Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Я не хочу в феврале, – возразил я.

– Что?

– Двадцать восемь дней. Следующий год не високосный.

– А июль? Тридцать один день.

– Превосходно! Цены на отдых в Бенидорме²⁴ с 18 по 30 просто бешеные.

Смех – это инстинктивная ответная реакция на страх. Ты ведь знаешь. Ты слышишь свой смех, а мы слышим твой пронзительный крик.

– «И я смеюсь, ибо не могу плакать» – так было бы точнее. Месяц – не очень-то много времени, чтобы изучить все соответствующим образом.

– Нет в мире ничего, чего бы мне хотелось и чего бы у меня не было. Ты не можешь сказать так о себе. Ты узнаешь, куда тебе отправляться.

– Да, да, да. А теперь сваливай, старый гомик. А, Гавриил...

– Да?

– Твоя мать там в аду в рот берет.

Он никак не отреагировал. Держался спокойно, находясь в защищающем ореоле Старика. Будь он без защиты, я точно одолел бы его. И он это знает. Если бы в нем поселилось Сомнение – если бы только в нем поселилось Сомнение, – там, на краю Пигаль, оно бы дало свои всходы. Ему бы захотелось узнать, опустит ли Бог свой щит, чтобы проверить его на прочность. Это как раз то, что этот Эксцентрик несомненно бы сделал. Если бы вера Гавриила не была столь непогрешима... если бы Бог забрал у него свою силу, Гавриил потерпел бы поражение. Почему, спросите вы? Да просто потому, что я – самая подлая, самая распущенная, самая вероломная ангельская сволочь во всей Вселенной, обозримой и необозримой, вот почему. Но с ним этого не произошло. Мы просто посмотрели в лицо друг другу, так, что находящаяся между нами стена Ничего будто завибрировала. Люди проходили мимо и говорили: «Кто-то прошелся по моей могиле».

Итак, в сюжетной линии «Книги Откровения» неожиданный поворот. «И схвачен был зверь и лжепророк, совершавший у него на глазах знамения, которыми он обманывал тех, кто принял клеймо зверя... Эти двое были брошены живыми в озеро огненное, горящее серою». О, аплодисменты, подумал я, услышав это впервые. О, благодарю. Но теперь говорят, что Джонни Ретроспективой ²⁵двигало простое любопытство. Конечно, он будет неприятно взволнован. (А знаете, правда ведь никогда не была на его стороне. Стоит он себе в раю под серебряным деревом в нестираных лохмотьях и с бородой размером с овцу и, бормоча себе под нос, совершает рукой эти безумные порочные движения. Движения по траектории Керуака²⁶: от гуру битников до обычного ханыги. Вы уже миллион раз это видели.)

Наверняка ведь знаете что к чему, но удивитесь: неужели Он это всерьез? Божественная Забота. Создал то, что не прощают, вот и компрометируй бесконечную милость. Простишь то, что не прощают, вот и компрометируй бесконечную справедливость. Милость, справедливость, милость, справедливость и прочая чепуха до тех пор, пока от метаний в замкнутых кругах в поисках Логики Одержимости не начнет кружиться голова и не свалишься на свою космическую жопу и не возьмешься своими космическими руками за космическую голову, жалея о том, что ты вообще что-либо создавал.

Отсюда и этот нелепый «Новый курс», прежде чем время придет к своему концу. Когда наступит просто «Конец».

Извините, что выложил это вам таким образом. Забудьте о том, что я сказал. Время вовсе не идет к концу. Впереди еще полно времени. По причине того, что конец света все равно близится, моя цель – искупление. Что-то уж слишком хорошо все это. (Без подвохов Он перестал бы быть Самим Собой.) Мне придется жить в образе человека. Месяц – испытательный срок, а потом мне дадут время, равное продолжительности жизни ушной серы или гриппа. У меня, Люцифера, появилась возможность вернуться домой, но при условии, что остаток жизни Деклана Ганна не превратится в сплошную оргию.

Подобные предложения всегда связаны с разного рода происками и расчетами, и требуется время, чтобы все обдумать. Мне тоже оно понадобилось: три земных минуты – о чем спешу вам сообщить. Но почему, собственно, Ганн?

