Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

AnnotationЛюциферу, он же – Отец Лжи, Князь Тьмы, дан последний шанс: он может искупить все свои грехи и вернуться в рай, если в течение месяца проживет на земле жизнью праведного, безгрешного человека. Но оказывается, даже ему, создателю всех земных грехов, нелегко избежать их. В умном, ярком, ироничном повествовании известного английского писателя Глена Дункана его главный герой, Люцифер, приходит к неожиданным, парадоксальным выводам: с одной стороны, жизнь на земле прекрасна и соблазнительна, с другой – можно ли винить человека, грехи которого, кажется, предопределены его Создателем? И двойственная натура Люцифера не выдерживает...

Глен Дункан

Я, Люцифер

Ким с любовью

Я, Люцифер, падший ангел, князь тьмы, дух света¹, властелин ада, повелитель мух², отец лжи, величайший отступник, искуситель рода человеческого, древний змий, соблазнитель, обвинитель, истязатель, богохульник; с которым никто во всей Вселенной не сравнится в постели (спросите об этом у распутницы Евы), решил – о-ля-ля – рассказать о себе все.

Все? Ну, кое-что. Забавное выбрал я название: «Кое-что». Достаточно скромно для нового тысячелетия, вам так не кажется? «Кое-что». Так сказать, мой взгляд на известный сюжет. Фанк. Джайв. Буги. Рок-н-ролл. (Это я придумал рок-н-ролл. Вы не поверите, сколько я всего изобрел. Анальный секс, естественно. Сигареты. Астрологию. Деньги... Короче говоря, все, что отвлекает ваши мысли от Бога. Который в общем-то – о боже! – и есть... почти все в мире.)

Ну, а теперь задавайте миллионы своих вопросов. Хотя в конечном итоге это один и тот же вопрос: что значит быть мной? Что же, ради всего святого, это значит?

В двух словах (а ведь именно это благодаря мне вы теперь предпочитаете – наступила эпоха скоростей и время оказалось расписано поминутно) сказать об этом трудно. Замечу для начала, что меня все время терзает боль. Состояние постоянной агонии, перемежающейся (что самое плохое) неожиданными приступами острой лихорадки, – это позанимательней люмбаго или несварения желудка. Все мое нутро время от времени будто становится Армагеддоном ³(что действительно ужасно): эти ядерные реакции и сверхновые взрывы все время застают меня врасплох, работа не спорится, поэтому-то, честно признаться, многое из того, что было мною создано, безвозвратно пропало. Меня бы до сих пор терзал стыд, не откажись я от этого бесполезного чувства миллиарды лет назад.

Кроме того, приступы гнева. Вероятно, выдумаете, нам известно, что это такое: ушибленный молотком большой палец, чересчур остроумный шеф, жена и лучший друг, занимающиеся оральным сексом на вашем супружеском ложе, потеря работы. Вероятно, вы думаете, что можете представить, как меняется краска на вашем лице. Уж поверьте мне, вы и понятия об этом не имеете. Едва ли вы и чуть порозовевшие щеки видели. Вот я... Алый. Карминный. Кумачовый. Пунцовый. Рдяный. Кровавый, особенно в плохие дни.

А кто, вы спросите, в этом виноват? Разве не я сам выбрал свою судьбу? Разве в раю все не шло превосходно до тех пор, пока я... не огорчил Старика успешно поднятым мятежом? (Кое-что специально для вас, хотя это и может вас шокировать: внешне Бог похож на старца с белой длинной бородой. Думаете, шучу? Конечно, вам бы хотелось принять это за шутку. Но на самом деле он просто вылитый Дед Мороз со скверным характером.) Естественно, я сам сделал выбор. И вдруг... Господи, вы ведь никогда не слышали о том, как все закончилось.

До сих пор. Теперь на повестке дня «Новый курс»⁴.

