Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

В первой части этого кошмара мое тело подверглось безжалостному физическому насилию. Поездка в поезде прошла плохо (поездка на поезде никогда не проходит хорошо, даже если вы превосходно себя чувствуете в кабинете врача, это уж я гарантирую): дрожь, холодный пот, лихорадка, зубы стучат, как автомат Томпсона, кровь покрывается перчинками и осколками стекла, жар то нарастает, то спадает, словно приставала, который сразу начинает увиливать, когда дело заходит слишком далеко. Тело, будто лишенное надкожицы, представляло собой один большой синяк – вам бы никогда не пришло в голову, что обыкновенная подушечка для сиденья... Неясный шум в ушах напоминает рев толпы на Уимблдоне в перерыве между играми. Когда, слегка пошатываясь, я ввалился в свою комнату в «Ритце», то был способен лишь на то, чтобы опорожнить бутылку виски «Джеймсонз» и рухнуть на свою величественную кровать. Кажется, я даже пытался разговаривать, но понятно, что не по-английски. Нет. На своем собственном языке. Неудачная мысль. Я бился в конвульсиях. Мой распухший язык горел. Я соскочил с матраса, чтобы ползком (мне не привыкать) добраться до огромной ванной комнаты с ее прохладной раковиной, биде и ванной. Еще одна неудачная мысль. Я поднялся и понял, что меня парализовало. Опухоль на языке спала, и мой желудок разразился фонтаном едкой блевотины. Теперь знаю, что это такое, – редкий случай обладания чужим телом обойдется без прелестей необычной желудочной фиесты», – поскольку все, что было раньше, являлось лишь легким перекусом по сравнению с тем... бесплатным сюрреалистическим пиршеством, которому я предался тем вечером в своей ванной. Я пытался выбраться из тела – ничего не вышло. Волна паники охватила меня, представьте себе такое. (Ничего. Теперь это прошло. Должно быть, произошла временная закупорка из-за того... из-за того, что со мной происходило.) Болезнь прогрессировала. Цепь лихорадок сковала мое тело. Я бессознательно что-то бормотал. Просто не верилось, что я могу двигаться, – не говоря уж о возможности писать, – но раз уж у меня в руках оказался листок бумаги с эмблемой «Ритца», то я попробовал... Не то чтобы это имело какой-то смысл. Почерк тоже отвратительный. Я едва могу расшифровать эти каракули.

5%ностькак ЗниеппртJJ3 666666666ониккк ого ну больбольтылюблю6$и дажеб этотблаженст вонеты!!!1тыдумала нетынеты%$$была хла???тыJJрекс 10скорблен гн3»1»»»»!л умд$J$Jом

Это все, что я смог разобрать.

Этот кошмар прекратился так же неожиданно, как и начался. Или, оставив тело, выбрал объектом своих нападок разум. Состояние, в котором я находился, вряд ли бы кому польстило: я лежал полуодетый на совершенно безразличном к этому полу ванной комнаты. А в кошмарном сне я находился в доме Пенелопы в Манчестере, и слова «прости меня» буквально раскрыли мое нутро – как бы мне это описать? – раздвинули ребра и заполнили их беспредельным пространством. Пространством. А вы монете быть наполнены пространством? Иди это только я? Я мог видеть внутреннюю сторону своей головы. Она была способна вместить в себя всех людей во Вселенной – бесконечный амфитеатр, перекрытый сверху... ну, скажем, небом, залитым оттенками бледно-голубого и лазоревого, оно будет существовать, как вы могли догадаться, вечно. Головокружение? Похоже на то. Головокружение от блаженства. (Ганну стоит взять это на заметку, отличное заглавие: «Головокружение от блаженства». Это должно стать названием чего-то. Чего-то, но не того, что вы читаете.) В любом случае я никогда прежде ничего подобного не испытывал – ни в своем ангельском состоянии, ни в каком другом. Все еще за столом в Манчестере, все еще наблюдая броские детали: босая нога Пенелопы на стуле, стоящем рядом с ней; кофейные чашки; полуразгаданный кроссворд в газете «Гардиан» – 14-е по вертикали: «простить»? (8); она напишет это слово попозже; открытая задняя дверь с изобилием запахов и богатством цвета; жужжание пролетающей мимо мухи; моя собственная рука, крохотная пепельница и «Мальборо», дымящая между большим и указательным пальцем, – все еще, как я говорю, там. Но вдруг, освободившись от этого, я сразу же попал туда, где можно было ощущать все, что я чувствовал, и наблюдать за тем, как я это чувствовал. Несомненно, в том, что я почувствовал, было меньше приятного, чем в этой языковой сети. Огромность. Внутренняя огромность. Места внутри хватит... пожалуй, трудно написать это, но напишу, места хватит для всего. А разве можно сказать об этом как-то по-другому? Потерпите, я пытаюсь найти... ищу... нет. Места внутри хватит для всего. Обнаружение неограниченного внутреннего пространства, принадлежащего мне, в котором я перестаю существовать и перехожу в материю. В этом кошмаре мои пальцы хватаются за край стола Пенелопы в стиле королевы Анны¹⁴⁶, ноги цепляются за его ножки – я убежден, что без таких предупредительных мер мое бесконечно легкое тело станет свидетелем того, как мою бестелесную сущность унесет вверх, пронеся сквозь потолок Пенелопы, полы и потолки трех квартир, расположенных выше, и дальше вверх, вверх, в лазурь, заполненную пространством, освобожденную от этого ужасного блаженства, пронизанную осознанием того, что я – все и ничто, крошечная точка, способная бесконечно расширяться...

