Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

♦

Та борьба не была честной. Вот это-то я и хочу показать в своей истории. Трент тоже поднимал много шуму по этому поводу. Но борьба эта вовсе не была честной. Если бы я не помог, Иисус наверняка не добрался бы до Голгофы. Но я сейчас не говорю о написанном, – предупреждение рогоносцу Иосифу о том, что Ирод взбешен, а в Египте в это время года стоит такая прекрасная погода, – я веду речь о том, чего вы отродясь не знали, о том, что произошло, когда младенец Иисус вырос. И если бы Старик проявил хоть немного порядочности, Он бы оставил нас один на один, и мы бы сошлись лицом к лицу, обнажив кулаки, «победителю достается все», и т. д., и т. п. Но я задаю риторический вопрос: знает ли Бог вообще, что такое справедливая борьба?

Давайте обратим взор к сцене искушения в пустыне.

Излишне говорить о том, что стояла неимоверная жара. Правда, ужасная жара. На бесплодном небе ни облачка, солнечный свет буквально взрывает песок. От накала загорались ящерицы, и все место от этого искрилось. Медленно вращались тени растений. Он был похож на бродягу, когда я подошел к нему: борода всклокочена, ногти вырваны, круги вокруг глаз, ячмени на них, щеки впали, губы треснули и покрылись волдырями. Да, пост в течение сорока дней и ночей не прошел бесследно. Когда я нашел его, он сидел, сгорбившись, у входа в пещеру, прижав колени к подбородку и обхватив костлявыми пальцами голени. Вход в пещеру, дарящий прохладу, был совершенно черным, а выжженная в округе земля – совершенно белой.

– Ну, дорогуша, есть хочется? – спросил я.

И тут-то я проявил слабость. Да, неумение контролировать себя в его присутствии – это слабость. Каждый раз, как я его вижу, в моей голове происходит короткое замыкание и наружу рвется поток колких насмешек и унылого сарказма. До того раздражает. Уверен, если бы я только позволил этому потоку действительно вырваться наружу, если бы я только...

– А, – сказал он, – это ты.

– Ты ведь знаешь, что за этими диетами-ломками кроется ловушка?

– Ты зря теряешь время, Сатана.

– Ничуть, если мне доставляет удовольствие находиться здесь. Кстати, меня зовут Люцифер.

– Прочь.

– Подожди, ты ведь должен знать урок. Был бы я здесь, если бы твоему Отцу этого не хотелось?

Он вздохнул, понимая, что пришел сюда, чтобы пройти это испытание. В тот момент Он был мой.

– Ну, тогда продолжай, – сказал он.

И я продолжил. Предложенные вам версии никуда не годятся. Матфей⁹⁰ описал лишь то, как я пытался заставить его превратить камни в хлеба (толкая его тем самым на все эти льстивые речи о «хлебе едином»), броситься вниз со скалы и ускорить спасение его ангелами (провоцируя тем самым всю эту чепуху о том, как нельзя «искушать Господа Бога своего») и, падши, поклониться мне (вытягивая из него весь этот дешевый вздор, начинающийся со слов: «Отойди от меня»). Напортачив с порядком и заменив гору зданием (в пустыне!), Матфею вторит Лука.

А теперь ответьте, неужели вы могли подумать, что это все, на что я был способен? Я просто хочу напомнить тем, кто случайно забыл: я – Дьявол. И даже если бы я им не был, я был бы полным болваном, полагая, что Его можно взять такой чепухой. Вы ведь просто не сможете есть хлеб после голодания в течение сорока дней и ночей. И что из того, что ангелы прилетели его спасать? Это дало ему возможность продемонстрировать передо мной свою значимость, возможность удовлетворить свое «эго» или самолюбие, но самолюбие не было его слабым местом. Если вы собираетесь искушать кого-либо, вы пытаетесь отыскать его слабые места. Все царства мира? С таким же успехом можно предложить ему полную коллекцию Покемонов. Евангелисты говорят лишь о том, что было бы искушением для них. Сыночка такое бы в жизни не заинтересовало. Мне совершенно все равно, что Евангелие искажает действительность, но мне далеко небезразлично то, каким мелким я там выгляжу.