Как вы потом припомните, на долю нашего писаки выпали более трудные времена, чем он мог вынести, потому-то он чуть было не лишил себя жизни, утомительной и предсказуемой. Бритвенные лезвия, ванна, Джони Митчелл²⁷ в стереодеке. Самоубийство – смертный грех. Самоубийцы попадают ко мне. Послушайте, если вы подумываете о самоубийстве, не делайте этого. В рай вы точно не попадете. (Шучу. Шучу. Сказать по правде, отправитесь наверх.) Бог явно питает нежные чувства к этому Ганну. Остатки католичества, пустая трата которых представляет собой невыносимое зрелище для Старика, добрые дела, совершенные им в юности, может быть, заступничество его горячо любимой больной матери на том свете, об этом лишь Ваал²⁸ ведает. Итак, Бог забирает душу Ганна прежде, чем он вскрывает себе вены, и прямиком отправляет его охладиться в лимб²⁹. (В Ватикане скажут, что с лимбом уже давно покончено, – не верьте. Лимб все еще битком набит идиотами и мертворожденными. Жалкое местечко. Я имею в виду, что про него даже в аду не болтают.) Если телесная жизнь обретет меня, я останусь, а Ганн отправится через чистилище (представьте себе приемную стоматолога: окон нет, орущие дети, переполненные пепельницы и чувство, будто за все происходящее несете ответственность лично вы) на небеса. Если не обретет, то Ганн получит тело обратно и тем самым повысит свои шансы на самоубийство. Вы можете в это поверить? Думаю, вы, скорее всего, поверить в это не можете, но все же в принципе вы можете в это поверить?

Любой бывалый делец скажет вам, что неожиданные деловые переговоры – проявление плохой стратегии; вас обворуют, разорят, надуют, проведут, обсчитают, оставят в дураках, с вами обойдутся охрененно несправедливо. Мое преимущество заключается в том, что я знаю, к чему может привести столь подозрительная сделка с великим «тружеником». Я всегда это знал. Дело в том, что со мной невозможно вести дела. Сделка – настолько неточное понятие, что оно приравнивается Райлем к категориальной ошибке³⁰. Я могу вам рассказать о том, что точно не должно было стать сделкой. Условия сделки не должны были быть такими, на которые бы я согласился.

Очевидность этого бросается в глаза, пусть даже глаза эти страдают миопией и катарактой. Но отказ ВТ сделки не означает, что я вовсе не стал бы заниматься этой х...

Знаете, я ведь не совсем честен. Несомненно, этот факт для вас – некоторого рода потрясение. Вдруг – пылающие соски Астарты³¹ – на какую-то крошечную, малейшую, неуловимую долю мгновения я подумал (эти ангельские мысли носятся в голове, что за ними просто не угнаться), подумал о том, стоит ли это конца всего...

Но, как я уже сказал, они проносятся с огромной скоростью. Они перемещаются. Внутри я истерически смеялся над самим собой, даже не закончив размышлять о том, что в данной ситуации предмета размышлений могло бы вовсе не быть. И совсем несправедливо было бы начать описывать сам ход моих раздумий: это больше напоминало бы непроизвольные подергивания духа, подобные тем, которые необъяснимым образом производит телесная оболочка, находясь в состоянии между сном и бодрствованием. (В чем дело? Почем мне знать? Меня трясет так, что кажется: эта проклятая жизнь вот-вот меня оставит. И именно теперь, когда я начинаю раздумывать над всем этим, находясь под влиянием полуснов о падении. Может, эта неожиданная тряска и дерганье появляются как раз перед тем, как коснешься земли?) В любом случае мгновение профессиональной некомпетентности, мазохистской фантазии, психодемонического тика в один миг возникло, в другой исчезло. То, чем это закончилось...

