Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Несмотря на все это, несмотря на нечестную борьбу, несмотря на Его мошенничество, я почти пригвоздил этого придурка к позорному столбу (прошу прощения за каламбур), запугав Пилатом и Прокудой.

Что написано, то написано. Несмотря на мое разочарование в тогдашнем правителе Иудеи, у меня на долгое время сохранился приятный высокохудожественный образ уравновешенной амбивалентности его печально известного вердикта. Значительность единственной паузы, ее мрачные последствия: я написал совсем не то, что хотел написать. Меня будут судить по тому, что я написал. Кажется, то, что я написал, появилось на бумаге само по себе. Я не должен был писать того, что написал... Quad scripsi, scripsi¹⁰⁷. Тавтология моего вывода со всей его gravitas¹⁰⁸ и идиотизмом. Он написал это ближе к обеду после утра, протяженность которого не измеряется часами. Им воспользовались силы, неподвластные ему, они измучили его и оставили, как лихорадка или грипп. Он едва держался на ногах, его бросало то в жар, то в холод, будто все тело окутало дождевое облако, которое затем рассеялось, подставив плоть под горячие солнечные лучи. Кровь пульсировала у него в ушах, периодически наступала глухота, когда он слышал только биение своего сердца, перед его глазами стоял узкий туннель, в конце которого парили светящиеся духи. Я не отдал его без боя, могу вас заверить.

Постель Пилата уже давно остыла, когда Клавдия Прокула, очнувшись от сна, вся в поту, резко села на кровати, пораженная громкостью стенаний, которые она слышала во сне, но которые превратились в реальном мире в отдаленное хныканье. Жена Пилата была довольно симпатичной и, будучи возбужденной сном, выглядела весьма желанной в сомнамбулическом состоянии, хотя, Люцифер, это не имеет никакого значения, ни малейшего. Важно то, что Пилат верил в правдивость ее снов. Он не был слишком суеверным человеком (хотя мало найдется воинов, которые не испытывали по меньшей мере облегчения после языческого жертвоприношения), но предсказания его жены, основанные на ее сновидениях, уже несколько раз оказались полезными, а один раз даже в буквальном смысле спасли ему жизнь; это случилось в Риме, вскоре после их свадьбы: она убедила его не оставлять у себя лошадь, которую он приобрел для развлечения; основанием тому послужил приснившийся ей кошмар. Через неделю лошадь взбесилась, и ее новый хозяин, падая, сломал себе шею. Она никогда не видела Иисуса, хотя и слышала о нем, а вчера вечером узнала из болтовни слуг о его аресте и о том, что он содержался под стражей у Каиафы¹⁰⁹ и К°. Вообще-то взгляд ее темных глаз никогда не останавливался на нем, и я не могу с полной уверенностью сказать, зачем мне понадобилось так точно обрисовывать его в ее сне. Я мог бы возникнуть пред ней хоть как Гручо Маркс¹¹⁰, и концы в воду. Но я бы соврал, если бы не признался, что испытал приятное нечестивое возбуждение, приняв его облик. Я почувствовал... мне стыдно в этом признаться... Вы знаете, что могло бы произойти. Как бы то ни было, я приподнял завесу сна Прокулы и распял себя у нее на глазах. Это было даже забавно, висеть в ее сознании с появляющимися стигматами и чернеющим за спиной небом. Я беспокоился, что немного переборщил с кровью, – она и ее супруг стояли с окровавленными руками, по колено в крови. Но время (Новое Время) приближалось (Каиафа источал зависть вокруг себя, как дыхание ребенка, а истинный И. X. стоял босой, склонив голову набок, храня яростное молчание в неподвижных уголках губ.) Я хотел, чтобы идея, как заголовок, была выделена крупными буквами: ПИЛАТ И ЕГО СУПРУГА КАЗНЯТ НЕВИННОГО. «МЫ БУДЕМ ВЕЧНО ГОРЕТЬ В АДУ», – признает глава администрации. В любом случае это должно было сработать. Ноги задергались, аккуратно выщипанные брови нахмурились (одна – угрожающе, другая – задумчиво), вишневые губы затрепетали и сжались, мокрые ладони открылись и снова угрожающе стиснулись. «Не имею никакого отношения к этому невиновному человеку... Не имею никакого отношения к этому невиновному человеку... Не имею никакого...» И тут она проснулась, вид у нее был растрепанный и очаровательный (она раскраснелась и учащенно дышала, ночная сорочка сползла, обнажив одну грудь размером с манго, – если бы только я не был в такой, блин, спешке...), гнусавым голосом она позвала свою служанку.