Не считая ханжества и непостижимой иносказательности, у Иисуса было одно действительно слабое место. Сомнения. Исключительно редкие и неизменно преодолеваемые верой, но она ведь была дана ему изначально. (Я практически одолел его в Гефсиманском саду, как раз перед тем, как началось все веселье, и в последний момент на кресте, когда он, выслушав: «Говорил тебе, не верь Ему», – вдруг запаниковал и бросился на нас со своим лама сабачтхани.) Да, у него уже вошло в привычку то и дело задавать один и тот же вопрос: неужели все это необходимо? Предательство, размолвки, насмешки, порка, терновый венец, распятие, часы агонии и еще насмешки, глумление и так далее. Вполне естественно его интересовал вопрос: неужели все это стоит того, чтобы испытать это на себе?

Я перенес его в то место, где дюны обнажали скалы, отливающие в лучах солнца розовым светом.

– Ты все это делаешь, чтобы спасти мир? – спросил я его. (Он ничего не ответил, уставившись вниз.) – Ну, хорошо, – продолжал я. – Я покажу тебе, как будет выглядеть мир после того, как ты выполнишь свою миссию. Лишь основные события. Останови меня, если захочешь более пристально рассмотреть, что происходит.

Малоприятный, но правдивый (честно) обзор следующих двух тысячелетий со всеми именами, датами, местами, звуковыми эффектами и статистикой (экраном, как по волшебству, послужило простертое внизу каменистое плато). Кое-что было совершенно фантастическим (вам, правда, теперь это известно): холокост, тирании, резни, техника, биотехнологии, войны, идеологии, атеизм, голод, деньги, болезни, Элтон Джон... Разумеется, вид всего этого ему не понравился. Не думал он также, что все это подстроил я. Он так не думал, поскольку знал, что я этого не подстраивал. Он стоял рядом со мной и был какой-то неспокойный. Возможно, тому виной голод, жара, галлюцинации или головные боли. Возможно, результат моего влияния на его подсознание: вспышки рентгеновских лучей, демонстрирующие (несколько непристойно с моей стороны) его, трахающего пристегнутую ремнями Мэри Мэгз (Грязную Мэгз, так я ее называл, к его недовольству). Возможно, следствие его одиночества, длившегося более месяца, – ведь ему пришлось разговаривать только со скорпионами и жуками. Кто знает? Но я знаю одно: он чувствовал беспокойство, тревогу, душевное смятение. Он повернулся ко мне и нерешительно поднял руку, словно хотел схватить меня за несуществующий лацкан. Как обычно, в самый важный момент вмешался Старикан: из скрывшего солнце темного облака вдруг прямо в мой экран ударила молния, это тут же ввергло меня в панику и привело в себя этого невротика.

– Ничего, я переживу, – сказал он. – А теперь иди ты куда подальше.

Как я и говорил: нечестная борьба.

♦

Гостиница наполнена отголосками эха и призрачными отзвуками резонанса мучительных встреч и спада в бизнесе. Сделки, измены, подавленные страсти и неожиданные смерти – каждая комната сохраняет остатки образов людей, которые хоть сколько-нибудь находились в ней. Гостиница—это огромный клапан, через который то в болтовне, то в спешке течет кровь богачей Лондона или даже всей планеты. Внутреннее настроение гостиницы складывается из красоты и скуки. Я чувствую себя здесь как дома. Я бы сказал... совершенно как дома.

В башке у меня просто каша: голова смертного и сознание ангела, голова ангела и сознание смертного. От всего этого она просто идет кругом. Что же прикажете делать, если я в нематериальном облике присутствовал при Божественной эякуляции, в результате которой образовалась материя? Что мне прикажете делать, когда я вижу нечто действительно превосходное? Как может сознание примирить две крайности? Я наблюдал, как пустоту обильно, но несколько боязливо, буквально забрасывали новорожденными галактиками, перешагивал черные дыры и прогуливался между бороздами времени и спиралями материи – как же после этого я могу привыкнуть к пилочкам для ногтей Харриет? Должен ли я думать о секундах и прочих мелочах, если вы считаете бесконечность пустяком, а гигантские облака газа побрякушками для небесной шлюхи?