Утомительно, не так ли. А вы всего-навсего лишь послушали об этом. Тем временем я вернулся в настоящую комнату, – как жаль, что я прежде включил свет в ванной. Встроенные галогены окружили меня снизу и с пронизывающей яркостью уставились на меня. Как было бы хорошо – как раз то, что надо, – подняться и проползти или пройти нетвердой походкой в темную спальню с ее всепрощающей тенью и окном размером с футбольное поле, через которое в комнату проникают лондонские сумерки. Как раз то, что доктор прописал. Вместо этого я лежу без движения на полу ванной, широко раскрыв глаза, словно онемевший пациент, который не может сказать приближающемуся хирургу, что обезболивающее не подействовало и он будет чувствовать входящее в него лезвие пилы.

Но это был не конец. О нет, не может быть. Бетси – да, Бетси Галвез – стоит в своей ванной, облокотившись на край раковины и уставившись в большое зеркало грушевидной формы. У нее влажные глаза и макияж смазан. Слезы. Время от времени какая-то часть ее приподнимается и смотрит на другие части с презрительной ясностью. Внизу сидит в своем кресле ее восьмидесятитрехлетняя мать, уже выжившая из ума. Днем всегда есть домработница, на Бетси приходятся вечера и ночи. А сейчас как раз наступил вечер. Мистер Галвез хочет отправить старушенцию подальше. Смешно, считает он (запах мочи и лекарств, деградирующий ум, мороженое в руке, идиотские и бессильные приступы гнева), если у них есть деньги, чтобы оплатить все самое лучшее. Но Бетси (вы не поверите, наша-то Бетси) преданно заботится о старой женщине, потому что... Потому что?.. Не знаю почему.

– Я не знаю, – мне кажется, именно это я пронзительно выкрикивал, адресуя слова светящимся глазам ванной комнаты, пытаясь в то же самое время дотянуться до своих коленей, но тщетно.