Если вы хотите добраться до мужчины, действуйте через женщину. Казалось, Эдем был далеко в прошлом (зернистая кинопленка улучшенного восьмимиллиметрового формата с поблекшими от времени цветами), но я не забыл его урока. Самодовольство никогда не входило в число моих пороков, и от него не осталось и следа в то утро в Иудее, но все же я был настроен оптимистично.

Ну что ж.

Как ни странно, все началось неплохо: Пилат, просто вне себя от того, что ему нужно выйти из претория во внутренний дворик , чтобы принять священников (еврейская пасха указывает, какие вещи, блюда и места считать чистыми, а какие нечистыми), был раздражен взволнованным ответом Каиафы на вопрос, в чем обвиняется заключенный. «Если бы он не нарушил законы, мы бы не привели его к тебе, не так ли?» Я видел, как лоб Пилата прорезали глубокие морщины, и уже потирал руки от удовольствия. Думаю, если бы они остались на улице, я был бы уже в здании, оглашая волю прокуратора. Но тут вмешался Бог. Блин, вечно Он вмешивается. Я заметил это по тому, как прокуратор время от времени едва заметно качал головой (как будто пытаясь стряхнуть стоявший в ушах звон) и беспокойно жестикулировал. Солнце жгло мощеный пол внутреннего дворика, и, когда Пилат устремлял свой взор ввысь, Небеса поражали его своей какофонией.

Ты Царь Иудейский?

Ты говоришь это. ¹¹¹

Об эллиптичности стиля Сыночка не стоит и упоминать. Если бы он произнес лишь: «Нуда, царь, тупоголовая твоя башка, бьюсь об заклад на твою последнюю рубашку», – прокуратор отпустил бы его как юродивого; но тон его ответа совсем не подходил для данного случая, голос звучал в лучшем случае бесстрашно, в худшем же – презрительно. «Не чувствуй себя оскорбленным». Я опять принимаюсь за свое. «Он не желает оскорбить. Не принимай поспешных решений, мать твою». А в это время заседатели синедриона¹¹² кудахчут, как стая взъерошенных индеек, а солнце сеет смуту на их бумерангах и копьях. «Скажи им, к тебе это не имеет ни малейшего отношения. Скажи им, чтобы они сами его распяли, коль он их так нервирует».

Пусть при этом будет нарушен закон, о чем хорошо известно и Каиафе, и Пилату.

«Здесь чертовски жарко», – произнес прокуратор, не обращаясь ни к кому определенному. Затем он велел пленнику: «Ступай за мной внутрь здания».

Было самое время позаботиться об укреплении своих позиций. Я отобрал crème de la crème, так сказать, сливки своего воинства, и рассредоточил их вокруг Иерусалима. «Скоро начнется заварушка, – сообщил я им. – Я совершенно уверен, Он воспользуется толпой. Я хочу, чтобы вы были там. В самой гуще событий, понятно? Я хочу, чтобы вы увещевали каждого, подойдя к нему так близко, что становится осязаем запах его ушной серы. Все ясно? Чтобы на каждого человека в толпе пришлось, как минимум, трое вас. Это понятно? За дело».