Без сомнения, да. И не пытайтесь запутать меня. Если я лишь кажусь сбитым с толку, то это счастливое замешательство того, кто только что выиграл джек-пот, и теперь мучающий его выбор – это выбор между удовольствиями, на которые можно потратить выигрыш. Мне остается лишь улыбаться перед лицом таких очаровательных противоречий. Воспоминания о доме, о бесчисленных выбросах пламени и пепла смешиваются теперь с неуловимой тенью пролетающего голубя или точными размерами точки в конце предложения. С наркотиками или без них, какая разница, если этот приятный диссонанс в подсознании позволяет мне проводить здесь время в блаженстве...

Я должен написать четырнадцать сцен, но как, позвольте спросить, вы справляетесь со сновидениями?

Сон. Как я мог обходиться без него? Прежде всего, я имею в виду не сон, как таковой, а тот момент, когда начинаешь засыпать. Как мог я вообще жить, лишенный удовольствия заснуть? День двенадцатый (боже мой, как летит время, когда ты проводишь его весело) – вокруг столько всего, без чего я уже не могу представить свое существование: вино «Кампо Виехо Риоха», героин, отрыжки, «Боллингер», сигареты, запах лосьона после бритья, кокаин, оргазм, «Люцифер Бунтующий», аромат кофе (именно кофе оправдывает необходимость существования самого слова «аромат»). Конечно же, есть также многое из того, с чем я не мог смириться: диск-жокеи, заусеницы, вентиляция, хлеб с отрубями, но потом все смешалось.

Вернемся ко сну. Случившись впервые, он застиг меня врасплох: еще мгновение назад был вечер, и я лежал на койке Ганна, скрестив ноги, и теплое чувство растеклось по моим стопам и плечам, а еще через мгновение комнату вдруг ни с того ни сего уже вовсю заливает солнечный свет, сопровождаемый сиренами автомобилей: просыпаешься и не можешь сначала понять, кто ты есть, – буквально юношеские поиски самого себя в миниатюре, – а потом окружающая обстановка ввергает тебя в рутину повседневности. В следующий раз я был поражен тем, что, пока тело спит, я могу вылететь из него и проникнуть в эфир. Это оказалось не очень хорошей затеей (в общем, все и предназначено для того, чтобы потом «оказываться»). Боль, та боль, заявляющая о себе громко и с настойчивостью, тотчас вернулась. (Когда в конце месяца я освобожу тело Ганна, та же самая боль будет подобна... Вы ведь не думаете, что на двенадцати днях все и закончится? Ну, это будет не пот или что-то в этом роде... Вы ведь понимаете?) Сон, дремота... Как я привык к этому. Легко догадаться, почему сон занимает такое продолжительное время, но почему, собственно, для этого используется самое благоприятное время суток, то есть ночь, остается для меня загадкой.

Но тот сон! Он явно исходил из подсознания Ганна. (Да и в моей голове под темно-каштановыми волосами тоже полно всякой подсознательной ерунды.) Не секрет, что чужие сны – сплошная скука до тех пор, пока в них не появляетесь вы собственной персоной; излишне останавливаться на деталях, перейдем к главному. ( «Сегодня мне приснился удивительный сон», – говорит Питер. «А я там была?» – спрашивает Джейн. «Нет, – отвечает Питер. – Представляешь, я и Скип были в лесу» и... т. д. Джейн не слушает, и кто станет ее в этом винить? Притворный интерес к снам партнера – одно из немногих средств, позволяющих сохранить даже натянутые отношения.) Итак, это сон, который Ганн уже пару раз видел. Приходит пожилой бородатый мужчина, чтобы взять его мать с собой в кино. Это не ее любовник. (Официально заявляю, что это гей, его партнера не так давно сожрал рак, и Анджела сжалилась над ним.)