В любом случае у зеркала Бетси. Мать только что залепила ей пощечину. Бетси не знает почему. «Почему» – это понятие, постепенно перетекающее в область неуместности, когда применяется по отношению к ее матери. Старуха Мод измазала десертом всю свою блузку. Они пытались заставить ее носить слюнявчик, но она наотрез отказалась. Поэтому каждый прием пищи сопряжен с разными неприятностями. Бананы, взбитые со сливками и посыпанные пикантным имбирем. Женщина не хочет есть ничего другого в принципе. (Бетси начинает мутить каждый раз, когда она их готовит, поскольку она слишком много раз видела тот же продукт в другой форме, в конце его пути по кишечнику ее матери. Мистер Галвез отказывается находиться в одной комнате со старухой, когда она давится этими бананами. Бетси его понимает.) Когда Бетси наклонилась, чтобы вытереть блузку, мать одарила ее оплеухой и пронизывающим взглядом, полным ненависти. «Я ненавижу тебя, – говорила при этом Мод. – Ты грязная воровка. Ты думаешь, я не знаю, откуда берутся все эти деньги? Ты самая что ни на есть воровка. Ты носишь мой кардиган. Ты думаешь, я слепая?» На сей раз Бетси этого не вынесла. Лишь на мгновение, то мгновение, когда из-за удара ладонью с повернутой вовнутрь гроздью гранатов и бриллиантов у нее из губы пошла кровь. Она побежала наверх, в ванную комнату, возбужденная от боли и удушья, вызванного стоявшим в горле комком сдерживаемых слез. Почувствовав себя в безопасности за закрытой дверью, она остановилась у зеркала и дала волю чувствам.

Как ни странно, я обнаружил, что тоже плакал на полу в ванной. Это было похоже не на рыдание или вытье, а на спокойный, продолжительный плач. Где-то в глубине своей памяти я помню, что паника пыталась полностью овладеть мной.

– Пока у меня есть силы, – говорил я дрожащим голосом Бетси. – Пока у меня есть... О, мамочка...

– С кем ты вообще разговариваешь, будь ты неладен?

На помощь пришла Харриет. Слава аду.

– Ты нездоров? – спросила она. – Ты весь горишь. Нужно вызвать врача. Давай я вызову врача.

– Никакого врача, – сказал я. – Мне не нужен врач.

Только я подумал о том, что надо бы заставить ее раздеться, как мою взбалмошную плоть охватил новый приступ лихорадки. Пусть она разденется и... и... весь этот кошмар закончится.

Неужели так все и должно быть?—спросил я у сверкающих лампочек ванной. – Разве вы не знали? Три лица Евы и прочее? Сивилла?

– Что? – спросила Харриет. Она помогла мне добраться до кровати и сняла испачканные брюки. – Деклан, дорогой, боюсь, ты бредишь.

Действительно. Каждый образ еще больше раздвигал пространство и так уже безграничной арены. Купол синего неба продолжал растягиваться до бесконечности. Резкая вспышка – что-то, что точно идет из подсознания: обнаженный мужчина и обнаженная женщина стоят в теплой вечерней дымке и смотрят на дерево со склонившимися под тяжестью плодов ветвями, переглядываются, держатся за руки, улыбаются... Я хотел бы, чтобы все это закончилось. Как я хотел, чтобы все это закончилось.

Но вдруг появляется Виолетта (следующей будет Харриет, с восхищением и трепетом подумал я), вся в слезах, потому что в мрачном переполненном вагоне метро на северной линии она купила дурацкий брелок у глухонемой, которую другие пассажиры попросту проигнорировали. Она заплакала, когда глухонемая женщина улыбнулась и сказала что-то неразборчивое. Виолетта, не желая выходить за рамки механически проявленного милосердия, ответила ей взглядом, выражающим удивление и говорящим: «Я купила твое дерьмо, а теперь, пожалуйста, уходи и оставь меня в покое». Когда женщина отвернулась с видом смертельной усталости, Виолетта поняла, что непонятная фраза была: «Благослови тебя Бог». Такой перевод удерживает ее на мгновение в равновесии, но ужасающая печаль перетягивает ее на свою сторону. Последний взгляд женщины говорил: «Ты меня не поймешь, потому что я не могу говорить внятно; ты не хочешь, чтобы я с тобой разговаривала, потому что боишься, что мне понадобится от тебя что-то еще: деньги, любовь, время, твоя жизнь; ты просто хочешь, чтобы я оставила тебя в покое; все правильно, я знаю, но я просто поблагодарила тебя». На Виолетту нахлынули воспоминания о всех ее детских шалостях – дети, над которыми они смеялись, невинные жестокости, гнетущее чувство вины – и взрослых проступках, и со сжавшимся от боли сердцем она взглянула на безмолвный брелок для ключей. С одной стороны на нем была небольшая схема, объясняющая язык жестов, а на другой надпись: «Выучи его, и мы подружимся!» До сих пор ее ничто так не трогало, и она при всех расплакалась—вряд ли ее плач можно было бы назвать сдержанным: она всхлипывала так, что при этом сотрясалось все ее тело.

