Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Мне следует воспользоваться представившейся возможностью и поблагодарить своего хозяина за то, что он предоставил склонному к онанизму Люциферу в его первые часы, оказавшимися какими-то неловкими, не только коротконогое, нашампуненное, надушенное, напомаженное, налакированное, окаблученное, разгоряченное тело Ви, но и коллекцию, поражающую своим разнообразием, изобилием, излишеством, ужасным супербогатством образов femmes⁴⁰, – эти образы возникли из профессиональной неразберихи, надутых губ американских порнозвезд и ничего не подозревающих дам из повседневной жизни Ганна. Стоит высоко оценить моего мальчика. Внутри у него кровавая бойня. У нас всем известно, как нанести смертный вред католику: его просто нужно убедить (да будь я не я, если не справлюсь с этим), что ему приходится безропотно подчиняться тем своим фантазиям, которые сексуально возбуждают его. Это не обязательно должно быть чем-то сильнодействующим – содомия с неопытными юнцами или кем-то, кто таким образом зарабатывает себе на дозу талидомида, – поскольку для начала даже простой опыт сексуального возбуждения вселяет в них чувство вины. Я постоянно застаю католиков за онанизмом или совершением убийства, заставив их свыкнуться с занятиями, от которых у них возникает чувство вины. Мои ребята тонко довели Деклана до суицидальной депрессии, постоянно подливая масла в огонь мучивших его ощущений того, что он находился в рабской зависимости от похоти. Он облегчил мою работу вовсе не своей готовностью проглотить мою грязную историю, предавшись похоти (он начал писать как раз тогда, когда начал и дрочить), ибо она стала для него и воображаемым катализатором, и источником могущественного самопознания. Он втягивался постепенно. Проблема с Виолеттой показалась мне во время «инаугурации» достаточно серьезной, к утру второго дня посещение маленькой красотки стало пунктом номер один в списке Самых Важных Дел Дня. А кроме того, подумал я, рассматривая в крапчатом зеркале дверцы гардероба свое новое отражение с овечье-волчьей усмешкой, засиживаться так долго дома просто неприлично.

Вам наверняка было бы интересно узнать о планах на день. У тебя ведь всего месяц на земле, чем же ты займешься? В таком случае, поверьте, вы, может быть, вовсе и не собирались этим заниматься, но это вовсе не причина, чтобы не повеселиться, вовсе не причина... выявить все, на что способна плоть и кровь...

Теперь я могу добраться от парадного входа Ганна до станции метро у Фаррингдон Роуд за шесть минут, но в то первое утро преодоление этого расстояния заняло у меня гораздо больше времени. По правде говоря, четыре часа, и это при том, если выбросить сорок минут, которые я торчал на лестничной клетке многоквартирного дома в Денхолме – гипнотические надписи и резиновые отголоски, одна сногсшибательная дверь ярко-желтого цвета, запахи распотрошенных мусорных контейнеров, жареного бекона, спертого пота, покрытых мхом кирпичей, подгоревшего тоста, марихуаны, смазочного масла, мокрых газет, канализации, картона, кофе и кошачьей мочи. Это было экстатическое времяпрепровождение для моего носа. Улыбающийся взгляд почтальона, когда он встретился со мной на лестнице (доставил письмо для Ганна от его банковского управляющего, но об этом позже). Затем я вышел.

Я не знал, чего ожидать. Однако увиденное превзошло все, что я мог себе вообразить. Помню, как я задумался: «Воздух. Воздух, легко движущийся навстречу находящимся снаружи моим частям, навстречу запястьям, рукам, горлу, лицу... Дыхание мира, дух-скиталец, собирающий бактерии и ароматы от Гвадалахары до Гуанчжоу, от Пони до Пиззарра, от Зуни до Занзибара⁴¹. Крошечные волоски... крошечные волоски, которые... о, мой мир». Мне приятно сказать, что я, ни секунды не сомневаясь, расстегнул брюки Ганна и вынул осторожно рукой его, извините, свой нежный член и испепеляющую мошонку, так чтобы ветер мог ласкать их. Не для получения сексуального удовольствия, а для избавления от рези. Когда я оставлю эту оболочку в конце месяца, Деклана будут ждать неприятности, и ему придется восстанавливать свою репутацию в глазах миссис Корей, обладательницы округлых бедер, длинных ресниц и потрясающей ямайской внешности, которая работает на пароходе и проживает как раз над ним и с которой он пару раз обменивался любезностями на лестничной клетке, о чем всем было известно. Но после того как она увидела его тем утром, ни о каких любезностях и речи быть не может. Он стоял с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом, ноги его были расставлены в стороны, брюки спущены, низ рубашки развевался по ветру. Ладонями я нежно держал свои пульсирующие яйца. И я улыбнулся ей, когда она проскочила мимо, но она не ответила взаимностью. С большой неохотой я привел себя в порядок.