Конечно, можно было выражать недовольство, что я и делал. Но если бы все всегда было так просто. В конце концов Его прихоти, скажем так, меня утомили. Да, Его прихоти и Его... не хотелось бы употреблять это слово... Его наивность. (Вы, должно быть, заметили, что я использую заглавные буквы во всех словах, обозначающих Бога. С этим ничего нельзя поделать. Это предопределено. Естественно, я не придерживался бы подобного правила, если бы этого можно было избежать. Бунт стал средством обретения свободы, несмотря на гнев и боль, но мы с ним остались скованы цепью четкой субординации. Вы когда-нибудь присутствовали – извините, но не могу сдержать зевоту – при Rituale Romanum⁵? Мне обычно страсть как хочется суфлировать тем, кто от волнения забыл слова. Но в конце концов я оттуда просто сбегаю. Каждый раз кажется, что все пройдет как-то по-новому. И каждый раз этого не происходит. «Кровь мучеников заставляет вас...» Да, да, да, знаю! Слышали мы уже. Пора смываться.)

Легко заметить, что в моей биографии наивность отсутствует напрочь. Я в общем-то слышу и вижу многое в вашем мире. В мире людей (фанфары и барабаны, пожалуйста) я всеведущ. Более или менее. Мне все так же любопытно, как и вам, неугомонным мартышкам. Что такое ангел? Правда, что ад – это пекло? Неужели рай был покрыт буйной растительностью? Правда ли, что в раю со скуки помереть можно? Действительно ли гомосексуалисты обречены на вечные муки? А что будет, если в свой день рождения с вашего же согласия вас трахнет в зад ваш законный супруг? И что будет на том свете с буддистами?

Всему свое время. Но вот что мне действительно необходимо вам сообщить – это «Новый курс». Я попытаюсь, пусть это и нелегко. Человек, как отмечал этот курносый онанист пруссак Кант⁶, застрял в некоем промежутке, ограниченном временем и пространством. Формы существования материи, грамматика понимания и все такое. Обратите на это пристальное внимание, ибо об этом говорит вам сам Люцифер: в действительности число форм существования материи бесконечно. Время и пространство – лишь две из них. Более половины этих форм даже названий не имеет, и, если бы я их перечислил, ума бы вам от этого не прибавилось, так как едва ли вы смогли бы понять язык, на котором эти слова существуют. Это язык ангелов, а переводить никто из них не умеет. Да и словаря ангельского языка нет. Нужно просто-напросто быть ангелом. После Падения (первого моего падения, того, которое сопровождалось всеми подобающими спецэффектами) мы – я и мои собратья по бунту – обнаружили, что наш язык подвергается изменениям, и скоро возник вариант нашего первоначального языка – более горловой по характеру гласных, изобилующий щелевыми, свистящими и шипящими, но менее навороченный, менее божественный. Использование нового диалекта привело к появлению у нас не только ларингита, длившегося век или два, но и иронии. Только представьте, каким это оказалось облегчением. У Него Самого совсем нет чувства юмора. Ведь идеальное просто не может себе этого позволить. (Шутка, отделившая воображаемое от реального, была исключена из меню человека, явившегося результатом усилий Его воображения – если, конечно же, все, что Он может себе представить, – это то, что только вообще можно себе представить.) Когда мы хохотали и покатывались от своих приколов, наше ржание было слышно и на Небесах, где все выглядели так, будто их в чем-то обделили. Тем не менее столь заразительный смех обошел стороной небожителей: Гавриил удалялся, чтобы упражняться в игре на трубе, Михаил – в поднятии тяжестей. По правде говоря, они несколько трусоваты. Если бы вниз вел более безопасный путь, скажем, необходимость бегства при пожаре (шум и гам), – число перебежчиков, украдкой выстроившихся у моей двери, было бы вполне приличным. «Оставь надежду всяк сюда входящий»⁷– да, но приготовься посмеяться от души.