«Сейчас мы вам покажем знакомый предмет, запечатленный в необычном ракурсе. Если вы назовете этот предмет, вы заработаете десять очков».

Поверьте, мне вовсе не хотелось опознавать никакие предметы. Смесь всеобъемлющего блаженства и едва сдерживаемой паники то подбрасывала меня вверх, то швыряла вниз, словно выброшенную на берег рыбу, до тех пор, пока Харриет – да хранит ее ад – не утихомирила меня, забравшись сначала на постель, а потом и на меня.

В этот самый момент – «тсс, – повторяла она, – все в порядке, тсс» – боюсь, в этот самый момент я сказал свое последнее слово в этом спектакле: я наложил в штаны и расплакался.

♦

Идра – это небольшой остров в Эгейском море к югу от Пароса и к северо-востоку от Спеце, три часа от Пирея на гулком пароме – и вы избавлены от головной боли, вызванной запахом дизеля и солнцем. На острове нет никаких машин. Вообще нет транспорта, работающего от мотора; лишь ослы с длинными ресницами и клячи, помнящие и лучшие времена, они терпеливо стоят у дока под солнцем в состоянии экзистенциального небытия или неторопливо цокают копытами по розовым и серебряным булыжникам, перевозя грузы, туристов, багаж; их блестящие ляжки выглядят не менее сексуально, чем намазанные маслом бедра стриптизерши, их худые тени, приметанные к копытам, покрываются рябью.

Оказавшись здесь, вы попадаете в другой часовой пояс. Местное население насчитывает менее двух тысяч жителей. Гавань образует изгиб с мозаичной полосой ювелирных магазинов и ресторанов, на одном краю которой находится старый форт, а на другом – вытянувшийся коктейль-бар. Пришвартованные лодки раскачиваются из стороны в сторону и клюют носом. Солнечный свет, отскакивая рикошетом от поверхности воды, окропляет их корпуса. Небо представляет собой простертую в вышине ультрамариновую оболочку. Иногда где-то очень далёко проплывают облака. Царящую атмосферу изредка оживляют грозы. Летом жара и тишина вступают в заговор; закройте глаза и положитесь на них, а они уж унесут вас в царство пустоты или снов. От вас ничего не требуется. Ночной клуб на холмах служит пристанищем странствующей молодежи и безрассудным местным подросткам (рай для них стал ловушкой, и они умирают, чтобы выбраться из нее), но в гавани есть тихие бары с гибким режимом работы и капризными ценами, где вы сможете разговаривать, не повышая голоса. Здесь тратят деньги на замысловатые коктейли, которые, словно десерт, подают в стаканах, размером с суповую тарелку. Здесь есть и кинотеатр под открытым небом: внутренний дворик без крыши с шумным кинопроектором и опускающимся экраном, где вы, спрятавшись под крылом звездного Лебедя или под юбками небесных Плеяд, можете смотреть голливудские фильмы, о которых остальной мир уже шесть лет как не говорит. Перерыв – это просто непростительная остановка показа в самый напряженный момент фильма, который, как всем кажется, выпал именно на его середину (фильм обрывается на половине сцены, на полуслове, на полуслоге); а пока можно выпить густой, словно ртуть, кофе в крошечном пластиковом стаканчике, размять ноги, покурить «Мальборо». Дети бегают здесь без присмотра вплоть до самой ночи. К сожалению, с ними ничего не происходит.

Бездарные художники, занимающиеся лишь подражанием (панамы, желтые от никотина пальцы, перегар, кажущиеся неухоженными волосы), эмигрируют сюда, чтобы стать крупной рыбой в мелком пруду Идры. Их кожа быстро загорает, а удовольствия становятся менее изощренными, и они дают волю своим чувствам: клоки седых волос вокруг сосков, как на груди Тиресия¹⁴⁷, смазанное маслом пузо, напоминающее потемневшую супницу, костлявые колени, медлительные движения, редкие поездки в Афины на суетные пирушки. С их молчаливого согласия прежняя жизнь с уязвленным самолюбием незаметно отошла на второй план – осознание этого было бы для них ненужной обузой. Туристы покупают их работы, потому что они и понятия не имеют, у кого покупают. Это обеспечивает их шелковыми рубашками, сигаретами, виски.