Нет, нет, нет, нет, нет. Так не пойдет. Это не все. Люцифер, это не все. Ну, хорошо. Я подниму руку. Экономия и правда. А правда заключается в том, что мне пришлось относиться к этому серьезно. Пришлось, вы заметили? Так же как Старику приходится принимать истинное человеческое раскаяние. Это обусловлено Его природой. Иногда нам не предоставляется выбора – и даже Он обязан принять это как должное. Хочется, конечно, посмеяться вдоволь над нелепостью ситуации. «Меня, да назад в рай, – подумает кто-то вслух, неумело остря. – А-а, да, ясно. Превосходная идея. Вам не завернуть еще одну камбервельскую морковку?»

– Сколько пройдет времени, прежде чем мне будут возвращены ангельские атрибуты"?– спросил я Гавриила.

– В этом отношении Ему предоставлена полная свобода действий.

– Ты говоришь, если я проведу время человеческой жизни в спокойствии и вернусь на Небо, то буду представлять собой человеческую душу до тех пор, пока Его Светлость не изволит вернуть мне прежний статус и положение?

– Ангельский статус, да. Но никакой гарантии возвращения чина.

– А что случится, дорогой мой Гаврюша, если я вдруг не смогу прожить жизнь писаки, не совершив смертного греха?

Он пожал плечами. (Я просто не мог описать того, что он сделал в телесном смысле, до вчерашнего дня, пока этот толстяк на Лесер Лейн не брякнул: «Чо, шеф, видал вчера вечером»? – И я обнаружил, как плечи Ганна вдруг приподнялись и тут же опустились: «Откуда мне-то знать?») Очаровательно. Возвращаешься, и никто тебе не гарантирует, что ты не будешь надраивать трубу какого-нибудь придурка еще пятьдесят миллиардов лет.

Я согласился на месячный испытательный срок и отправил Гаврика обратно с новыми условиями без всякой надежды на то, что их учтут при согласовании, но, давая им понять, что отношусь к Их предложению – гм – серьезно.

И потом, во мне что-то изменилось, но даже если бы этого не произошло, кто упустил бы возможность провести отпуск в Земле Материи и Ощущений?

♦

Знаете, каким был райский сад? Я вам расскажу. Райским. Шелестящие деревья протягивали лапы пенной листвы, дабы стать местом, столь нечасто облюбованным бирюзовыми птицами. Молочные ручьи испускали аромат воды, не тронутой нечистотами. Красные и серебряные рыбы украшали озера с обсидиановой гладью. Трава росла сочной и тем самым показывала, каков на самом деле зеленый цвет. (Трава и зеленый цвет, они были созданы друг для друга.) Время от времени ласковые дожди орошали землю, и она снова и снова поднимала к ним свое лицо. Каждый день в небе дебютировали все новые и новые цвета: аквамариновый, розовато-лиловый, фиолетовый, оранжевый, алый, индиго, каштановый. Цвета образовывали текстуру. Хотелось просто нежиться в них обнаженным. Материальный мир, это было и так ясно, подходил мне в самый раз.