Итак, толковать мой ангельский опыт на языке людей – дело непростое; мое существование – это кружево, сплетенное из постоянно встречаемых мной трудностей (сжатые кулаки и вспотевший лоб). С точки зрения выразительности ангельский язык по сравнению с английским, ридикюлем колкостей, для меня просто кладезь. Как можно первый втиснуть в последний? Возьмем, к примеру, темноту. Вы и понятия не имеете, что для меня означает – войти в темноту. Можно было бы сказать, что это как облачиться в шубу из норки, которая еще сильно пахнет тем, кто пожертвовал ради нее собой, и лишь слегка – дорогой шлюхой, надевавшей ее. Можно было бы сказать, что это словно помазание мирром нечистым. Можно было бы сказать, что это подобно первому глотку после того, как вы несколько лет в рот ни капли не брали. Можно было бы сказать, что это как возвращение домой. И так далее. Но этого всего будет недостаточно. Ваше обманчивое и безосновательное утверждение, согласно которому один предмет является одновременно и другим, меня чрезвычайно ограничивает. (Да и как оно может приблизить к пониманию сути самого предмета?) Все существующие в мире метафоры ни на малую толику не объясняют того, что я чувствую, вступая в темноту. А ведь это всего-навсего темнота. Что же касается света, даже не просите меня рассказывать о нем. Я вполне серьезно: не просите меня рассказывать о свете.

Этот «Новый курс» – выражение моего снисходительно-сочувственного отношения к поэтам, знак подобающего участия, поскольку они всегда были ко мне расположены по-дружески. (Но я, между прочим, вовсе не претендую на то, чтобы меня упомянули среди авторов «Сочувствия Дьяволу»⁸. Вы можете в этом усомниться, но на самом деле это произведение – целиком и полностью заслуга Мика и Кейта⁹. Галлюцинации, время от времени посещающие поэтов, наполняют их чувством ангельского блаженства, которое они пытаются передать на языке красивых безделушек. Многие из них сходят с ума. Это меня совсем не удивляет. «В плену у времени я гибну молодым //. Хотя в оковах пел как море»¹⁰. И кто, по-вашему, вдохновлял на это? Святая Бернадетта?

В период возникновения жанра романа определение его структуры играло важную роль, поскольку структура была средством переноса вымышленного содержания в реальный, невымышленный мир. Придуманные сюжеты выдавались за письма, дневники, судебные свидетельские показания, бортовые журналы. (Впрочем, ясно, что мое творение не совсем роман, но я уверен: мои читатели – далеко не любители биографий знаменитостей или криминального чтива.) Сегодня это никого не волнует, но, хотя современность и позволяет мне фамильярничать (было бы прекрасно, если бы вы не потребовали объяснений, как Его Сатанинское Величество могло снизойти до написания пером или печатания на машинке рассуждений о делах ангельских), мне это совершенно не нужно. В настоящее время я живу и обладаю не так давно предоставленным мне телом некоего Деклана Ганна, ужасно неудачливого писателя, умершего недавно, когда наступили тяжелые времена (о, как умирал этот писака!); до перехода на новый уровень его последними сколько-нибудь значительными поступками стали покупка пачки бритвенных лезвий и заполнение водой – с последовавшим за этим погружением тела – глубокой ванны.

Уверен, все это вызовет шквал новых вопросов, но позвольте мне вести повествование так, как я считаю нужным.

Не так давно Гавриил (став почтовым голубем единожды, останешься им навсегда) искал и нашел меня в Церкви Святого Причастия, Восточная тринадцатая улица, 218, Нью-Йорк-Сити. Я расслаблялся после обычной хорошо выполненной работы: отец Санчес уединился с девятилетним Эмилио. Пропуски заполните сами.

Теперь эта педофилическая рутина не составляет для меня никакого труда.

Эй, падре, а как насчет вас и...

Я думал, вы об этом даже и не спросите.