Каждые два часа на остров прибывают катера на подводных крыльях, подпрыгивая при швартовке, будто космические корабли, и временно размещают здесь партии туристов, возвращая их позже назад на континент. Иной раз заявляется паром, гораздо более медленный, но более мощный, он неторопливо открывает свою утробу и изрыгает бесконечные вереницы бормочущих пассажиров: это одно из тех мест, где туристы останавливаются на час или два; жителей Бирмингема можно узнать по рассеянному вниманию – Родж, там ведь и нет ничего такого в этих магазинах, рассчитанных на отдыхающих? – а собственнически настроенных уроженцев Нью-Йорка – по лаконичным советам, как переделать меню, ослов, язык и сам остров. Пьяные усатые папаши и их развеселые дочки в белых фартуках ведут дела в тавернах; папаши весь день курят, читают газеты, выпивают, время от времени поднимая тяжелую от грога голову, чтобы прикрикнуть или наорать на девушек, которые не обращают на них никакого внимания, потому что знают: это лишь пустые угрозы и блеф, знают, что эти старые пьяницы находятся в их власти. Но папаши все не унимаются. Подобное запугивание – лишь демонстрация власти перед посетителями (которых в любом случае им не удается одурачить), но, чего им по-настоящему хочется, – просто остаться в гамаке, расслабившись после полуденного спиртного, чтобы их убаюкали то и дело покачивающиеся перед глазами бедра снующих мимо дочерей.

А к чему вообще все это? Реклама путеводителя?

О ребята, как бы мне хотелось, чтобы это было именно так. Как бы мне хотелось, чтобы это было так просто. Послушайте, что я вам скажу.

– Который сейчас час?

– Семь тридцать три. Успокойся.

– Да, я должна, неужели должна? Боже мой. Блин. Как твоя голова?

– Сейчас получше.

– Ты уверен, что сказал им, что приедешь со мной?

Виолетта сидела рядом со мной на высоком стуле за стойкой бара гостиницы, скрестив свои ножки. Короткое черное платье для коктейлей, черные чулки, черные туфли на высоком каблуке, одна из туфель болтается на ее пальцах. (Она не знала, стильно это или пошло так вот свешивать туфлю. Она все еще экспериментировала.) Она была невероятно обидчива. Чувство обиды постоянно окутывало ее, словно силовое поле, создавая тем самым – стоит заметить – умопомрачительную сексуальную привлекательность в окружении молочных, щедро осыпанных веснушками плеч, грудей размером с авокадо, добавьте сюда бесстрастные голубые глаза и волосы, как у женщин на картинах прерафаэлитов. Видите, она, как и оставленная мной в покое Трейси, – не красавица, но являет собой воплощение всего человеческого, она испещрена физическими несовершенствами (я бы с удовольствием провел день, изучая бежевые родинки и сердоликовые узелки на ее коже) и насквозь пронизана психическими. Образ заплаканной Пенелопы, сидящей в вагоне метро, стоял у меня перед глазами. Я не мог – просто не мог – ни отделаться от него, ни отделить его от того идеала самолюбования, который она собой являла, стоя перед зеркалом, висящим на двери ее ванной комнаты. Не удивительно, что у меня так раскалывалась голова.

Хотя вряд ли это можно назвать разумным, я все еще подозревал, что затевается нечто темное, чувствовал какое-то движение на периферии своих чувств, на какой-то грани, какой-то заговор, какой-то холодок...

– О боже мой. Боже-боже-боже мой. Деклан, это... Деклан?

Трент, Харриет, А.Н. Некто. Некто, кого вы описали как исключительно знаменитую кинозвезду с привлекательной внешностью. Пожалуй, вы бы описали этого человека именно так. Что касается меня, то на меня несколько сложнее произвести впечатление.

– Ты знал? Черт, Деклан, ты знал?