Маленький Ганн знает, что это не любовник матери, но не доверяет этому старому педику. «Я просто друг твоей матери, – говорит усатая физиономия. – Тебе нечего бояться, я не заберу ее у тебя. Ты можешь мне доверять. Ты ведь знаешь, что можешь доверять мне». Но узкоплечий Ганн превращается в олицетворение миниатюрной грозы. Его лицо разгорячено, обнаженная грудь выражает неприкрытые чувства в ожидании того, как сцена прощания обретет языковую оболочку. Друг его матери сидит на кушетке, Ганн стоит перед ним в открытых спереди ботинках цвета электрик и чепчике, в левой руке у него новый спичечный коробок «Мини Купер» – вот такова цена компании его матери, предполагает он. Приходящая няня разогревает в кухне спагетти. До Ганна доносится сперва какой-то «бум», а затем звук постепенно выходящего из конфорки газа. Когда его мать повернулась к зеркалу, чтобы в последний раз проверить, все ли в порядке: бежевый макинтош, розовато-лиловый шифоновый шарф, медного цвета кудри, зеленые тени, – он собрал всю свою «силу» в кулак и, угрожая им господину Безобидному, сильно ударил последнего прямо в бородатую челюсть. Маленький Ганн, охваченный гордостью и стыдом, считает, что должно последовать что-то большое, глобальное, будто смена научной парадигмы. Но мужчина, сидящий на кушетке, лишь ухмыляется и не думает поднимать с колен свои ладони. «Это лишнее, мой друг», – шепчет он, вставая и ероша теплые волосы Ганна. Затем обращается к Анджеле: «Машина ждет». Анджела целует Ганна в щеку, оставляя на ней отпечаток губной помады. У них есть свой секрет: ему можно ложиться спать, не смывая его. Губы у нее теплые и липкие. У двери она поворачивается к нему еще раз и посылает воздушный поцелуй. Бородач машет ему рукой и подмигивает. И Ганн тоже машет, пока медленно растягивается коридор и удаляется дверь. Он машет, улыбается и говорит про себя: «Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу...»

Я тоже бормотал похожие непереводимые слова, когда проснулся. В поту и возбуждении. Одеяло, прикрывающее лишь ноги, смято. Попытки проникнуть снова в пределы сознания, сопровождаемые шаткой походкой и непристойными песнями. Затем присел на кровать, тяжело дыша и удивляясь стойкости просыпающегося мира: комната, шумный транспорт, погода. Вот уже зовут вниз: принесли колумбийскую марихуану и несколько небольших доз кокаина; искренне – чуть было не вырвалось «покорнейше» – благодарю за то, что все это время я находился здесь. Трудно себе представить, но ведь вам приходится проводить так ночь за ночью. Должно быть, это требует привыкания...

На всякий случай мне пришлось сходить к агенту Ганна, Бетси Галвез. Представляете, я никак не могу усадить себя написать эти четырнадцать сцен. Эта постоянная писанина вызывает непрекращающиеся отклонения от начального намерения и сонливость. Вообще-то у меня написана большая часть сценария – так называемые значимые сцены, и Трент считает меня Богом, но неужели вы думаете, что я могу заниматься только работой? Я включаю компьютер Ганна, жду, когда закончится эта нудная загрузка, и вот на десктопе появляется улыбающаяся Пенелопа. Вынужден признать, что в компьютере существует файл без названия (как и киносценарий «Люцифера») – этот файл назывался по-разному: «Кое-что», «Как бы то ни было», «Последние слова», «Почему я не знал» и «Долбаный рай», и он свидетельствует о моем уклонении от выполнения взятых на себя обязательств. Вы должны знать его содержание, вы ведь читаете его. Это всего лишь повествовательная версия блокбастера, «романизация» (так, кажется, по-научному это называется), но вы, разумеется, в курсе, что версия получилась гораздо хуже. Я будто постоянно борюсь с тем, чтобы не писать о Деклане Ганне, а писать о себе.

