишься? – спросила я самым нейтральным тоном.

− Никого не боюсь! – тут же клюнула девочка, горделиво задрав подбородок. – Это они меня боятся!

− Не верится что-то. Сама говорила – они песнями своими с ума сводят…

− Так то людей обычных! Нам, полозам никакие птицы не страшны! Папа их охраняет, чтобы в Ирии сидели, но они всё равно сбегают иногда, когда папа по делам отлучается. То какому-нибудь глупому Ивану счастье с царевной напророчат, то Емельяна надоумят зимой щуку особую ловить, а то и девушке какой расскажут, что вовек ей жениха не сыскать. Потом из этого горе сплошное получается – царевны, которые после свадьбы в судомойках или прачках оказываются, печи вместо того, чтобы пироги печь, по дорогам раскатывают, а в речках-озёрах русалки безобразничают, водяным с ними никакого сладу нет!

− А я думала, это птицы-девицы Ирий охраняют, заодно с яблонями, на которых золотые яблоки растут, − удивилась я.

− Какой там! – отмахнулась Любава. – За птицами самими глаз да глаз нужен! Они ведь все судьбы мира ведают, про то и поют. А как жить люди станут, если каждый свою судьбу будет знать наперёд? А яблоки пропитанием птицам служат – ничего другого они не едят. В Ирий и так простым людям хода нет до срока, а душам бестелесным те яблоки незачем.

Что же это получается? Ирий – просто большая клетка для волшебных птиц? Отложив новую информацию на потом для обдумывания, я продолжала гнуть свою линию:

− Ох и скучно мне в клетке! Ой скучно!

− Ну, не печалься! – забеспокоилась Любава. – Давай я тебе песенку спою?

− Нет, не нужно мне песен! Я бы с яблочком наливным поиграла, попускала его по тарелочке, поглядела на земли диковинные! Или с пером птицы Гамаюн позабавилась – говорят, они красивые.

− Ой, так за чем дело встало? Я тебе сейчас их принесу! – обрадовалась змейка и тут же протиснулась сквозь прутья решетки.

− Постой! Может я с тобой пойду? Как ты сквозь решётку проходишь?

−Ну уж нет! – хитро ухмыльнулась Любава. – Ты сбежишь, а меня потом тятя заругает! Жди, я скоро.

− Не сбегу! Обещаю! – взмолилась я, чувствуя – удача ускользает.

− Тятя говорил, люди хитрые, им обмануть, что орешек съесть – проще простого. Пожалуй, обойдёшься ты без пера и яблочка – а то тебя тятя за игрой застанет, а мне попадёт.

Любава быстро отступала, а вместе с нею таяла моя глупая надежда. Прислонившись к решётке, я закрыла глаза, признавая поражение. Вдруг рядом раздалось довольное хихиканье.

− Я пошутила! – объявила змейка. – Принесу тебе, что просила. Но вот выпустить не могу, прости.

Она уползла куда-то в тень, за которой, как я подозревала, пряталась заурядная дверь. Не знаю, сколько пошло времени, но вдруг раздался гул – точной такой я слышала в детстве, когда подошла близко к трансформаторной будке. Один из кругов на полу заискрил, и оттуда появился разгневанный Полоз. В одиночестве, из чего я заключила, что Силантия он не нашел.

− Признавайся! – зарычал Полоз. – Вы специально сговорились! Так?

− Что-о?− от неожиданности я начала заикаться. – В-вы о чём?

− Не прикидывайся овечкой! – продолжал распаляться змей. – Ты отвлекаешь, а дружок твой хитрый яблоки из-под носа птиц крадёт! Какое вероломство! За это придётся тебе ответить! Будешь на дальнем золотом руднике до конца жизни камни таскать! Или к Гамаюн пойдёшь в услужение, ненадолго, правда – она тебя скоренько с ума сведёт своими песнями.

Глава 37

− Нет, тятя, не надо! Она слабенькая, меня даже пяти минут не удержала! И к птицам не веди! – закричала Любава, появляясь из того же тёмного угла. В руках девочки была зажата блестящая золотая тарелка и красивое красное яблоко. – Не губи её! Она хорошая!

При виде дочери гнев Полоза моментально испарился, и только подёрнувшиеся пепельной гневной плёнкой золотые глаза продолжали метать молнии.

− То-то, хорошая! Как заклинание правды обошла, признавайся! Есть у тебя амулет какой-то? Не верь пришлой – лгунья она!

Я только ошарашено переводила взгляд с отца на дочь и обратно.

− Ну и пусть! Оставь её! Я хочу чтобы она со мной осталась!