Я немного поработал над Пилатом в претории. Старался изо всех сил, хотя эта работенка была искажена иронией самой просьбы. В любой другой день его терпение давно бы уже кончилось после того, как он выслушал наглые, грубые ответы Иисуса и все его поп sequiturs¹¹³. Он не задумываясь подписал бы приказ о его распятии, пока его мысли были где-то далеко. Как того требовало его положение, большую часть времени он проводил в зале суда, колеблясь между странным ощущением родства с никудышным человеком, что стоял перед ним, и необычайно твердым убеждением, что если обвиняемый не будет казнен, то станет причиной его собственного падения. Лицо и руки у него горели. Ни одна лампа не была зажжена (для чего нужен свет отбросам общества и лучам света, чьими устами вещает Господь Бог собственной персоной?), но его неровное дыхание доносило до него запах горящего масла. Сегодня он попросит Клавдию, чтобы она приготовила ему целебное снадобье. Мысли рождались и исчезали в пустоту, как ожоги, что не вызывают боли. У него возникло (с moi¹¹⁴милостивого позволения) непреодолимое желание проникнуть в суть загадок подсудимого. «Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за меня...»¹¹⁵ Но его язык – все эти «царства», «служители», – они возвращали его в его собственный мир, в котором он был Понтием Пилатом, римским наместником, прокуратором Иудеи, города, который готовился к празднованию пасхи, где питавшаяся сплетнями толпа за дворцовыми стенами и группа духовных лиц из числа полиции нравов грозили ворваться в его дворец. Но я все равно продолжал бороться, поражая терпением его самого и стражников его. На его лице появилось невиданное прежде выражение, значение которого не смогла бы разгадать и его собственная мать, выражение это можно было растолковать как «продолжайте в том же духе» или «истинное блаженство», как окончательное решение или терпение, похожее на проявление дружелюбия. Я не нахожу никакой вины в Этом Человеке¹¹⁶. Слова упали на пол, словно лепестки генцианы. И вспотевший центурион обменялся со знаменосцем взглядом, в котором сквозило сомнение: «Маркус, это сон».

Нет, это был не сон. Я ужасно устал, не боюсь вам сказать, и испытывал гораздо более сильную боль, чем обычно. Все эти колебания туда-сюда, туда-сюда вызывали полнейшее истощение. Знаю, что это вопрос риторический, но все же: вы хоть представляете себе, как трудно искушать человека, не имея ни малейшего понятия о его судьбе? Видите, какое столкновение уровней понимания, да? Было ясно, что Пилату все это тоже давалось нелегко. Он то и дело почесывал шею. Резко вскакивал с места, делал пару-тройку шагов и снова садился. Недоверие теплилось даже в камнях претории, которые казались раскаленными.

Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего¹¹⁷. Да, думал я про себя, это, конечно, очень мило стоять вот тут с опущенными плечами и вздутыми венами и разглагольствовать об истине, но то, что ты только что произнес, могло бы с такой же легкостью быть сказано и моими устами, приятель, и в сказанном не было бы ни слова лжи. Отдельные мысли так поразили нашего папашу, что он тут же вскочил и выпалил: «А что есть истина?» – а затем повернулся на задниках сандалий и выбежал во двор к священникам.

Знаете, утомительно даже говорить об этом. Давайте отвлечемся на мгновение. Доверьтесь мне.

Педофилия относится к тому, что я называю гибкими прибыльными инвестициями. Она дает прибыль сразу из бесконечного множества источников. Самый очевидный из них – непосредственное страдание ребенка, которое сменяется чувством стыда, ощущением вины, отвращением к самому себе, неверием в себя, ненавистью. Кроме того, не менее важны громко тикающие часы, отмеряющие их собственные желания, все те часы и дни, проведенные в мечтах, пока нанесенный в детстве вред не созреет и они сами не начнут растлевать малолетних. Есть еще и насильники. Снова ощущение стыда, презрения к себе, бесполезное чувство вины. Я хочу сказать, бесполезное для Бога. Богу полезно только то ощущение вины, которое предваряет раскаяние человека и его стремление измениться к лучшему. Но чувствующий свою вину педофил никогда не стремится к тому, чтобы изменить свое поведение. Уж слишком сильно его влечет к детям. Сила влечения не сравнится с чувством вины. Схема выглядит примерно так: желание – удовлетворение желания – чувство вины – желание – удовлетворение желания – чувство вины – желание – и т. д. Цепочка прерывается, только если его схватит коп и отымеет судья, в противном же случае она повторяется до бесконечности, разве только огромный физический труд профессионала может что-то изменить, но ни сам педофил, ни окружающие его не проявляют ни малейшего желания инвестировать данное направление. Далее следует упомянуть страдания родителей (конечно, только в тех случаях, когда один из них не являлся насильником). Весь ужас, который порождается страхом перед своим собственным запачканным ребенком. Стыд, что подозрения были, но ничего не предпринималось. Стыд от того, что все известно, но ничего нельзя с этим поделать. Но ценнее всего, гораздо ценнее всего – это возможность, которая предоставляется самоуверенной толпе.