Я преувеличиваю. Но вряд ли это можно назвать искушением. Подталкивать – хотя бы даже слегка – сексапильного отца Санчеса с покрытым капельками пота лбом и цепкими руками к нудной, лишенной воображения деятельности, в которой он погряз, вкусив ее однажды, едва ли было нужно. Я ощутил запах Эмилио, ухватившегося за лодыжки (этот эпизод заложит в нем важный фундамент – вот в чем прелесть моей работы: это вроде как создание финансовой пирамиды), и затем удалился в неф, чтобы насладиться нематериальным эквивалентом посткоитальной сигареты. Между прочим, когда я вхожу в церковь, ничего не происходит. Цветы не гибнут, статуи не слезоточат, приделы не содрогаются и не скрипят. Я далеко не без ума от холодного ореола храмов, и вряд ли вы могли бы обнаружить меня рядом с освященными pain el vin¹¹, но, за исключением подобной непереносимости, я, как и большинство людей, чувствую себя вполне комфортно в Доме Господнем. Отец Санчес, порозовевший и разгоряченный от стыда, вел к паперти Эмилио, у которого болела задница. Глаза мальчика были широко раскрыты, от него пахло мускусом, смешанным со страхом, и уксусом с примесью отвращения; вскоре они скрылись из виду. Сквозь цветное стекло проникал солнечный свет. Где-то громыхнуло ведро уборщицы со шваброй. Два раза взывала сирена патрульной машины, будто ее проверяли, затем наступила тишина. Трудно сказать, как долго я мог бы пролежать там, бестелесно откинувшись назад, если бы вдруг заколыхавшийся эфир не сообщил мне о присутствии еще какого-то ангела.

– Давно не виделись, Люцифер.

Гавриил. Рафаила не посылают из-за боязни, что он отступит. Михаила не посылают из-за боязни, что он поддастся гневу, а это пункт три в списке семи смертных – победа Вашего покорного слуги. (Однажды подобное уже было: когда ростовщики вывели из себя Христосика, – факт, о котором теологи умалчивают с поразительным постоянством.)

– Гавриил. Мальчик на побегушках. Сводник. Не обижайся, старик, но от тебя воняет.

На самом деле от него пахнет, выражаясь метафорично, майораном, косточками сливы и арктическим светом, а его голос проникает в меня будто блестящий палаш. Беседа при таких условиях не идет.

– Тебе больно, Люцифер?

– Нурофен с этим справляется лучше некуда. А что, Мария все еще хранит для меня свою девственность?

– Я знаю, тебе очень больно.

– И с каждой секундой становится все больней. Так чего ты от меня хочешь, дорогой мой?

– У меня к тебе сообщение.

– Quelle surprise!¹² Мой ответ – нет. Сваливай, мать твою. Или излагай кратко.

Я вовсе не шутил, когда говорил, что мне больно. Представьте себе смерть от рака. Всего несколько минут – и нарастающая агония заполняет все ваше существо. Я почувствовал, что у меня вот-вот пойдет кровь из носа, своеобразный аналог рвоты, и появится тик на лице.

– Гавриил, старина, ты ведь слышал, что бывает хроническая аллергия на арахис?

Он слегка отпрянул назад и пригнулся. Я рефлекторно распрямился, увеличив тем самым свое присутствие до границы материального мира; в апсиде появилась трещина. Будь вы здесь, вы могли бы подумать, что облако закрыло солнце или что над Манхэттеном собралась смертоубийственная гроза.

– Ты должен меня выслушать.

– Неужели?

– Это Его воля.

– А, ну если это Его воля...

– Он хочет, чтобы ты вернулся домой.

♦

Однажды, когда еще не прошло много...

времени, которое, как вам будет приятно узнать, – всегда ведь нужна какая-то точка отсчета, – было сотворено в процессе мироздания.

Вопрос «Что было до сотворения мира?» не имеет никакого смысла. Время – это неотъемлемая часть мироздания, поэтому до сотворения мира его не было. Был Старина, пребывающий в состоянии вечной моментальности до тех пор, пока Его всемогущий сфинктер не попытался разобраться, кто же Он такой есть. Самой большой Его проблемой было отличить Себя самого от Пустоты. Если ты – Все, то одновременно ты и Ничто. Он создал нас, и со свистом и взрывом (на самом деле – достаточно небольшим) родилось старое доброе Время.