− Толку-то с неё, раз говоришь, квёлая, − оценивающий взгляд змея заскользил по мне, заставляя моментально почувствовать себя залежалым товаром, с которого ушлый продавец наскоро стряхнул пыль, в надежде всучить несведущему покупателю.

− Я ей помогать буду! − за такие слова мне захотелось обнять маленькую проказницу. Её отец удивлённо приподнял бровь:

− Неужто эта обманщица так тебе полюбилась, Любава?

− Да! Она на маму похожа! – окончательно добила меня змейка. Полоз как-то странно хмыкнул, закашлялся, отводя глаза, а потом просто махнул рукой. Прутья клетки исчезли, выпуская меня на свободу. Любава положила тарелку с яблоком прямо на пол и порывисто меня обняла.

− Не дам Василису обижать! – пробубнила она где-то в районе моего пупка. Благодарность к этой в общем-то почти незнакомой девочке, вперемешку с умилением заполнила грудь до краёв.

− Ну, пошли что ли, коль так просит дочка моя! – пробасил полоз, и добавил, грозя пальцем: − Но не вздумай Любаву огорчить или обидеть чем – вмиг помёт за птицами убирать отправишься.

После такого замечания радость от спасения как-то поубавилась. Любава, подхватила с пола не понадобившуюся тарелку с яблоком, и поскакала рядом, незаметно сменив змеиный хвост на две тонкие девичьи ножки.

Любавина комната была больше похожа на чертоги Хозяйки Медной Горы – именно так я представляла их в детстве, читая сказы Бажова. Нежно-зелёные каменные стены с едва заметными более тёмными прожилками, украшал рисунок из блестящих золотых цветов и райских птиц, восседающих на ветках. В углу стоял громадный расписной ларь до верху наполненный цветными камнями разных размеров.

Я, как любитель геммологии, тут же ринулась к ним, с горящими глазами. Ну как тут устоишь? Великолепные жеоды аметиста, кусочки яркого кунцита и ещё бог весть какой красоты…

− А-а-а! Тоже играться любишь! – довольно заулыбалась Любава, бесцеремонно разгребая несметное богатство и извлекая из-под разноцветного великолепия… золотую фигурку младенца! Если бы не желтый металлический блеск, его вполне можно было бы принять за спящего голенького ребёнка.

− Это мне тятя куколку сделал! – похвасталась девочка. − Пупс его зовут, по-заморски.

Пупса этого я еле удержала – весил он совсем не по-детски. Впрочем, той, для кого расстарался повелитель золотых запасов Земли, это ничуть не мешало – она запросто сунула в прямом смысле золотого ребёнка под мышку и попросила:

− А поможешь его спеленать, как настоящего? Я тятю просила, он не умеет. Не барсуков же с птицами просить – у них лапы когтистые и хватучие, вмиг дитятю обидят!

− Хорошо, − вздохнула я. – Клади Пупса на кровать. Где у тебя пелёнки?

− Вот! – радостная девочка вмиг вытащила откуда-то из-под кровати ещё один ларь, пониже, но пообъёмней, в котором оказались отрезы с тканями. Бесцеремонно взяв сверху свёрток невероятно красивой ало-золотой шелковой органзы, Любава оторвала от него руками большой неравномерный кусок, и забеспокоилась: – А не замёрзнет Пупс? Может его ещё во что завернуть?

− Давай сначала так попробуем. Вдруг ему понравится?

Кое-как запеленав тяжеленного Пупса, я передала его сияющей как солнце «маме».

− Ну, что, сынок, нравится тебе тётя Василиса? – проворковала Любава, щекоча куклу под подбородком. И вот тут случилось такое, к чему я совсем оказалась не готова, хотя уже и смирилась с разными чудесами мира Нави. Младенец раскрыл глаза, цвета антрацита и ответил:

− Да-а!

Не окажись рядом кровать, я села бы прямо на пол. Змейка ничего не замечала, продолжая разговаривать с золотым болваном:

− Она хорошая! А ты есть хочешь?

− Да! – вновь хрипло пробасил Пупс и скосил на меня глаза, в которых сверкнул очень настораживающий алый блик.

− Сейчас-сейчас, моё золотце! – заворковала заботливая девочка. – Снесём тебя к Аграфене! Пусть подаст чего-нибудь! Сегодня как раз хвастала, что к обеду будут расстегаи с капустой.

Про рацион для младенцев я благоразумно промолчала – этот «ребёнок» бросал на меня недвусмысленные взгляды, причмокивая пухлыми золотыми губами. Пусть лучше полакомится пирогом чем… Почему-то на ум пришла сказка о Ганзеле и Гретель – совсем уж «не в ту степь».