Вглядитесь повнимательнее, когда в следующий раз педофил промелькнет перед людьми в средствах массовой информации, вглядитесь повнимательнее в лицо разъяренной толпы. Вот тогда вы увидите меня. Таблоидное телевидение демонстрирует хороших мамочек и папочек, которые, проглотив огромную ложь о том, что они будто бы являются десницей Божией, моментально превращаются в всплывших на поверхность и надувшихся газом гримасничающих чудовищ, требующих крови, которые учат своих детей сначала ненавидеть, а уж затем задавать вопросы (или, что еще лучше, никогда их не задавать). Вот тут-то влечение к детям сходит на нет: негодующая толпа, жаждущая крови во имя приличия, сбросившая с себя груз мысли и ярмо аргумента, обуреваемая преступными намерениями. ПОРОЧНЫЕ ИЗВРАЩЕНЦЫ ДОЛЖНЫ МУЧИТЬСЯ. При виде расхрабрившихся лидеров я просто начинаю свистеть от гордости. Вы наверняка заметите, как выражение горя и шока на лицах мамы и папы полностью искажается и смакуется толпой, которая уж позаботится о том, чтобы дело обросло все новыми подробностями и превратилось в предумышленный акт насилия и расчетливое выражение неверия. Вы заметите, осмелюсь сказать, дорого купленную горечь уверенности в том, что их, родителей, потеря оправдывает в их глазах их собственное этическое падение и моральное убожество. Они перенесли трагедию Томми, и это снимает с них ответственность за их дальнейшее поведение. От них теперь требуется всего-навсего служить эмблемой для толпы. Пожалуйста, взгляните на эти вопящие толпы и бульварные газетенки, которые буквально разрываются от крика, требуя его смерти, – пойдите скажите мне, если сможете, есть ли в мире что-либо ужаснее поглощения отдельных личностей движущейся и ликующей толпой?

Всему этому меня научил Господь. Да, Сам Господь Бог научил меня ценить толпу пару тысяч лет назад там, в Иерусалиме.

Ребята мне потом частенько говорили, что они просто не могли поверить в произошедшее. А случилось то, что они бросились нашептывать бессчетное количество доводов в уши толпы. (Кстати, на самом деле народу было не так уж много. Может быть, пара сотен. Ни в коем случае не более того. Мысль о том, что на казни, блин, по своей инициативе присутствовали тысячи евреев, требующих пролить кровь Иисусика, созрела в средние века и оказалась такой полезной в последующие столетия, что по этому поводу даже нечего жаловаться: влияние вредного для здоровья ветра и все такое.) А произошло вот что: мои ребята говорили толпе одно, а Бог устроил все так, что те слышали совсем другое. Я хочу сказать: «освободи Варраву» звучит так же не похоже на «освободи Иисуса», как «отпусти его» на «распни его». Уж так случайно ослышаться, ну, совсем невозможно. Тогда я думал, что ребята просто халтурят. Душа же Пилата все еще пребывала в нерешительности и колебалась, словно бланманже, озабоченная, собственно говоря, изумленная своим собственным нежеланием поступить так, как она поступала обычно, ища пути наименьшего политического сопротивления. Это чувство было одновременно и привлекательным, и отвратительным, и, испытывая нечто среднее между ними, он приказал высечь заключенного.