Эдем был действительно прекрасен, и, если при попытке втиснуть его в телесные отверстия ему суждено было погибнуть, так тому и быть. (Если вам надоела эта часть рассказа, то есть другая, в которой описывается мое пребывание там. Чем же я тогда занимался? «Пути Господни неисповедимы, – говорили вам уже тысячи раз. – Природа всех людей заключена в одном человеке». Быть может, так оно и есть. Но что, собственно, делал Дьявол в Эдеме?) Я перевоплощался в животных. Оказывается, я умею это делать. (Кстати, это вообще основная причина того, что я что-либо делаю: хочу убедиться в своих возможностях.) Какое-то время поторчал у ворот; совершил несколько медленных переходов в материальное состояние, пока не почувствовал (моя интуиция меня никогда не подводит), что плоть и кровь раскрываются мне, что моя ангельская сущность может проникнуть и заполнить тело, растягивая форму вокруг себя как мясную мантию. Облачение в такую мантию вызывает поначалу клаустрофобию. Духовная сущность инстинктивно начинает противиться этому. Перевоплощение требует силы воли и хладнокровия, ну, или невозмутимости, пока настоящая кровь еще недоступна. Представьте себе, что вы неожиданно для себя обнаруживаете, что можете дышать под водой. Представьте, что вы можете набирать воду в легкие, выделять кислород и с упоением поглощать его. Но сделать первый такой вздох было бы очень даже непросто, не так ли? Рефлекторно вы начали бы барахтаться в воде, чтобы выбраться на поверхность и глотнуть воздуха, то есть делали бы все так, как предусмотрела природа. Точно так же и у меня с телесным перевоплощением. Лишь целеустремленные натуры преодолевают эту инстинктивную панику и поддаются телу. И, если необходимо напомнить, я и есть один из них. Итак, я перевоплощался в животных. Само собой очевидно, что перво-наперво я выбрал птиц с их способностью видеть все с высоты птичьего полета. И не относитесь к этому с пренебрежением. (Между прочим, одна из наиболее неодолимых черт вашего характера – то, с какой скоростью вы привыкаете к новшествам. На днях я летел из аэропорта им. Джона Кеннеди в Хитроу и меня занимал некий рэпер, забивший до смерти свою подружку, как вдруг я обнаружил, что пассажиры совершенно равнодушны к тому, чем они были в тот момент заняты, а именно – самим пребыванием в воздухе. Взгляд из иллюминатора открыл бы им распаханные поля облаков, окрашенные то голубой, то фиолетовой дымкой оттого, что утро сменяет ночь, – а как они проводили время в бизнес-, эконом– или первом классе? Кроссворды. Фильмы. Компьютерные игры. Электронная почта. Мироздание за окном, словно окропленная и томимая желанием дева, распростершись, замерло в ожидании пробуждения ваших чувств. А вы? Жалуетесь на свой миниатюрный нож. Затыкаете уши. Закрываете глаза. Обсуждаете цвет волос Джулии Роберте. Ужас. Иногда мне кажется, что моя работа уже выполнена.) Да, летать – это истинное наслаждение. А летать ночью? М-м-м... Как бабочка. Вам и совы об этом скажут. Я плескался в темноте и наслаждался светом. Вы вообще мало им наслаждаетесь, чуваки. За исключением тех девочек из северных городов, которые, лежа на южных пляжах, вполне естественно позволяют солнцу снять с себя последнюю ткань клеток, способных ощущать. Людям следовало бы многому поучиться у ящериц. Единственное животное, у которого человеку нечему научиться, – это овца³². Всему, чему их могла научить овца, они уже научились.

Животные прятались от меня, даже когда я был одним из них. Они просто... чувствовали. И убегали от меня. Мы никогда не стали бы друзьями. Я на протяжении тысячелетий время от времени их использовал, но ничего похожего на взаимоотношения никогда не было. Тут следует учесть три вещи: у них нет души, они не могут делать выбор, и они зависят от Бога – следовательно, мне до них просто нет дела. Отсутствие души, между прочим, помогает вселиться в тело. («Вот поэтому-то в коротышку Элтона Джона, который до сих пор сохранил свою популярность, находясь все время в движении, еще никто не вселился?» – спросите вы.) Наоборот, при наличии у тела души захочешь подвигаться – охренеешь. Иногда, конечно, мне это удается, но не так-то просто совладать с таким телом.

Ну вот, я снова ушел от темы.

Он знал, что я там. Сначала узнал Бог Святой Дух и растрезвонил об этом Двум Другим. Те в любом случае узнали бы об этом, если об этом уже не знали наперед. Он сам позволил мне остаться. Он создал Эдем и впустил Дьявола. Ясно? А что вам надо еще знать о Нем? Мне продолжать или нет?