Глава 38

Аграфеной оказалась крупная упитанная женщина со строгим плоским лицом, наводящем на мысли о суповой тарелке. Черные, как-то неестественно блестящие волосы, гладко облепляли голову, переходя в длинную косу толщиной в руку. Аграфена шуровала кочергой в большой русской печи, обложенной белой плиткой с очень красивыми рельефными орнаментами. Вынув из пылающего горнила большой горшок, она ловко пристроила его на каменную подставку рядом с печью, закрыла пышущую жаром печную пасть почерневшей от долгого использования заслонкой, и только потом повернулась к нам.

− А-а-а! Моя ягодка пожаловала! – улыбка преобразила строгие черты женщины, тут же сделав её уютно-сдобной. Неожиданно мелодичный голос усиливал впечатление. Почему я решила, что она должна говорить грубо и хрипловато?

− Вот как раз взвар поспел, − при помощи тряпки она сняла крышку с горшка. В воздухе тут же разлился сладкий аромат лета – фруктово-травяной, с лёгкой горчинкой корицы. – Расстегаи остыли, как ты любишь.

Женщина делала вид, что в упор меня не замечает.

− Аграфена, накорми пожалуйста Василису! Я проголодаться не успела. И ещё Пупсу дай земляного молока – давно с ним не играла, он тоже изголодался.

Безразлично скользнув по мне взглядом, Аграфена слегка скривилась, принимая на руки золотого ребёнка. Теперь назвать его куклой не поворачивался язык. Без видимых усилий она покачивала неподъёмного Пупса на одной руке, другой копалась в ящике у стола, бормоча при этом: «Где же оно? Вот только тут было!» Выудив небольшую бутыль с какой-то белой жидкостью, которую только издалека можно было принять за молоко, она с улыбкой показала её нам.

− Молока! – басовито выдал Пупс. Ало-золотые пелёнки пришли в движение – он тщетно попытался выпростать руки.

− Любава, вытащи пробку, − скомандовала Аграфена, − мне одной рукой несподручно.

Змейка повиновалась, но недостаточно быстро – Пупс забеспокоился.

− Молока-а-а! – завыл он замогильным голосом, от которого все волоски на теле мигом поднялись. – Молока-а-умф-умф! – чудовище присосалось к бутылке, которая быстро пустела.

− Вот и хорошо, − приговаривала Аграфена. – Вот и ладненько… Ох!

Прямо на глазах Пупс начал увеличиваться в размерах – не сильно, но заметно. Наверняка и вес вырос, раз выносливая Аграфена присела на скамеечку, стараясь его удержать.

− Всё, больше не давай! – командовала Любава. – Пусть поголодает, пока обратно не ссохнется.

− А-а-а! – страшные чёрные глаза Пупса закрылись, лицо сморщилось, и он заревел во весь голос.

− Зачем же мучить ребёнка? – не сдержалась я. – Кому понравится, если его голодом морить!

− Ты бы, дорогуша, помолчала, − грубовато ответила Аграфена. – Это чудо от земляного молока пучит, вот он и орёт. Знаешь, чем он с удовольствием покормился бы?

Предмет разговора немедленно замолчал и заинтересованно уставился на меня глазами голодной бездны. Узнавать о его лакомом блюде расхотелось, но Аграфена безжалостно продолжала:

− Это ж идол золотой! Он людской кровью кормится, или на худой конец слезами. А ты сама ему себя в кормёжку предлагаешь.

Младенец заулыбался, причмокнул пухлыми губами и радостно загулил. Любава поскорее отобрала его у Аграфены, которая, судя по всему, была рада избавиться от такой обузы.

− Ну уж нет! – строго сказала змейка. – Василису ты не получишь! Хватит с тебя и земляного молока.

Пупс сморщился, намереваясь снова завопить, но лишь один взгляд Полозовой дочери убедил его не рисковать. Идол-младенец крепко зажмурился, да так и остался со сморщенной мордашкой – Любава положила его на печь, а сама устроилась за стол и в упор уставилась на меня. От такого пристального внимания я чуть не подавилась так не вовремя откушенным куском расстегая – очень вкусного, кстати!

− Вот, попей! – девочка заботливо пододвинула мне большую глиняную кружку взвара. Он оказался очень вкусный – в меру сладкий, пряный, с лёгкой горчинкой.