Мне это совсем не понравилось. Конечно же, не наказание per se¹¹⁸, нет, а то, что в результате его некая нить физической близости, возникшей между ними, порвалась. Во всем мире те мужья, которые бьют своих жен, скажут вам, что эффект самого первого удара (допустив, что она не бросила вас в тот же час и не отрезала вам ночью член во время сна) значительно облегчает второй удар, посильнее – в следующий раз. Затем в третий, четвертый и т. д., а когда ударов становится недостаточно, вы подключаете воображение. Хотя Пилат и не сам держал хлыст в руках, этим поступком он замарал свои руки, и, что важнее, он увидел, что может пролить кровь этого человека и ее цвет не отличается от крови других. Ставки понизились. Это не сулило мне ничего хорошего. Если он мог подвергнуть его бичеванию как человека, он мог и распять его с такой же легкостью, – все же, надо признать, вид мучений Назаретянина несколько развлек его. Затем от Прокулы прибыло послание со слугой в красном, некрупные черты лица которого, казалось, сбились в кучу, как бы опасаясь наказания. «Не связывайся с этим человеком. Я слишком много выстрадала из-за него во сне».

Что ж, не связываться с ним было уже немного поздно, коль он висел на столбе, весь в кровавых бинтах, с терновым венцом на голове, с него градом катился пот, и он был оплеван солдатней Пилата. Но, возможно, еще не слишком поздно (именно так, продолжай!), еще можно избежать распятия на Голгофе. Предполагая, что к этому времени мои ребята уже навязали толпе определенное мнение, я вложил в голову Пилата мысль о том (и почему полы до сих пор мостят, как в претории?), что нужно показать заключенного толпе: пусть эти идиоты увидят, какое невинное, жалостливое зрелище представляет собой так называемый Царь Иудейский на фоне имперского великолепия и порядка; одним словом, избавиться от него, сыграв на чувстве сострадания толпы. Повторю: я не знал, что Бог уже был среди них. Не знал этого и Каиафа, что послал друзей подкупить толпу серебром. Все было лишним. Бог уже выпустил на свободу всю силу благочестивого коллектива с мертвым разумом. Они не знали, зачем нужно было обязательно распять этого парня, они лишь осознавали, что он принадлежит ИМ, а ими были МЫ. Все это могло происходить и на трибунах Олд-Траффорда или Анфилд-Копа¹¹⁹. Среди них мои собратья казались остатками исчезающей радуги. Не отсутствие рвения помешало им чего-либо добиться – они кипели, роились вокруг людишек, нашептывали им на ухо, и все безрезультатно. Именно в тот момент ко мне вернулось мое самонадеянное утверждение о том, как важно сделать нужное замечание в нужный момент, – оно преследует меня до сих пор, потому что Каиафа наклонился к самому уху Пилата и произнес одно из таких замечаний: «Подданные Цезаря едины в своем порицании богохульника и подстрекателя против Рима. Я уверен, императору не понравилось бы, что его наместник в Иудее позволяет такому человеку жить и дальше распространять свою ложь. В конце концов, рано или поздно Риму все становится известным».

Пилат закрыл глаза и снова медленно открыл их, он очень устал. Конечно, он сделал это не так медленно и не с таким трудом, как Иисус, у которого уже возникли проблемы с ногами.

– Этот раунд за тобой, – сказал я, проскользнув мимо Пилата. – Но со всей этой затеей с гвоздями едва ли получится воскресный пикник.

♦

Знаешь, я буду сильно скучать по тебе, когда покину тебя. Мне будет недоставать нашего... нечто нашего, нашего сотрудничества. Мне будет недоставать твоего внимания как слушателя, того, как ты постигаешь смысл моих слов, того, как следуешь моим советам. Мне будет недоставать твоей искренности (я имею в виду твою внутреннюю искренность, которая спрятана под маской двуличности, бездействия и обмана). Мне будет не хватать твоего эгоизма, чувства юмора, пагубной слабости поступать, как хочется, лишь для того, чтобы почувствовать себя лучше. Я хочу сказать, почувствовать себя лучше изначально. Скоро все кончится, все. Что я буду делать с собой, когда покину тебя?