Слово о роде человеческом – опять... знаете ли... вру: я ведь к вам неравнодушен, причем уже давно. Сотни миллиардов галактик, звезды, луны, космическая пыль, сгустки, витки, черные дыры, пространственно-временные тоннели... Все это в целом было неплохо, а с точки зрения высокого искусства – просто завораживающе. А вы, чуваки? Надо ли говорить, что вы пришлись мне по вкусу? И тем больше, чем ближе вы ко мне оказывались: у моего парадного входа, комфортно расположившись в кресле, сняв туфли, покуривая травку, в то время как я готовил нам опиумный раствор. Внешне это, конечно же, были не совсем вы (я всегда был падок на красоту, но в сравнении с вашими, пока еще безгрешными прародителями вы – просто компания квазимодо с покрытой язвами кожей), но вы – в потенциале. Я стоял и смотрел (из-под нижнего сука ракитника с ослепительно желтыми цветами, словно испытывающими смущение от того зрелища, которое перед ними являли), как Он словом пробуждал Адама из праха. Я присутствовал при появлении остова, «новорожденной» крови, сплетенных тканей, нарезных капилляров, ужасного мешка кожи (не кто иной, как Микеланджело или, по крайней мере, Гигер³³ противостоит Бэкону, Бэкон – Босху). Легкие оказались, однако, большим изъяном замысла, запомните это, из-за придуманных вами (с моей подачи) мерзостей, которые вы вдыхаете. А еще и гениталии. Вот на что уходят целые состояния. Все это, признайтесь, просто гипнотизировало – шедевр из глины и воды с небольшой примесью крови. Отдадим должное Создателю: Он знал, как творить. Соски и волосы были помечены нежными штрихами, и уже с самого начала было понятно, какими станут части, подверженные наибольшему износу: зубы, сердце, кожа головы, задница. Несмотря на все это, вы представляли собой действительно произведение искусства. Пока я лежал на том суке ракитника (я вселился в дикого кота, тогда еще безымянного), меня просто переполняли восторг и, признаюсь, черная зависть. Непорочный дух и существование в одномерном пространстве – вот все, что было у ангелов, а для Божественной Задницы они еще должны были заниматься очковтирательством. Человеку же, несомненно, предстояло обрести весь естественный мир, науку, разум, воображение, пять превосходных чувств, и, согласно довоенным событиям, выпуск бесплатных билетов, любезно предоставленных Иисусиком, который должен осуществиться незадолго до падения Римской империи с обратной силой неограниченного действия.

Простите мою непочтительность. Но для меня это совсем не просто. С тех пор как я узнал о Сотворении мира, я чувствую себя усталым и изможденным. С одной стороны, это дало мне много рабочего материала. С другой... Что я пытаюсь сказать? С другой стороны, над миром изначально тяготела обреченность. Как только мировой механизм был создан и запущен, как только его заселил человек, переполняемый желаниями и раздираемый этими «можно» и «нельзя», моя роль тут же определилась, причем навсегда. В такие моменты вам требуется время, чтобы осмыслить высказанное кем-то. А пока вы обдумываете это, давайте не будем забывать, что я, Люцифер, находился на первой стадии развития агонии. Представьте, будто с вас сдирают кожу, и в то же время сверлят все зубы и глумятся над яйцами или вагиной. Представьте, будто ваша голова постоянно находится в огне. И это лишь вершина айсберга.

Странно, но вместе с болью пришла и убежденность в том, что ее можно терпеть. Позже (гораздо позже) эта мысль постепенно (очень даже постепенно) оправдалась; я обнаружил, что могу избавиться от собственной оболочки, тончайшей и легчайшей оболочки (вроде тонко нарезанного имбиря, подаваемого к суши), и поместить ее вне адской боли. Я видел, как отдельные личности проделывали это, находясь под пытками, весьма обозленные на самих себя и, конечно, на своих мучителей, но, знаете ли, вкладывай туда, где быстро окупается, и все такое.

Итак, позвольте повториться: меня мучила ужаснейшая боль. Но избежать ее было невозможно. Лежа на своем суку и наблюдая за тем, как над чреслами Адама роились тени, я испытывал нечто, похожее на ярость и одиночество, и подписал бы все что угодно ради того, чтобы насладиться проблеском страшного опустошения и разрушения, первым возгласом внутреннего недовольства, который превратится в вечно испытываемый голод, – всего-навсего ради минутного сомнения.