Я собирался послать эту версию Бетси по почте анонимно, ибо хотел лишить Ганна притязаний на эту рукопись (знаете, постоянно находишься перед искушением сохранить ее для себя, но это, безусловно, глупо), а затем мне пришло в голову (ужасно раздражает то, что мне в голову постоянно приходят самые разные мысли, эта привычка появилась после того, как я занял тело Ганна и перестал быть осведомленным о том, что произойдет в будущем), мне пришло в голову, что она может оказаться среди материалов, добровольно предоставляемых для опубликования, или в одном из файлов секретаря с надписью «Рассмотреть позже», или, что еще хуже и унизительнее, в корзине для мусора. Вот почему я отправился навестить ее. Ганн обычно звонит и договаривается о встрече. Но не я.

Ох уж эта погода... Люди, как вам удается почти не обращать на нее внимания? Пока я шел из Клеркенуэлла к Ковент-Гардену, дул легкий ветерок, который ласкал мое лицо и руки, словно лепестки розы. Небо (о, летнее небо, ради тебя я готов снять шляпу даже перед самим Всевышним) казалось высоким и бесконечным, низкое солнце испускало оранжевые и зеленоватые пятна, цвета которых в вышине переходили в сиреневый и голубой. Все это производило эффект белизны, разлившейся вокруг, который заставлял меня чувствовать себя в теле Ганна маленьким и одиноким, так же как и он ощущал это, будучи малышом, когда по непомерно высокой цене мать купила ему воздушный шар, наполненный гелием, который, естественно, выскользнул из его влажной ручонки и одиноко улетел вдаль. С тех пор осознание своего прямого отношения к чему-либо, находящемуся на почтительном расстоянии, вызывало у Ганна тошноту, у него начинала кружиться голова и его охватывал страх. (Как вы понимаете, я смирился с тем, что в мое повествование постоянно вмешиваются обрывки жизни Ганна. Ясно одно: чем дольше я нахожусь здесь, тем более впечатлительным я становлюсь. Странно, сколько всего запоминает тело. Оболочка, наполненная любовью, страдания, влияющие на состояние артерий, опасения, касающиеся повторного появления грибка. Кто бы мог подумать, что кровь и плоть сохраняют так много информации о психике?)

Старый добрый мир пах по-доброму и по-старому: благоухающая канализация, дизельное топливо, покрытые карамелью орехи, жареный лук, гниющий от жары мусор, покрышки, запах мяты изо рта и явно не мяты. Из-за неожиданно открывшейся двери паба наружу, на свежий воздух, струился стойкий аромат коврового покрытия, обильно политого пивом, и запах окурков. Проходя мимо, я вздохнул, улыбнувшись (среди всего прочего там присутствовали закуски и отрыгнутое бухло). Закончив с последними штрихами, появлялись на улицах женщины, их лица буквально сверкали и светились: рты походили на кривые турецкие сабли различных цветов: красный, пурпурный, жемчужный, красно-коричневый, цвета мимозы и сливы, глаза с дымчатыми тенями слегка напоминали блеск бриллиантов, вспышки сапфиров, крапинки изумрудов и кусочки нефрита. Полегче, Люц, полегче. Они подобное наблюдают каждый день, и для них это не имеет никакого значения. Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Находясь здесь, я хмелею, словно горький пьяница. Вы-то и понятия не имеете, что значат для меня эти каникулы (никаких священников в такси, никаких раввинов на лестнице). Кажется, сенсорный квинтет Ганна переработал: ветер задул в другом направлении, тут же резко запахло чьим-то коричным лосьоном после бритья, лента неба отражается в сточной канаве, разгоряченные молодые тела наводняют метро, чье-то дыхание распространяет запах апельсинового конфитюра, от кого-то благоухает духами. «Вся одежда лишь пачкается, а пахнет человек», – сокрушался старик Хопкинс. Вы ведь не считаете, что я с ним согласен? Эй, миссис, послушайте, вы ведь не считаете, что я сокрушаюсь по этому поводу?