Конечно нет. Я вообще, как оказалось, не знал, что он в городе. Виолетта, будь она благословенна, дабы сдержать понятное восхищение, схватила меня за бедро с такой силой, что это могло бы выставить меня перед всеми слабаком, не случись того, что вдруг произошло.

Когда у меня на затылке поднимались волосы и раздалось не то едва уловимое эхо, не то голос хозяина тела: «Делай так-делай-так делай...», – кто-то слегка хлопнул меня по плечу и какой-то давно знакомый голос сказал: «Можно вас на пару минут, мистер Ганн»?

Я повернулся. Как-то странно. Мучительно медленное движение шарниров; все смазалось и куда-то понеслось: столы, стулья, бокалы, лица. Затем все прошло, и я увидел его: стройный темноглазый господин с коричневато-желтой кожей, вытянутым лицом и чувственной улыбкой, в льняном костюме кремового цвета, с кроваво-красным галстуком, и, кроме того, в нем было то, чего я не чувствовал уже с... с...

Явившийся свету голос Ганна поразил меня своей незначительностью и надломленностью. «Рафаил», – сказал я, почувствовав, что нечто странное происходит внутри меня, словно неловко распускается какая-то сжатая орхидея. Кажется, легкая паника.

Он откашлялся, улыбнулся из-за моего плеча все еще затаившей дыхание Виолетте, затем снова посмотрел на меня и спросил:

– Можно поговорить с тобой наедине, дружище?

– Ты, должно быть, шутишь.

– Нет, дорогой мой, я вовсе не шучу.

– Для начала брось это свое «дорогой мой». На днях у меня возникло предположение, что я мучаюсь от быстро развивающейся доверчивости.

– Ты хотя бы послушай, что я тебе скажу.

– Это, наверное, шутка. Ты сам-то как думаешь? Смешно до упаду. Обоссаться можно. Ты – представитель рода человеческого. Умора.

Бедная Виолетта, Полагаю, она наконец выдохнула. Попытка заметить Очень Знаменитую Кинозвезду не увенчалась успехом: через весь бар Трент крикнул «Деклан!» и затем стал жестикулировать, изображая напиток, это означало лишь то, что они вот-вот к нам присоединятся. Я засобирался, желая все разузнать. У выхода я бросил взгляд на Виолетту. Она уже не сидела, скрестив ноги, а руки ее теперь сжимали коленные чашечки. Туфля, свисавшая с пальцев ее ноги – стильно, пошло, все равно как, – теперь упала. Бармен опустил голову, якобы старательно надраивая желобок для шампанского, но я увидел, что он заметил мой неожиданный уход и хотел знать, где она ее потеряла, эта босая на одну ногу распутница супругами маленькими грудями и эффектными волосами.

А дальше сырая ночь на Пиккадилли и кавалькада кашляющих автомобилей, кротко дышащие деревья Грин-парка, высокий опустошенный небосвод, усеянный звездами, с быстро плывущими по нему облаками.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать и показать, – сказал он. – Но здесь неподходящее место. Ты поедешь со мной?

– Куда, ради всего святого?

– В аэропорт.

Я его никогда не видел таким. Я его никогда не видел таким, в оболочке из плоти и крови, но я вовсе не это имею в виду. Я имею в виду, что я никогда не видел его таким настойчивым. В старые добрые времена он был... В общем, он был моим соратником. И теперь он не стал тщательно обдумывать каждое свое слово. Только твердил, что я могу ему доверять. Что я могу доверять его любви. Что он одинок и безоружен. Что борьба будет недолгой. Что мне ничего не нужно было с собой приносить. Паспорт Ганна был у него во внутреннем кармане. «А ты поправился с тех пор, как был сделан этот снимок», – сказал он, обращая внимание на фотографию в паспорте во время регистрации. Если бы не крайне возбужденное любопытство, я бы толкнул его в один из магазинчиков, торгующих беспошлинными товарами, и отправился назад в «Ритц». Но как бы не так. Я и любопытство едины.

Ночной полет в Афины, поездка в такси по извилистой дороге до Пирея, последний катер, остров, спящие улицы, эвкалиптовые деревья и хаос холмов, вилла. Рафаил, благословенный архангел Власти и совместно с Захариилом правитель Второго Неба, теперь – Тассо Мандрос, владелец ресторана, филантроп, вдовец, грек.