Незаметно в сад прокралась ночь. Трубочки-стебли крокусов и перламутровые лепестки подснежников трепетали в темной траве. Журчание воды и шелест листвы недремлющих деревьев. Камни с чернильными тенями и месяц – мертвенно-бледный след копыта. Все это место предстало предо мной полным лоренсовской³⁴ внутренней энергии. Голова опустилась на лапы, и ноздрями я уловил свое влажное дыхание. Кости в теле были достаточно тяжелыми, и на мгновение – глядя на новые фирменные члены спящего Адама и его неоткрытое лицо, – лишь на мгновение, должен признаться... я должен признаться... подумал: неужели, несмотря на то что произошло раньше, несмотря на мятеж, несмотря на изгнание, несмотря на бойницы и выгребные ямы ада, несмотря на когорты моих легионов и их общий гнев, несмотря на все, неужели не могло быть еще одной возможности, чтобы...

– Люцифер!

Из каких зазорных грез Его голос вернул меня? Звук его уничтожил все, что прошло с тех пор, как я в последний раз слышал его (когда он давал мне поручение). Потом стало сейчас, а сейчас стало потом, пути назад не было, никакого наказания, замаскированного под прощение, никаких шаркающих шагов в направлении к путам смирения. Мысль о том, что я мог бы избегнуть боли, была больнее самой боли. Он знал это. Все это было будто подстроено. Иисусова идея. А ну их к черту, эту парочку, – простите, это трио.

♦

Итак, вселение. Выбор – настоящий наркотик для ангела, но, в отличие от кокаина, не для вдыхания носом. Сейчас я смотрю на время, проведенное здесь в самом начале, как маститый художник на свои юношеские работы: со слезливой смесью смущения и ностальгии. Боюсь, я находился (и такова плата архангела, снедаемого гордостью?) в отвратительном состоянии гиперчувствительности и неуклюжести. Смешно, не правда ли? (Благодаря чему мне пришло в голову то, что позже стало моей речью об «ужасах, сыплющихся градом», пока я не изучил более тщательно все свои возможности обретения смеха, что не изменило мое мнение.) Оглядываясь на прошлое, я действительно смеюсь над гремучей смесью из шизофрении, синдрома Туретта³⁵ и сатириаза, которую напоминало мое состояние во время дебюта.

Как уже говорил, я пробовал это и раньше, но всегда делал это без лицензии. (Хорошо подходят подростки и женщины в предменструальный период. Душевнобольные. Страдающие от любви или горя. Идеальным же кандидатом является тринадцатилетняя, недавно осиротевшая девушка-шизофреничка, за три дня до наступления месячных, идущая к своему психиатру, от которого она просто без ума.) В предыдущих случаях, когда я вступал во владение телом, я оказывался одетым в разные наряды, в обувь на два размера меньше, в комнате, габариты которой не позволяют стоять или лежать полностью распрямившись, не обходилось и без ларингита, сыпи, свинки, золотухи, гонореи – ну и как вам? С другой стороны, овладевая телом без применения силы или страха, я чувствовал себя словно укутанным палантином вещественной роскоши, такой, которую мне даже не доводилось себе представлять, а уж поверьте, воображение у меня богатое.

Итак, я вошел туда, где обитал Ганн, лежащий в теплой ванне.

Ощущение вхождения... дайте подумать... погружение вверх. Представьте себе постепенное уплотнение духовных атомов, притяжение одного к другому, концентрированный экстаз, совершенная смесь – я, вселившийся в плоть: пульсирующий продолжительный оргазм, заставляющий меня – хотите верьте, хотите нет – ооооохать и аааахать и забыть о том, что мне, собственно, делать с недавно приобретенными членами, все равно как если бы какая-нибудь девушка Бэчемана³⁶ – доблестная Пэм или кто угодно – забавлялась столь увлеченно, что ее невозможно было бы вытащить с корта, разжать ее потные пальцы, не выпускающие ракетку, или стремительно вздернуть ее спортивную юбку, похожую на рододендрон. Вы чувствуете себя, словно (опять это «словно», хотя само-то по себе это ощущение, конечно, не вызывает раздражения...) вдыхаете возбуждающий газ. Страшная расслабуха, насыщенность удовольствием и бесконечным желанием. Добро пожаловать, Люцифер, в потрясающий мир материи.