И благодаря этому временному пребыванию в человеческом облике, мне будет не хватать... черт побери, парень, представь себе, мне будет не хватать рукопожатия. Настоящего приятного ощущения крови и плоти. Кровь и плоть – ведь они настоящие. Они объективно существуют. Ветер в волосах, капли дождя на лице, ощущение тепла солнечного луча между лопатками – непосредственные ощущения. Поцелуй. Потягивание. Пук. Забудьте о Рене¹²⁰: чувства не лгут о серьезных вещах, только не о том, каково это – быть здесь.

Я оторвался от рукописи и направился в собор Святого Павла. Если хотите, назовите это шестым чувством, интуицией, намеком, но что-то влекло меня туда. (Кстати, видения выбивают меня из колеи. Снова и снова я пребываю одновременно и в крошечном и в безбрежном пространстве. Вам это о чем-то говорит? Вам снятся парадоксальные сны? Проснулся сегодня утром и даже не смог вынести одного вида «Buck's Fizz»¹²¹. Харриет предложила обратиться к врачу, к психиатру. Горшок, чайник и чернота, Харриет, подумал я, горшок, чайник и долбаная чернота. Этот фильм – он крутится в прокате. Харриет не покидает постели уже два дня. Сидит, скрестив ноги, обложившись подушками, отвечает на многочисленные телефонные звонки, двигает деньги, лжет, получает заказы, съедает заказанное наполовину и просит унести остальное. Я ей говорил: снизь темп, так ведь и заболеть можно. Думаете, она меня замечает? Трент злится из-за того, что у проекта не будет продолжения. Он пребывает в состоянии депрессии с тех пор, как я указал ему на то, что о событиях, предшествовавших описываемому действию, рассказать невозможно. А я в это время загружен работой над третьим актом.)

Собор Святого Павла. Если вы собираетесь что-то предпринять, делайте это открыто. Иногда мне требуется некоторое время, чтобы добраться до места назначения. Сегодняшняя прогулка к собору – не исключение, ну и что, если лондонский асфальт раскален добела и деревья не вызывают уважения, если в воздухе смешались запахи духов и вонь, если солнечные лучи проникают повсюду, а облака в небе похожи на призраков. Я тоже более или менее ровно держусь на ногах, не считая небольшого похмелья после кока-колы и трех бокалов «Люцифера Бунтующего», по крайней мере мне удалось убедить себя в этом. Вероятно, в эти дни в съежившемся мозгу Ганна все время присутствует осадок химикалий и алкоголя, но вам же в некоторой степени известно, что сам-то я сообразителен.

Как обычно. Смотря кто появится.

Едва я успел покинуть оболочку Ганна у самого купола в «Галерее шепота»¹²², как у меня появилось ощущение, что за мной наблюдают, это ощущение беспокоит меня с тех пор, с тех пор... не могу точно сказать. Некоторое время. Как бы долго оно ни тлело, но там, среди снующих туда-сюда звуков, оно вспыхнуло как пламень. Опасно было забираться так высоко без подготовки, учитывая свойственную Ганну боязнь высоты, и так свешиваться через перила галереи. Вот-вот появится кто-то из ангелов – у меня в этом не было ни тени сомнения, – я четко ощутил это еще перед тем, как все усиливающийся звон в ушах возвестил о нем. Чувство, охватившее меня, могло буквально столкнуть вниз, а фигурально – свести с ума. С ужасной болью (представьте себе боль при вывихе бедра, когда оно выходит из сустава) я вырвался из тела Ганна, которое тотчас, чего и следовало ожидать, осело ягодицами кверху, приняв то непристойное сидячее положение, которое характерно для брошенных тряпичных кукол.

– И великий змий был изгнан, тот старый змий, имя которому Дьявол, Сатана, – пробубнил Михаил с выражением смертельной скуки на лице, – что вводит в обман целый мир: он был изгнан на землю, и его ангелы пали вместе с ним... Ба! Сатана! Ты что, мой друг, все позабыл?

Боль? Что ж, можно и так сказать. Я не могу передать, чего мне стоило сдержать ее там, в тени купола, пока вы, мелкие существа, ползали внизу, как тараканы. В телесных выражениях я сравнил бы это ощущение с сильнейшим внутренним кровотечением.