– Боже, боже, боже, – сказал я, хихикнув.

– Люцифер, пожалуйста. Проявляй уважение. Все-таки это мне причиняет боль.

–Ты, наверное, знаешь, что попусту теряешь время.

Его вилла смотрит на восток, прямо на море. Мы сидели с большими бокалами узо¹⁴⁸, наши босые ноги ощущали недавно вымытые камни веранды. До рассвета оставался час. Я прикурил «Силк Кат» и жадно затянулся полной грудью. Ну как тут обойтись без сигареты, когда перевоплотившийся ангел, которого я не видел несколько биллионов лет, только что сообщил, что мне вот-вот позвонят.

– Ну не надо.

– Но это правда.

– Это потому, что время заканчивается.

– Люцифер, ты не понимаешь.

– Что я должен понять? То, что написано в книге? Бог побеждает, а я навечно отправляюсь в ад? Грандиозное предприятие. В любом случае никто не обратит внимания: я был здесь. Представь себе. Я живу здесь. Я это переживу.

Первый луч солнца разжигал угрюмое горнило далеких облаков. Море чего-то ждало, как невеста в первую брачную ночь. Рафаил пошевелил ногой. В его бокале звякнул лед.

– Это ведь совсем не похоже на ад, – заметил он.

– О да. Это совсем другой ад. И сколько там?

– Люцифер, послушай. А тебе никогда не хотелось узнать, что в тебе не в порядке?

– Со мной-то как раз все в порядке, мой дорогой. Абсолютно все, кроме как ничего. Я полагаю, ты имеешь в виду «не в порядке» совсем не в этом смысле. А в противопоставлении Порядку с заглавной буквой П?

– Ты недавно не...

– О, не начинай, будь добр.

– Если бы ты знал, с каким трудом я добивался разрешения сообщить тебе...

– Я бы сменил тон.

– Прояви хотя бы братскую учтивость по отношению ко мне и выслушай то, что я хочу тебе сказать. От этого зависит твое существование в вечности.

– Ну ладно, слушаю, – сдался я. И, как мне кажется, я слушал, хотя моя травмированная совесть большей частью была далеко отсюда. Мягкое покачивание морщинистого моря, горько-сладкий запах оливковых рощ, камень и прохладная пыль у меня под ногой, ледяное анисовое зернышко, беспрестанный скрежет цикад, шелест утреннего бриза...

–Ты был ни при чем, – сказал Рафаил, и будто на долю секунды вся земля и все на ней перестало дышать. Я посмотрел на свой напиток. Лед почти полностью растаял. Вдруг откуда ни возьмись прилетел воробей, он сел на балкон, повернул голову, быстро осмотрел меня и со свистом улетел.

– Кажется, ты собирался мне что-то объяснить? – сказал я.

– Ты был ни при чем, – повторил он. – Все поняли, что ты считал себя ответственным... Ты... не несешь никакой ответственности.

Как странно, думал я, каждую ночь погружаться в темноту и каждый раз ждать рассвета. Конечно, не все в этом ритме так неприятно. Я тихонько хихикнул.

– Мне кажется, ты не воспринял это всерьез.

– Прости, – сказал я. – Правда, виноват. Дай уловить... Никак не соображу. Это с той самой опрометчивой поездки в Манчестер... – успокоился я. Было ужасно трудно остановить взрывы смеха, я бы сказал, что меня щекотали изнутри.

– Люцифер, ты меня понимаешь? Зло в мире—твоя цель. Всеми твоими поступками двигала мысль о том, что ты можешь хоть как-то пребывать среди людей и пытаться сбить их с пути истинного. В этом была твоя индивидуальность, так ведь? Твоя суть, raison d'être¹⁴⁹?

– Я предпочитаю считать это своим неотвратимым хобби.

– Как бы ты ни считал, ты ошибся. Зло, совершаемое людьми, – я знаю, тебе будет сложно принять это, – не имеет к тебе никакого, отношения. Я понятно выразился? Ну что, у тебя прояснилось?