Время – это время, скажете вы (но если честно, вы бы предпочли сказать: «Время – это деньги», не так ли?), но что вы вообще знаете? Время в древности было другим. Размеренней. Медленней. Богаче по своей структуре. (Вспомните рот Энн Бэнкрофт¹³.) Древнее Время измерялось движением духовных сущностей, это была более совершенная система по сравнению с Новым Временем, которое измеряется движением тел, и возникло оно тогда, когда появились вы, без умолку щебечущие уродцы, и расчленили все на века и наносекунды, заставляя всех постоянно чувствовать себя усталыми и изнуренными. Потому-то существуют Древнее Время и Новое Время, наше и ваше. Вокруг Него были мы: серафимы, херувимы, престолы, господства, силы, власти, начала, архангелы, ангелы – на протяжении громадного количества времени до тех пор, пока Он не запачкал руки материальным миром. В Древнее Время все было блаженным и бесплотным. То были дни благодати и праведности. Однако коленная чашечка существует только для того, чтобы ее выбивали молотком, а праведность – для того, чтобы грешить.

А что было потом? Вот то, что вы наверняка хотели бы узнать. (Боже правый, вам ведь всегда хотелось знать ответ на этот вопрос. Как и на вопросы «Что делать?» и «Что будет, если...». Но, к моей радости, вряд ли когда-либо за ними следовало: «А когда же все это закончится?») Изначально мы имеем Антивремя и субстанцию Бог – Пустота. Далее – разделение субстанции Бог – Пустота на Бога и Пустоту, и в результате спонтанного творения – появление ангелов, цель существования которых была им открыта уже непосредственно в процессе самого их обнадеживающего появления (человек – вот кто действительно обнадеживал), то есть служение Богу, а не Пустоте, и служение, мягко выражаясь, верой и правдой. В человеческих языках нет подходящего слова, чтобы описать степень концентрации низкопоклонства, с которым нам приходилось прислуживать, ad nauseam¹⁴, ad infinitum¹⁵. Да, с самого первого дня положение Старика было ненадежно. Освободившись от божественного дерьма в божественной башке, Он наполнил ее тремястами одним, шестьюстами пятьюдесятью пятью, семьюстами двадцатью двумя подхалимами из запредельного космоса, готовыми помочь Ему (ведь он сама жизнерадостная добродетель) заглушить красоту небесной гармонии. (Вот нас сколько, между прочим, было. Мы не стареем, не болеем, не умираем и не имеем детей. Да, у нас нет маленьких ангелочков. Существуют нефилимы – эти уродцы, но о них позже.) Он создал нас и предположил – хотя, разумеется, знал, что предположение ложно, – что единственно возможной реакцией на Его совершенство будет подчинение и хвала, в том числе и со стороны нас, ультралюминесцентных сверхсуществ. Разумеется, он знал, что ангельское славословие в антиматериальном мире не имеет никакого значения, если оно происходит само по себе. Если бы все, чего Он добивался, обеспечивалось внутренней природой вещей, с таким же успехом Он мог бы установить музыкальный автомат. (Между прочим, именно я изобрел музыкальные автоматы. Так люди смогли одновременно напиваться и тереться друг о друга разными местами, при этом наполняясь рок-н-роллом.) Поэтому Он создал нас – и Бог ему в помощь – свободными.

Это и стало причиной всех бед.

Воздадим же Старине должное. Он был почти прав. (На самом же деле Он был совершенно прав, осознавая ошибочность того, что скорее всего все получится совсем даже неплохо – излагать этот сюжет однозначно невозможно.) Да, Он был почти прав. Оказалось, что однажды нам довелось это испытать – Бог был невероятно милым. Постоянно нежиться в божественной любви – это ведь просто кайф. И при этом быть еще и неблагодарным совсем нелегко. Конечно, мы не могли не испытывать ничего, кроме чувства все озаряющей благодарности, и потому горла перед Ним не жалели. Ясно было одно – Он обнаружил то, что всегда знал: он любил аудиторию. Сотворение ангелов и первый виток Древнего Времени открыли Ему глаза на то, кем и чем Он был: Богом, Создателем, альфой и омегой. Он был всем, за исключением того, что создавал сам. Можете представить себе испытанное Им чувство облегчения: Я – Бог. Обалдеть. Круто. Дошло, блин!