Мне доставляет большое удовольствие сообщить, что после этого я угомонился. Но в те первые часы я был для себя опаснейшим врагом. Ванная комната Ганна, как я впоследствии обнаружил, достаточно унылое местечко (почему же он отправился именно сюда, чтобы свести счеты с жизнью, в то время как у него в распоряжении находилась целая квартира, не говоря уже о городе, – для меня это тайна за семью печатями. На самом деле это неправда, и я знаю почему: это единственная привычка, ознаменовывающая детство, пускающая глубокие корни в подростковом возрасте, заставляющая беспрекословно подчиняться ей в зрелости), но вы должны были бы попытаться сказать мне об этом заранее, когда только-только раскрылись пять почек восприятия, и пред ними предстал покрытый плесенью потолок и запах грязных носков, металлический вкус водосточных труб, грязная ванная и ржавая вода, – безутешный монолог капающей со звоном воды. Пять органов чувств, может быть, не позволят вам зайти слишком далеко в восприятии Предельной Реальности, Вельзевулова прыщавая задница поможет всему этому квинтету найти занятие для тела и на Земле.

Необузданная орда запахов: мыло, побелка, гниющая древесина, известняковый налет, пот, сперма, вагинальные выделения, зубная паста, аммиак, застоявшаяся моча, блевотина, линолеум, ржавчина, хлорка – массовое движение запахов, бесчинствующая кавалькада вони, смрада и ароматов в вакхическом сговоре друг с другом... всем вам дааабро... дааабро пожаловать, хоть вы и накинулись всей сворой на мои девственные ноздри. Я безрассудно вдыхал все подряд, совершая длительные и глубокие затяжки; В ход пошел делающий волосы гладкими или пушистыми «Пантин», с дерьмовым запахом, лишь отдаленно напоминающим аромат, и засушенные франджипани, и сандаловое дерево, остатки благовоний Пенелопы, бывшей подружки, которые сжигались у края ванны, чтобы и без того болезненные воспоминания о ней стали еще острее. В ход пошел запах абрикосов и соли для ванн, аромат сушеных груш и крема, используемого Виолеттой, моей нынешней подружкой, для своей здоровой и ухоженной вагины, все это в сопровождении ярь-медянки U-образной трубы и умягчающей пены «Мейти» для ванны, которую потакающий своим желаниям Деклан настойчиво считал святой реликвией детства до тех пор, пока мой спокойный голос и фатальная цепочка принятых им решений не привели его к последнему погружению...

А это были всего-навсего запахи. Раскрыв свои недавно приобретенные глаза, я обнаружил, что меня буквально атакует бездонная лавина цвета. Кажется, я даже вздрогнул, попробовал отступить – небольшая паническая атака, пока не сфокусировался и не понял, что окружающий мир вовсе не прилип к наружной части моих глазных яблок. Белые вспышки от серебряных кранов, ослепляющее небо, отраженное в зеркале (висящем напротив окна, как вы понимаете), ртутный мениск мутной воды – яркие языки пламени и сверкающие змеи повсюду вокруг меня. И меньший по чину ангел не смог бы... Да, в такие моменты просто необходимо... самообладание. Рассудительность. Такое ощущение, будто присваиваешь себе не только чужое имя. Комбинезон, который носишь по праву. Мое, мое, мое, все мое. Властелин этого мира, как сказано обо мне в Доброй Книжке, и только впервые мне открылось, что до этого времени я не заслуживал подобного звания. В комнате три на два с половиной я насчитал семьдесят три оттенка серого.

Этот нытик Ларкин³⁷ как-то раз написал стихотворение, посвященное своей коже. Оправдание тому, что он испытывал ее в различных чувственных или чувствительных состояниях и в конечном счете сбросил ее. Вы, проказники, ничто так не недооцениваете, как свою кожу. Примите это на веру, но вам стоит быть повнимательней и со вкусом: пробы и ошибки – не тот путь, по которому вам следовало бы идти среди вкусовых ощущений ванной комнаты (как и мне после того, как я проглотил нечто густое, впоследствии оказавшееся противогрибковым гелем Ганна), но за исключением опасно горячего и рискованно холодного вам приходится испытывать на себе трение с совершенно различными предметами. Я провел целый час, плескаясь в воде. В течение следующих двух я добавлял горячую воду и наблюдал за тем, как краснело мое тело. Не позволяйте мне касаться в своем повествовании ни полотенец Ганна, ни его восхитительно прохладной грудной клетки или горла, ни обшивки водонагревателя, ни бархатистого халата в шкафу, ни скользкого линолеума, ни теплой эмали ванны после того, как вода спущена, ни... вероятней всего, я мог бы продолжать до бесконечности.