− Аграфена! – не глядя обратилась к женщине Любава, − хочешь с нами играть? Что-то Пупс мне сегодня надоел, пусть отлёживается, а мы на дальние земли глядеть станем. Василиса свой дом покажет – правда?

− От чего ж не поглядеть! – обрадовалась Аграфена.

− Покажу, − не стала спорить я. Сердце ёкнуло – как там бабушка? – Только я ещё ни разу в жизни вашими средствами связи не пользовалась.

− Чего? – тут же нахмурилась кухарка. – Какие это вязи? Ты, Любава, никак колдовку в дом приволокла? А отец знает?

− Знает-знает, − заверила змейка. – Сам её оставил. Она мне за маму будет!

Настал мой черёд сдерживать протестующий возглас – злить единственную союзницу никак нельзя. А потом и вовсе пришлось зубы сцепить и делать вид, что не удивлена – Любава стукнула по столу три раза и приказала:

− Ну-ка братцы, но не родственники, несите мне сюда тарелочку с наливным яблочком!

Только свистнуло – на столе оказалась знакомая золотая тарелка, на ней лежало яблоко… надкусанное!

− Ах, вы! Мы дальние края глядеть собрались, а вы нам эдакое яблоко притащили! Несите другое! – возмутилась Любава.

Опять свистнуло – яблоко отлетело на пол… Прямо в воздухе превращаясь в обглоданный огрызок, а на тарелке теперь красовались сразу два новых яблока – красное и ярко-желтое, а рядом на столе приплясывали два серовато-бурых человечка, напоминавших имбирные пряники, завёрнутые в драные куски ткани, кое-как закрепленные на бёдрах.

− Ой, кто это? – удивилась я.

− Кто-кто! – тут же передразнила Аграфена. – Кармелютки! Что ж ты за колдовка – ничего не знаешь?

От повышенного внимания, кармелютки стали строить гадкие рожи, и сразу мне разонравились.

− Ну-ка хватит дразниться! Идите сор во всех палатах вычищать! Чтобы ни одной пылинки не осталось! – прикрикнула на них Аграфена, но противные человечки и ухом не повели.

− Выполняйте, живо! – стоило Любаве поддержать кухарку, как кармелютки в миг сорвались с места – сначала они превратились в два размытых пятна, а потом и вовсе исчезли – раздался знакомый свист рассекаемого воздуха. Что-то больно дернуло меня за волосы и дверь с грохотом захлопнулась.

− Ну вот, теперь и Василисе досталось, − с затаённым удовлетворением отметила Аграфена. Видимо, ей кармелютки периодически устраивали неприятности. – Их всё время занимать чем-то нужно, иначе бед не оберёшься!

− Мы их и заняли, − напомнила Любава, убирая одно лишнее яблоко на стол. – Идите ближе, смотреть будем.

Она деловито покатала рукой яблоко по кромке тарелки, примеряясь, а потом проговорила:

− Яблоко наливное, кружи-кружи, нам дом Василисы кажи!

Глава 39

Яблоко неторопливо покатилось по краю, золотое дно замутилось, потемнело, а потом… Я увидела маму, которая сидела за столом, что-то говорила – звук волшебное устройство не передавало. Потом мама поднялась, изображение задёргалось, и в поле зрения попало другое помещение. По знакомому цвету стен я поняла – больничная палата. На койке под капельницей лежала бабушка, бледная, беспомощная, явно без сознания. Тарелка показывала её с высоты, наверно от потолка. Выходит, до сих пор она не пришла в себя! Обманул Мельник?

Кажется, последние слова я проговорила вслух. Изображение задрожало и погасло – дно тарелки вновь стало золотым, влажно поблёскивая в свете свечей.

− Ну что же ты! – укорила Любава. – Разве не знаешь, когда в тарелке смотришь – хоть с яблоком, хоть просто по воде, молчать надо! Теперь до завтра ничего не увидим!

− И кого отец твой приволок? Неумеха какая-то! – скривила губы Аграфена. Я на её выпад промолчала, но пухлая кухарка тут же разонравилась.

Любава зыркнула на женщину и забрала со стола тарелку.

− Пойдём, Василиса, − сказала она. – Скучно тут.

Она привела меня в обширный сад, полный диковинными растениями, таявшими в полумраке, освещённом лишь несколькими коваными фонарями. Поначалу я ничего не заподозрила, собираясь сорвать очень красивый цветок – нежно-голубой колокольчик на тонкой ножке. Стоило коснуться стебля, как стало тут же понятно – он не настоящий!

− Это же каменный цветок! – воскликнула я. – Как у Бажова!

− Ну да, − вяло протянула Любава. – В тятином саду все каменное. А кто такой Бажов?