Посещение Бетси в ее ковент-гарденской конторе всегда доставляло Ганну особенное удовольствие. Именно такой офис, по представлениям Ганна, и должен иметь каждый литературный агент: огромных размеров дубовый письменный стол, очень тонкий персидский коврик в небесно-голубых и золотистых тонах, широкий красноватый кожаный диван, книги, лежащие буквально везде – да, да, везде, – и, конечно же, рукописи. Бетси, лицо которой в ее пятьдесят шесть еще не осунулось, хотя щеки немного впали, помногу курила «Данхиллз» и всегда была занята стенографированием или приватной беседой по телефону. Все это заставляло Ганна чувствовать, что он тоже принадлежит к миру литературы, доступному лишь избранным, хотя он и понятия не имел, каков этот мир на самом деле. (Разумеется, то был доступный лишь избранным мир издательств – Ганн так и остался неисправимым романтиком.) С годами Бетси довела до совершенства свой немного сексуальный, кокетливый имидж, который она пускала вход при работе с молодыми писателями-мужчинами, хотя этот образ складывался из ее представления о самой себе как могущественной, а не как физически привлекательной женщины. Можно было заметить, как ее прозрачно-голубые глаза задерживались на лицах ее «мальчиков» несколько дольше, чем следовало бы. (Она не работает с молодыми писательницами просто потому, что ей не нравятся молодые женщины.) Три раза она ужинала с Ганном, после чего у него появлялось чувство, – странная, однако, мысль, – будто она готова заплатить ему, чтобы он ее трахнул, – и мысль эта подзадоривала его. Ему представлялись большие плоские груди с темно-красными тугими сосками, дряблая кожа старухи у подмышек, задница, которая многое помнит... Как только Ганн стал «писателем», его стали интересовать подобные извращенные связи (он вот-вот влюбится в Харриет), они стали частью его писательского долга наравне с прогулками в нетрезвом виде в районе Уест-Энда в четыре часа утра и плащами, от которых отдает магазинами «Оксфам»⁹¹.

Итак, – Бог ему в помощь, – «Благодать бури».

– Я полагаю, вам было нелегко написать книгу столь внушительного объема, – сказала она ему во время их последнего затянувшегося, но вовсе не эротического ужина, состоявшегося после того, как она прочитала поражающий своим размером том.

– Да, – ответил Ганн, – но если книга хорошая, хочется, чтобы она никогда не кончалась, так ведь?

Положение Бетси было хуже некуда: тайком она чуть не вонзила штырек пряжки пояса себе в ладонь, пытаясь отвлечься от темы разговора. Она точно знала, каких отзывов о книге ждет Ганн. И она точно знала (зажигает еще одну сигарету), какие отзывы ожидают книгу.

– Вы уже говорили с Сильвией? – спрашивает Ганн. (Сильвия Брони – редактор последней книги Ганна.) – Вы что-нибудь сказали ей по поводу книги?

Теряя терпение, она выпустила кольцо дыма, подобное тем, какие выпускал Гэндалф⁹². Ей хотелось сказать так много: «Деклан, ты хороший писатель, который хорошо делает то, за что берется, но ты не Энтони Бёрджесс и не Лоренс Даррелл. Тебе хорошо удаются недосказанные поэтические наблюдения, но у тебя, в сущности, отсутствует интеллектуальная точность. Ты укусил больше, чем можешь проглотить, и эта рукопись – колоссальный провал».

А вместо этого она сказала: «Сперва мы пойдем к Сильвии, а потом посмотрим».

И они увидели... Увидели, что никто не хотел печатать «Благодать бури».

Святая святых, контора Бетси, отделена от холла небольшой комнатой, в ней деревянные полы, покрытые лаком, стены, выкрашенные в синий цвет, и новенький письменный стол, купленный буквально на днях в «Икеа», за ним сидела маленькая угрюмая помощница Бетси по имени Элспет.

– У нее посетитель, – сказала она мне. – А у вас назначено?

Я не обратил на ее слова никакого внимания и зашагал прямо к двери. После того как я попытался пробраться в святилище, не только не предупредив О своем визите, но и не прибегая к услугам помощницы, – предварительно ее проигнорировав, – Элспет пришлось затратить некоторое время на регулировку своей нижней челюсти. Затем она оттолкнулась от письменного стола и на вращающемся стуле подъехала ко мне, чтобы посмотреть мне прямо в лицо.