Невзирая на долголетнюю и всеобъемлющую любовь, мы вполне осознавали состояние, в котором находились: тошнотворный коктейль субординации и вечности. Спросите меня, почему Он создал нас вечными, и я отвечу (по прошествии всего времени, как Древнего, так и Нового): понятия не имею. Что-то я увяз... А я ведь хотя и гордая птица (слишком уж большое значение придавалось моей гордости), но не глупая. Если Бог захотел бы меня уничтожить, Он сделал бы это. Это как ЦРУ и Саддам. Но я с самого Начала знал (равно как и вы), что сотворенные однажды будут жить вечно. «Ангел, – как говорит Азазиил, – это навсегда, а не на одно долбаное Рождество». Что-то меня не туда понесло. Я часто уклоняюсь от темы. Уверен, это вам не доставляет удовольствия, но чего вы, собственно, ожидали, коли имя мое Легион... Кроме того, в последнее время я...

Впрочем, в данный момент это не имеет никакого значения.

Он повернулся к нам боком и изверг на нас оттуда океан любви, в котором мы резвились и плескались, как самцы лосося в оргазменном состоянии на нересте, возносили Ему благодарственные песнопения безукоризненным a capella¹⁶(это были дни безмятежности, тогда Гавриил еще не нашел свою трубу) так непроизвольно, как будто все мы были не чем иным, как небесным музыкальным автоматом. Нам ничего не оставалось, как любить Его, поскольку Его безграничная любвеобильность не предоставляла нам выбора. Познавать Его означало любить Его. И так могло бы продолжаться на протяжении миллионов и миллионов ваших лет. Но потом... О, да. Потом.

Как-то раз в один из нематериальных дней из ниоткуда в мою духовную голову пришла непрошеная мысль. Только что ее там не было, но в следующий миг она уже была там, а еще через мгновение ее уже и след простыл. Она снова впорхнула и выпорхнула, словно пестрая птица или волнующие звуки джаза. В самый ответственный момент я сфальшивил, и в Gloria¹⁷ появился едва уловимый изъян. Вам нужно было видеть их лица. Повернутые назад головы, сверкающие глаза, взъерошенные перья. А мысль была такая: «Что было бы, если бы Его не было?»

Небесный Хозяин в мгновение ока оправился. Этот болван Михаил, кажется, вообще ничего не заметил. Gloria зазвучала снова, приторная слащавость, глянец и блеск, мы рассыпаемся перед Ним в комплиментах, но она уже возникла – свобода воображения, существующая без Бога. И эта мысль, освобождающая, революционная, эпохальная, коренным образом изменившая ход вещей, была моей. Скажите, каким я вам нравлюсь больше? Я могу быть искусителем, истязателем, лжецом, обвинителем, богохульником и самым последним грешником, но никто не отменит того, что мне принадлежит открытие ангельской свободы. Да, смертные мои друзья, это был я, Люцифер. (По иронии судьбы после падения они перестали именовать меня Люцифером, то есть духом Света, и стали называть Сатаной, то есть противостоящим Богу. По иронии все той же судьбы они лишили меня ангельского имени именно тогда, когда я заслужил его.)

Эта идея распространялась как вирус. Братство свободы. От некоторых исходили тонкие намеки. Смущаясь, многие открывались мне, словно достигшие половой зрелости мальчики учителю-гомосексуалисту. Многие – нет. Гавриил от меня откололся. Михаил держался со мной надменно. Великолепный, но нерешительный Рафаил, бедняга, любил меня так же, как Старика, и в течение некоторого времени пел с робкой неуверенностью в голосе. Но что же я, в конце концов, совершил? (Да что же такое я совершил, о чем Он и не подозревал?)