– Совершеннейшим образом. Но что все это значит? Мы теперь стали экзистенциалистами?

– Я знаю, что ты боишься. Не стоит. Не надо думать, – пожалуйста, не надо, – что смех каким-то образом может скрыть страх. Мы с тобой знаем, что это не так. Смертные живут так, как они сами хотят, Люцифер. Они обладают свободой, свободой воли, Ты думаешь, что твои обращения к ним были для них красноречивее всяких других слов, ты представлял себе, как записями твоих искушений наводнятся гигантские библиотеки, – так оно и будет. Но только ни одно слово из них не достигло ушей ни одного смертного. Твои слова, дражайший Люцифер, проникали в глухие уши.

– В таком случае тебе придется снять шляпу перед тем, чего они смогли достичь.

– Пожалуйста, старик, поверь мне. Я знаю, что от этого всего больнее. Но время истекает. Я умолял Небеса отпустить меня для того, чтобы я мог помочь тебе.

–Помочь мне в чем?

– Принять правильное решение.

– Что ты имеешь в виду?

– Принять предложение о прощении.

Усмехаясь, я закурил еще одну сигарету.

– Рафаил, Рафаил, мой дорогой глупый Рафаил. И ты лишился крыльев ради выполнения столь безуспешного поручения?

– Ну кто-то же должен был тебя предупредить.

– Теперь я буду считать себя предупрежденным.

– Нельхаил не найдет душу писаки в чистилище, Люцифер.

Признаюсь, это заставило меня немного заволноваться. Но я не был бы самим собой, если бы не притворился. Я глубоко вдохнул и выпустил несколько больших колец. Первые лучи солнца уже покрывали горизонт. Где-то неподалеку кто-то вел по булыжникам лошадь. Я слышал, как человек закашлял, отхаркнул слизь, плюнул, откашлялся и пошел дальше.

– Я вижу, ты удивлен, – заметил Рафаил.

– Да ты что? Но, может быть, ты еще обратил внимание на то, что мне, – я перевернул бокал, и остатки узо прямиком отправились в мою раздраженную глотку, – нужно обновить. Неплох этот необычный напиток. Да, эти греки. Анальный секс, силлогизмы, хорошие анекдоты... Будь другом, налей мне еще стаканчик. Ты, в конце концов, сообщил мне тягостные вести.

Не могу описать, как я себя чувствовал. (Положение писателя навеки, аминь.) Конечно, я немного выпустил воздух. Не просто от того, что нечем было заняться, а... Впрочем, вы ведь надеетесь. Я понимаю, вы прежде всего мечтаете, но в то же время и надеетесь...

– А что ты собирался делать с душой Ганна, если бы ты ее нашел? – спросил он, возвратившись из прохлады дома в сопровождении звяканья охлажденных напитков.

Я засмеялся с искренним великодушием еще не разоблаченного плута.

– Ну не знаю, – ответил я, – отправил как-нибудь в ад. А потом через черный ход на Небеса. Думаешь, нельзя дать кому следует на лапу? Ты живешь в мире фантазий, Раф. В любом случае тело осталось бы незанятым. Уверен, что ты оценил притягательность всего вокруг. Роскошный новый дом и все остальное. Здесь совсем не плохо, правда ведь? Согласен? Слушай, у тебя синяк под глазом. И вот еще один. Надеюсь, ты не обидишься на мои слова, мистер Тассо Каламари Мандрос. Не похоже на то, что ты провел здесь время, расписывая манускрипты и реставрируя шпили башен.

Он тяжело вздохнул:

–Кажется, ты не слышал ни слова из того, что я тебе сказал.

– Неправда.

– Ты действительно думал, что можешь все это делать, и Он об этом не узнает?

– Нет, естественно, нет. Но посмотри на это с моей точки зрения. Тебе просто нужно самому все попробовать. Есть такое понятие, как создание боевого духа, когда исполняется все, что говорится. Ты знаешь, мои ребята там внизу обожают это. Я просто подумал насчет таймера для тебя.

– Сомневаюсь, дорогой, что ты намеревался разделить с кем-нибудь свое сокровище.

– Ах ты, старый циник.

– Люцифер, пожалуйста, выслушай меня.