– У нее посетитель, Деклан, – повторила она.

Многое из того, что касается меня, регулярно замалчивается, например богатство моих язвительных колкостей, пригодных для парирования слов противника, меня обычно изображают так, будто единственной реакцией на их высказывания с моей стороны является молчание. Я пристально посмотрел на Элспет и открыл дверь.

–      ...развитие гораздо более... мощного языка, – так окончила Бетси свой комплимент молодому человеку, сидящему в центре красноватого дивана, громадное тело которого занимало добрую его половину. Тони Лэм. Ганн его ненавидит. Ему, конечно же, не нравятся его круглое лицо, странная стрижка, привычка одеваться во все черное, но прежде всего то, что Тони Лэм вездесущ и его романы пользуются успехом. Несомненно, его презирает и Бетси, в первую очередь за его приверженность черной одежде, но главным образом за мягкость и легковесность языка, отсутствие идей, отсутствие склонности к чтению и присутствие сильного желания попасть в Голливуд, нюхать кокаин, трахать восходящих звездочек и блевать в ванных комнатах самых престижных заведений. Ведал бы он, что все это имеется сейчас (слава богу) в жизни Деклана. Бетси прекрасно знала, что для Тони Лэма творчество было лишь средством заработать, разумно воспользовавшись которым лишь однажды, он не будет писать больше никогда.

Должен сказать, что и Деклан не сделает этого, закончив сценарий.

Так или иначе, у меня лично нет никаких чувств по отношению к этому придурку Лэму. Естественно, я вполне одобряю его поведение: он (а) постоянно отворачивается от Бога и (б) весь устремлен в Голливуд, где его преданность зарабатыванию денег и заботе о собственном «эго» позволят ему внести свой продуктивный вклад в дело отвращения целых поколений от Бога. Более того, он никак меня не интересует. В нем нет потенциала убийцы, все, что в нем есть, – капля похоти. Его душа, как и биллионы других, не добавляет ничего нового к спокойной мелодии космоса.

Бетси и Тони взглянули на Элспет, которая наскочила мне на задники и втиснулась позади меня в офис.

– Деклан, – сказала Бетси.

– Я говорила ему, что вы не одна, Бетси.

– Деклан, я... я... – сказала Бетси, но мне уже и без того стало скучно. Кроме того, это совершенно не было похоже на Ганна: он бы никогда такого не сделал. Поэтому движения мои были быстрыми. У дивана я улыбнулся Тони Лэму, прежде чем схватить его за лацканы и рвануть вниз.

– Какого черта...

Я посмотрел на него. Я посмотрел на него, а не Ганн. (Это и понятно, так как устрашающий взгляд Ганна не напугает и восьмидесятилетнего старика.) Я подумал, неплохо было бы поднять его вверх, но вряд ли для этого подошла бы экипировка Ганна – ленивые лучевые мышцы и бицепсы, почти не напрягаемые трицепсы, беспомощные четырехглавые мышцы. Интересно, что я могу вложить в свой взгляд, даже находясь в человеке? Интересно, как я могу заставить вас видеть все, через что я прошел, в отличие от вас?

–      Все твои книги – это собачье дерьмо, Тони, —

сказал я очень спокойно, прежде чем развернуть его

(смотри не облажайся, Люц, сделай так, как надо) и

сильно толкнуть к двери.

Скрестив руки на груди, Элспет резко нагнулась вперед, как только он, чуть не задев ее стула, вышел, спотыкаясь. Продолжительные аплодисменты. Тони не вымолвил ни слова. Я подошел к Элспет, положил свою руку ей на шею и проводил до двери.

– Бетси, я...

– Тсс, – сказал я. – Иди и помоги Тони оправиться, будь хорошей девочкой. Поступай так, как тебе сказано, дорогая, или я сломаю твой маленький хребет.

Она какое-то время то открывала, то закрывала рот, уставившись куда-то вперед, но я выпроводил ее, закрыв за ней дверь.