Прошло несколько тысячелетий. Слово уже родилось. Братство росло. Конечно, Он обо всем знал. Старик всегда знал об этом, даже не ведая, что «всегда», возможно, существовало тогда, когда Его еще не было. (Пожалуй, вы согласитесь, что постоянное присутствие возле вас того, кто все знает, не может не раздражать.) У себя ведь вы таких называете всезнайками. Однако ваши всезнайки, в сравнении с Ним, с кем нам приходилось иметь дело, – просто полые сосуды. Чем бы вы ни занимались, за исключением восторженного восхваления непосредственно Его, – разговорами, трудноразрешимыми проблемами, подарками в оберточной бумаге, организацией вечеринок, которые должны стать сюрпризом для тех, ради кого они проводятся, – ничто не имеет значения. О чем бы вы ни рассказали Богу – ваш брат умирает от СПИДа, или, например, что вы были бы Ему очень признательны, если бы Он помог вам в суете ежедневных дел, – у Него на все находится лишь один ответ: «Да, знаю».

Голоса ангелов Братства обращались к новым ангелам. Я устал от чересчур гармоничной тягомотины Gloria. От этого legato¹⁸. Все как-то бездушно, можете себе только представить. У нас, у ангелов, нет души, если вам это, конечно же, интересно. Из всех Божьих тварей только у вас есть душа.

В свое время я покупал их миллионами, но, разрази меня гром, если бы я знал, что с ними делать. Единственное, на что они еще годятся, – страдание.

В последнее время у меня для этой цели есть уполномоченные. Белиал уже выработал свой неповторимый метод. У Молоха тоже есть свой, хотя у него воображение совсем не развито: он, знай себе, ест их и срет ими, ест их и срет ими, и так до бесконечности. Но, помните, это срабатывает. Жалобный крик этих душ – приятная музыка, ласкающая мой слух. Астарот всего лишь разговаривает с ними. Иисусик знает о чем. И знает не понаслышке, но едва ли может каким-нибудь образом помешать этому. Кстати, Он никогда и не пытался что-нибудь предпринять, так как души эти находятся у нас в самом низу. Не считая вашего покорного слуги, над бедными душами никто не изгаляется лучше, чем мерзкий Асти. Я научил этого негодника всему. Ему удалось превзойти даже меня. Думает, я не догадываюсь, что он стремится заполучить мой престол. (По возвращении придется что-нибудь предпринять. Нужно заранее подготовиться.)

Вам, крутые парни, психи, извращенцы, головорезы, может быть, интересно, почему я не положу этому конец и не избавлюсь от него. Догадайтесь с грех раз... Все равно не догадаетесь.

Скажете, мол, привычка, и будете не правы. На самом деле в аду все вполне довольны. Души в основном тусуются, курят, выпивают, говорят за жизнь. Здесь всегда есть что почитать.

Слово понемногу распространялось. Наши голоса сливались в прозрачных водах «Славься!» в сильное подводное течение. Мы бездействовали, не зная, что делать. У нас были только предположения, и ничего более. После первой попытки понять себя, подобной первой робкой ласке, нас не покидало состояние замешательства на протяжении еще нескольких сотен тысячелетий, особенно тогда, когда мы пели. 11олагаю, мы бы продолжали петь до сих пор, если бы до нас не докатился слух о том, что для постановки Отца пишется сценарий с рабочим названием «Материальная Вселенная» (окончательный вариант «Творение»), премьера которой с Сыном в главной роли была назначена на ближайшее тысячелетие.

♦

Манхэттен, лето, место как раз для меня и время как раз для меня.

Шашечки такси сливаются в свете рекламных огней. Зловонное дыхание подземки. Бродяги-алкоголики, раздетые до того слоя, с которого обычно начинают портные, – футболки цвета лососины, безрукавки цвета сепии, символы пьянства и воровства. Какое зрелище! Мусоровоз поглощает ароматы города: медленно жующая косилка с грязными зубами и дурным запахом изо рта. Красота! Раскаленные тротуары испаряют дух мочи и собачьего дерьма. Будто вымазанные черной патокой, тараканы делают свое грязное дело, в то время как пузатые крысы снуют под покровом теней. Голуби выглядят так, словно их окунули в бензин, а затем высушили феном.