Пришлось вкратце рассказать об этом легендарном писателе-фольклористе.

− У него даже про Великого Полоза есть сказы, − закончила я, − и про дочку его.

− Про меня? – захлопала в ладоши Любава. – Ой, расскажи!

− А спать тебе не пора? – включила я «маму».

− Ну так и что ж? – легкомысленно пожала она плечами.

− Пойдём, уложу тебя спать, и про дочку Полоза расскажу, − на границе сознания промелькнула мысль, где я буду спать? А очень хотелось − когда же закончится этот нескончаемый день?

− Тогда и ты тоже будешь спать, − обрадовала меня Любава. – Я кармелюткам прикажу, чтобы они для тебя в мои покои кровать притащили.

Через некоторое время я лежала, уставившись в темный потолок – от усталости и обилия впечатлений сон никак не шел. Любава свернулась клубочком под боком, ни в какую не желая отправляться в свою кровать. Кончик её хвоста обвился у меня вокруг лодыжки, маленькая змейка тихонько посапывала, улыбаясь во сне. От бессчетного количества пересказанных сказов болел язык. Девочке больше остальных понравилось слушать про Огневушку-Поскакушку и Серебряное Копытце.

− Тяте скажу, пусть он приведёт Серебряное Копытце – хочу, чтобы он у нас жил, − сонно бормотала она, укладываясь поудобнее.

***

Проснулась я от боли – острые иглы впились в ногу. Вновь уменьшившийся Пупс лежал рядом и с удовольствием причмокивая сосал… кровь из ранки. Любава спала тут же, обвивая его хвостом. Я вздрогнула и отодвинулась от золотого вампира подальше. Пупс не оценил манёвра, тут же огласив спальню громким басовитым рёвом. Не просыпаясь, Любава спихнула его с кровати на пол, где он, скукожившись, замолчал, но продолжал обиженно посапывать.

Мне было не до смеху − боли больше не было, но кровь продолжала бежать из ранки, казалось, с каждой минутой всё сильнее. Необходимо срочно перевязать ногу!

Неловко перевалившись через спящую Любаву, я, оскальзываясь на собственной крови, пошлёпала через всю комнату к ларю с тканями. Надеюсь, хозяйка меня простит…

Резная золочёная крышка оказалась очень тяжелой. Противная сонная слабость никак не проходила, вдобавок перед глазами закружились серые мушки. Вот только не хватало упасть в обморок и истечь кровью! Сколько ж этот паршивец младенческой наружности из меня высосал? Крышку с горем пополам подняла, волевым усилием откинув… с неожиданным грохотом.

Любава не проснулась, только завозилась, устраиваясь поудобнее… Я не успела даже дотронуться до верхнего лоскута – дверь отлетела в сторону со звуком пистолетного выстрела. На пороге, сверкая глазами застыл Полоз!

− Ах ты!.. Гадюка-ведьма! Права была Аграфена! Что с Любавой сделала?

Он заскользил ко мне с невероятной скоростью. Оказывается, змеи очень изящные существа, не к месту мелькнуло в голове. А настоящая ведьма – Аграфена ваша, вот кто! И тут мир кувыркнулся с ног на голову – я, снова поскользнулась и полетела на пол, беспомощно махнув в воздухе окровавленными пятками. В голове взорвалось резкой болью и свет окончательно померк.

− Сколько раз говорила, брось ты это идолище! Пусть бы себе лежал в земле, как положено, до срока. Так нет! Хорошо, он не тебя, а эту Василису покусал! А если бы он твоей крови отведал? – бормотал хрипловатый женский голос.

− Идолы полозами не питаются! – ответил ей мужской бас. – Хватит мою дочь запугивать.

− То-то! – ничуть не смутилась Аграфена − точно она, больше не кому. – А эта ведьма и рада, всё вокруг своей кровищей залила! Оттирай теперь!

− Ну что ты, Аграфена! – подтвердил догадку голосок Любавы. – Гадкий Пупс Василису чуть на смерть не загрыз, а ты о полах печёшься! Будто сама мыть будешь!

− А кто ж? – не сдавалась Аграфена.

− Помолчите! – прикрикнул мужчина. – Все знают: ты грязные работы кармелюткам поручаешь, только хлеб и щи сама стряпаешь, да и то, только потому, что они испортят.

Воцарилась благословенная тишина, во время которой по всему телу порхали теплые крылья бабочек, кое-где взрываясь маленькими электрическими фейерверками. Внутренняя часть лодыжки – место, куда присосался Пупс, горело, но не болело.