Я бы упомянул о черепно-мозговой травме. Я бы упомянул даже о необходимости экстренной медицинской помощи. Покидать тело было вредно для моего здоровья: подступил опять молчаливый ангельский гнев с прежней болью, но долг зовет срочно вернуться к ним и иметь дело с ним... Что ж. Я буду честен.

Не то чтобы я притворялся, – ясно, что нет, не более чем он, – и, спешу вас заверить, выдержать мое присутствие для него тоже было задачкой не из легких.

– Михаил, – произнес я, – сколько лет, сколько зим, просто целая вечность!

Я подумал, в частности, как, блин, эта крошечная часть материального мира могла выдержать нас обоих на земной поверхности. Я было ожидал, что купол вот-вот развалится на части или взорвется, пока не догадался (это же очевидно): на все воля Божья. В конце концов, мы же в соборе Св. Павла. Иногда я такой недогадливый.

– Ты боишься, – едва слышно произнес он.

Я улыбнулся.

– Просто диву даешься, что вы считаете своим долгом сообщить мне об этом. Вот и Гавриил мне на днях сказал то же самое. Интересно, и почему вы думаете, что это так важно? Скептики, осмелюсь заметить, неодобрительно отнеслись бы к тому, что

желаемое выдается за действительное.

Он улыбнулся в ответ.

– Он советует смертным, как тебе известно, возлюбить врагов своих. Мне жаль, что смертным требуются такие указания.

– Ты видел пятый фильм «Звездных войн» – «Империя наносит ответный удар»? – спросил я у него.

– Потому что для нас естественно возлюбить врагов наших в соответствии с их близостью к нам. Мы так похожи, сатана. Мы так близки друг к другу.

Немного раздражало то, что он произносил «сатана» как будто с маленькой буквы «с». Что значило: «тот, кто чинит препятствия». Раздражало не то, как он произносил мое имя, но то, что он не мог подняться выше этого. Ему ужасно нравится его собственное имя, не говоря уж о том, что на вечеринках он переводит его как «кто как Бог». Интересно, почему Старый Пидор позволяет этому так просто сойти с рук, так как правильный – и менее лестный – перевод представляет собой риторический вопрос: «кто как Бог?» Я бывало много раз бесил его в былые времена. Стоило только кому-либо сказать: «Ну, Майкл», как я мгновенно обрывал говорящего: «Это я».

Так близки и одновременно так далеки друг от друга. Как насчет раболепства?

– Кстати, на роль тебя я планирую Боба Хоскинса¹²³. Как ты на это смотришь? Думаю, ты сможешь уговорить меня пригласить Джо Пески¹²⁴ вместо него.

Между нами говоря, я действительно пребывал в состоянии мучительного дискомфорта. Я бросил взгляд вниз на галерею, где Ганн, изображавший потерявшего сознание не то алкаша, не то нарка, привлек внимание пары ребятишек, которые, не замечаемые своими родителями, разорвали обертки «Кит-ката» и забавлялись тем, что бросали кусочки шоколадной глазури ему в волосы. Я подумал, что произойдет, если родители позовут охранника.

– Ты нас удивляешь. – Он никогда не мог понять, почему диалог не предполагает произнесения членораздельных звуков со стороны собеседника, пока обдумываешь, что сказать дальше.

– Что, действительно удивляю? А кого ты предлагаешь? Харрисона Форда?

– С твоим незначительным объемом внимания, по нашим расчетам, ты уже должен был превратиться в пожилого меланхолика. Но тебе как-то удалось... задержаться на стадии юношеского эгоизма.

– Ты недооцениваешь юношеский эгоизм, старичок. Обладая юношеским эгоизмом и кучей денег, можно вполне править миром и, само собой, расстаться с работой, когда им уже правит кто-то другой.

В тот момент я чувствовал себя по-настоящему ужасно. Вам знакомо ощущение, когда вы добираетесь до дома в состоянии полнейшего опьянения, но воспринимая все происходящее вокруг, включаете свет, падаете на кровать и чувствуете, что комната начинает медленно кружиться перед глазами и к горлу подкатывается приступ тошноты? Определенно. А когда у вас перед глазами кружатся галактики, ощущение в миллиарды раз сильнее.