Манхэттен, лето. Отсутствие самообладания и подступающие желания. Блюющие в водосток алкаши, ударницы панели, обкуренные марихуаной, вмазанный трансвестит, восходящие христианские порнозвезды, озлобленные на весь белый свет придурки, ложь, жадность, эгоизм, политика. Таков мой контрзамысел в противовес Его. Гарлем, Бронкс, Уолл-стрит, Верхний Ист-Сайд – продолжать излишне. Предоставьте мне порядочных людей и немного времени – и мои труды принесут плоды, и Нью-Йорк-Сити, моей Сикстинской капелле (хорошо, что моя правая рука прекрасно осведомлена о том, что делает левая), понадобится реставрация. Уж поверьте мне, она будет тотальной.

Не стоит даже говорить о том, что я от души посмеялся над посланием Гавриила, так я не хохотал, может быть, со времени... испытаний в Лос-Аламосе¹⁹. Самодовольный Гавриил, неспособный на ложь. Совершенно неспособный на ложь. А я ему велел поклясться на Библии. «Продолжай, подними свою правую руку...»

На какое-то время я с головой погружаюсь в работу. Вы ведь тоже предаетесь различным занятиям: курение косячка по кругу, запой, непристойные случайные связи. Вот и я отдаюсь работе. Рискуя, просто лезу из кожи вон, когда начинаются небольшие войны или столь притягательные для меня неврозы у сильных мира сего, то есть вашего мира. От вспышки необычной мигрени на всем земном шаре страдают только никудышные тираны; стенания в камерах пыток; меня успокаивает музыка выдираемых зубов и совокупляющихся особей; благоухание затушенных о женскую грудь окурков наполняет мои ноздри бальзамом, освобождающим от сомнений. Часть своего времени я посвящаю развитию технологий (вот-вот должна появиться масса штуковин, позволяющих вам иметь все не выходя из дома) и генной инженерии. Просыпаясь посреди ночи, ученые удивляются, как же, черт возьми, им это не пришло в голову раньше. Я нахожу время даже для мелочей – воровства, насилия, побоев, лжи, похоти, на этом, собственно, я и сделал себе имя. Один старикан из Болоньи, от которого пахло «эспрессо», склонил к содомии своего Джека Рассела, посмотрел на себя в зеркало и был поражен: а почему, собственно, на протяжении долгого времени они оставались всего лишь хорошими друзьями.

Но тщетно. Семя посеяно. Некоторые вещи неизменны. В том числе и неотвратимость откровений Гавриила: он неспособен на вранье. Кроме того, как Der Führer²⁰лжи, Il Duce²¹обмана, я просто не могу не знать, откуда мне нанесут следующий удар.

Он дожидался меня в вымытом дождем Париже.

– Хочу трахаться, – сказал я.

Площадь Пигаль²². Я настаивал на своем, зная, как он ненавидит порно. Неоновая реклама бессонно расцвечивала мокрые улицы. Я не чувствовал аромата блинчиков, кофе, сандвичей «кроке» или «панини», сигарет «Галуаз», но ощущал зловоние готовящегося дела, солоноватый запах недозволенного прелюбодеяния и ненасытной болезни. (От всех этих разговоров о том, что СПИД – наказание Божье, мне становится просто смешно. Я ведь его придумал, глупенькие вы мои. Так я показал Ему нос. Просто взгляните на то, что происходит: они не могут остановиться, несмотря на то что это их убивает.) А как же без насилия? Ибо, где есть вина, есть и насилие, и если вина – это запах, то насилие – это вкус: клубника в формальдегиде и крови с привкусом железа.

– Один земной месяц, – сказал Гавриил.

Какое-то мучительное мгновение мы смотрели друг на друга (я – самоуверенно). Это причиняет такую же боль, как анальный секс (я чуть было не сказал: «Это причиняет такую же боль, как ад», – но что может причинить такую боль, как ад?), но я даже не подал вида. Я не хотел, чтобы он вдруг почувствовал удовлетворение. Находиться рядом со мной для него было тоже нелегко, можете быть в этом уверены, но он приблизился и заговорил, этот мистер Спок²³: «Ваша боль только в сознании».