И несмотря на все это, я бы, как мне кажется, провел этот день вне дома, если бы не оказался захвачен врасплох страшно продолжительной эрекцией, о которой, держу пари, маленький отвратительный член Ганна и мечтать не мог. Неловко признаваться, 11 о – вот тебе на – стояк, как у Порочного Развратника Антиохского.

Конечно, я оправился после этого лишь через четырнадцать часов. Во мне изначально заложена способность оправляться после чего угодно. Это, по-видимому, был неловкий, но ошеломительный дебют (о, я обнаружил, что могу говорить о, ох, оооххх), и далее я попробовал все существующие способы онанизма: запыхавшись, по-деловому, порочно, обессиленно, смело, игриво, томно, тонко, грубо, отвратительно, истерически, лукаво... Не подумайте, что я хвастаю, сказав, что я мастурбировал иронически и даже, быть может, сатирически. Поразительно, какая скорость приспосабливаемости! Папаша поймал меня современной игрушкой. Будь она неладна. С чем же, с какими предложениями они пожалуют в следующий раз?

Позвольте мне быть честным: я знал, с чем мне придется вступить в противоборство в первые часы воплощения. Я знал, с чем придется иметь дело... моему аппетиту. Хочется невозмутимости. Хочется избирательности. Хочется избежать искушения и не ринуться получать ощущения от всего подряд, как какой-нибудь обладатель выигрышного лотерейного билета из захолустного Сандерлэнда, оказавшийся в «Харродз»³⁸. Я помню, как восторженно размышлял над обладанием плавающего трупа Ганна: «Чего я действительно должен избегать – так это не вести себя как настоящая свинья». С другой стороны, мне придется нелегко, поскольку я и намерен вести себя как настоящая свинья.

Работая рукой, я совершил экскурсию в порношкафчик, который представляет собой голова Ганна. Я ожидал встретить там Великую Потерянную Любовь – Пенелопу конечно же, ведь он провел массу времени, вспоминая Ее Голос, и Ее Запах, и Ее Глаза, и Ее Душу, и многое еще что, но аи contraire³⁹ – там была Виолетта. В большой степени она. Виолетта – возможная замена Пенелопы. В ней, в отличие от Пенелопы, есть высококачественное зерно для мельницы-воображения Ганна; ее вовсе не интересует секс с ним, а это – основной возбуждающий стимулятор для либидо нашего парня. Виолетта гораздо симпатичней, чем Пенелопа. То есть она меньше похожа на реальную женщину, а больше на порномодель. (Порномодели, Ганн знает об этом из своего продолжительного исследования, овладели искусством обольстительного взгляда до такой степени, что кажется, будто они делают это за деньги. Одна из причин, по которой он предпочитает – гм – журналы видео: многие женщины, снимающиеся в видеофильмах, стремятся убедить зрителя, что они делают это просто потому, что им это доставляет удовольствие, но плохо то, что практически ни одна из них не выглядит так, словно ей это приносит удовольствие. Постпенелопное – все, что обращает свое внимание на неподдельное, а не обманное, – обрекает Ганна на уменьшение кровоснабжения в одном из органов.) Поэтому-то и появилась Виолетта, которая делает это отнюдь не из-за того, что это ей нравится. Тем более что Ганну до сих пор не верится, что она действительно позволяет ему заниматься с ней сексом. Разумеется, она в последнее время делает это не часто. Ее сексуальные возможности резко уменьшились после того, как окончательно иссякла ее изначальная убежденность в том, что Ганн трется среди полезных людей.