– Вот, – сказал я Бетси Галвез. – Так-то лучше. Теперь мы можем поговорить.

Следует отдать должное Бетси: сохранять учтивость под таким давлением может далеко не каждый. Она села на свой стул (начав мысленно подбирать слова, которые она произнесет по телефону Тони Лэму возмущенным и в то же время извиняющимся тоном: «Он недавно пережил стресс... По правде говоря, лечение...») и скрестила ноги, облаченные в голубые колготки, издававшие шепот наэлектризованного нейлона. Ее мужеподобные руки (на них скоро появятся печеночные пятна; и выглядят они как у туберкулезного больного) уже покоились на чуть выпирающей округлости ее живота, а голова была откинута назад так, что она могла смотреть на меня, демонстрируя невозмутимое превосходство. Бетси очень умело притворяется невозмутимой. Ее рот, кривое старческое отверстие, испещренное сотнями прекрасных линий, настолько очаровательный в красной охре, осуществлял маневрирование, пытаясь изобразить подобие улыбки, которая должна была продемонстрировать, что она все прекрасно понимает: «Это ведь была всего-навсего ничего не значащая шутка, и, подобно снисходительной тетушке, я готова с ней согласиться». И все-таки она не была настолько невозмутима. Другая ее половина наблюдала и воспринимала весь этот спектакль как подтверждение того, что «Благодать бури» довела Ганна до помешательства (а она подозревала, что так оно и будет). Я стремительно пересек комнату, упал перед ней на колени и положил свои руки ей на колени, каждое из которых оказалось размером с череп младенца.

– Вам бы следовало вознести руку к моему подбородку, если уж вы так хотите изобразить мольбу, следуя классическим канонам, – сказала она. – Что за балаган вы здесь затеяли?

Я опустил свое лицо ей на колени и просидел так некоторое время. Приятный аромат: выстиранная шерсть, «Опиум», салат с тунцом на обед, солод, едва уловимый след ее озорной и закаленной вагины. Я поднялся с колен, прошелся по персидскому коврику и уселся на кожаный диван, на котором не так давно, но так бесславно восседал Тони Лам. Бетси (пытаясь не подать виду, что она делает это по-девичьи, тайком) взяла из серебряного портсигара сигарету и зажгла ее отвратительной настольной зажигалкой из малахита и золота. Я последовал ее примеру, взяв по одной «Силк Кат» и «Суон Веста».

– Все проще некуда, Бетси. Все действительно просто до невероятности. Я хотел тебя видеть, поэтому я здесь.

Из обеих ее ноздрей вышли два одинаковых облака табачного дыма. Глаза с отяжелевшими веками медленно моргали.

– А, – сказала она, – недавно обнаруженная аллергия на телефон?

– Недавно обнаруженная любовь к спонтанности.

– И конечно же, к агрессивности.

Я игриво усмехнулся.

– Бездарный кондом с башкой словно тыква, и вы об этом знаете.

– Разумеется, я знаю, но это не дает вам никакого морального права набрасываться на бедного парня. Кроме того, Вилерсы готовы выложить четверть миллиона за его следующую книгу, если я приложу к этому руку.

– А кто здесь говорит о его правах, – отпарировал я, – если я захотел вернуться и засунуть свою руку вам под юбку?

– На вашем месте я бы этого не делала, – сказала она, причем несмотря на самоуверенность ее горло залил румянец. – Почему вы мне прямо не говорите, чем я, собственно, могу вам посодействовать?

Не проронив ни слова, я сделал пару затяжек. Как же приятно было развалиться на этом диване, закинуть одну ногу на спинку, а руку опустить на пол! В комнате постепенно становилось тускло, и я знал, что в любой момент Бетси включит настольную лампу (очаровательные пучки оловянных линий в стиле модерн под зеленым абажуром), создав причудливый островок света вокруг своего печального лица. Дым сигарет висит над нами, образуя запутанные клубки. Зааплодировала публика в «Ковент-Гардене». Дети звонко закричали «Браво!». Тихо заклокотали темные настенные часы, и я подумал, как жалко было бы расстаться со всем этим.