– Это может показаться грубым, но, дорогой друг, зачем ты сюда заявился?

– Чтобы помочь.

Если бы в тот момент у меня было лицо, мне стоило сильно напрячься, чтобы оно не вытянулось, я смог лишь произнести что-то нечленораздельное, вроде:

– Ага? Гм. Н-да?

– Люцифер, разве в последнее время...

– Послушай, почему бы тебе не выложить все сразу? Будь хорошим мальчиком, а? Ну а потом, по: жалуй, продолжим обмен любезностями. Если это ускользнуло от твоего внимания, хотелось бы напомнить, что я пришел посидеть полчасика в тишине в церкви.

– Ты пришел потому, что тебя позвали.

– Боже мой, это звучит так грубо. Знаешь, Михаил, уж от тебя-то я ожидал соблюдения определенных...

– Ты боишься.

На сей раз он сказал это с таким видом, будто ему и в самом деле было известно что-то чрезвычайно важное. Сделай он паузу, я бы не сомневался, что апокалипсис начнется в ту же минуту.

– Ты боишься того, чего более всего желаешь. А желаешь ты того, чего больше всего боишься. Подумай об этом.

– Подумаю, будь уверен.

– Подумай.

– Подумаю, будь уверен.

Надо отдать ему должное, он не злорадствовал. Нет. А отдавая ему должное, нужно сказать, он был не прочь остаться, чтобы поболтать о мелочах.

– До скорой встречи, Люцифер.

– Я встречу тебя, Михаил, будь уверен.

Не помню, как после этого разговора я добрался до «Ритца». Позвонил по сотовому Харриет, она прислала за мной «роллс-ройс» с Паркером, настоящее имя которого Найджел. Мы с Найджелом привязались друг к другу. Проболтали около часа за стаканом виски, пока ехали по городу (Харриет тем временем дремала на заднем сиденье), он показался мне своим парнем. Теперь он необходим мне так же, как вам отвлеченный от жизни фильм, снимающий напряжение во время подготовки к экзамену.

– Дело в том, – сказал я, откидываясь на спинку заднего сиденья и ощущая нежность объятий дорогой обивки, – что, когда политики говорят о многочисленности культур или культурном разнообразии, о неграх и белых или о том, что мы – составляющие этого дурацкого мира, они не замечают нечто более важное. Не замечают намеренного уничтожения одной нации другой, то есть то, что в двадцатом веке мы назвали геноцидом. Найджел, мне кажется, что ваше дело, правое дело вашей агрессивности, – остановить геноцид, что имеет место в этой стране, здесь и сейчас.

– Вы себя хорошо чувствуете, босс? – спросил Найджел, бросив взгляд в зеркало заднего вида. – Вы выглядите несколько уставшим.

(Дружеское участие Найджела, хотя и разбавленное продуктами «Партии за сохранение британской национальной независимости»: права, порядочные граждане, честь, различие, белая раса, патриотизм, родина, передислокация.)

– Что говорят о христианской стране, Найджел? – продолжал я, нащупав в кармане сигареты «Силк Кат» и зажигалку «Зиппо». – Что ее церкви – ее церкви – могут быть проданы мусульманам и превращены в мечети? Поправь меня, если я ошибаюсь. Возможно, мои представления об истории ошибочны, но разве в течение нескольких веков не проводилась небольшая операция под названием «крестовые походы»?¹²⁵ Или что, это были всего лишь учения? А? (Я буквально выкрикивал эти риторические вопросы. Как ни странно, такие беседы доставляют ему большое удовольствие, хотя это удовольствие заключается лишь в очередном приступе отвращения к политикам.) Найджел, тебе известно, что в отдельных районах Британии детей в возрасте десяти лет – детей христиан – маленьких англичан, детей христиан – заставляют читать Коран? Знаешь, когда ты говоришь об этом людям, они принимают твои слова за ложь.