Небо. Ради всего святого – небо. Я устремил на него свой взгляд и тут же отвел его, поскольку... ну, откровенно говоря, я испугался, что его голубизна может поглотить весь мой разум. Мое движение напоминало медленное перемещение в пространстве посетителя универмага на эскалаторе. Я полагаю, что вас вовсе не удивляет тот факт, что солнечный свет преодолевает расстояние в девяносто три миллиона миль, чтобы расколоться вдребезги, столкнувшись с цементом в Клеркенуэлле, превратить бетон в укатанный след переливающихся надкрыльев насекомых. Или что стена из сланца успокоит сильное сердцебиение, если прислониться к ней щекой. Или что блестящий пористый кирпич в жаркий летний день бесподобен на вкус. Или что запах подушечек лап собаки расскажет вам историю обожравшегося и весело подпрыгивающего животного. (И после я совал свой нос в совершенно разные места, но, бьюсь об заклад, другого такого сигнала, как собачья лапа, вам не найти. Она издает запах идиотского и нескончаемого оптимизма.)

Знаете, о чем я подумал? Я подумал: «Что-то неладно. Кажется, я перебрал. Это совсем не так, как у них. Если это и для них то же самое, то как они?.. Как же они могут?..»

Группа загорелых и искусно подстриженных чернорабочих в оранжевых касках и ярко-зеленых безрукавках была занята земляными работами на Роузбери-авеню. Четверо мужчин в темных костюмах прошли мимо меня, куря и разговаривая о деньгах. Чернокожий водитель, автобус которого, кажется, умер от разрыва сердца, сидел в своей кабине, почитывая «Миррор». Конечно же, я помню свои мысли В период своей невинности, конечно же, им все кажется не таким, как мне. И все же: как они вообще могут что-то делать?

А в целом совсем даже ничего, подумал я, взглянув на часы Ганна. С Новым Временем всегда так: потратишь его прежде, чем узнаешь. Не успел узнать, как оно ушло. Знаете, в аду это нас просто убивает: находясь на смертном одре, многие начинают оглядываться по сторонам с выражением полного недоверия, несмотря на наручные часы, настольные календари, несмотря на счет их жизни, состоящий из мгновений и разорванных страниц. «Я ведь только попал в этот мир, – пытаются они сказать. – Я ведь только начал жить?» И мы, улыбаясь и потирая ладони возле пламени костра у зала прибытия, отвечаем: «Нет, ты не прав».

Надо идти, подумал я, прослушав нестройное исполнение «Трех слепых мышат»⁴² и закончив третью порцию мороженого «Найнти найн» из грузовика с разрисованными бортами, развозящего мороженое «Суперрожок», который остановился менее чем в двадцати пяти метрах от денхолмской многоэтажки. Дружелюбная бездомная собака (дворняжка с примесью немецкой овчарки, а может быть, колли, но в основном какая-то ерунда) съела еще два часа моего времени, благодаря своим проклятым невыносимым подушечкам лап, вонючей шерсти, странного дыхания и языка, готового ради забавы попробовать на вкус что угодно. (Мне не приходило в голову, что обращение с животными и вселение в них – две совершенно разные вещи. Мне не приходило в голову, что я им могу даже нравиться в образе Ганна.) Оказалось, я сделал ошибку, присев на тротуар и поделившись с ней одной из порций «Найнти найн». Она, жадная шельма, схватила без спросу дольку шоколада и стала ею чавкать. Кто-то из прохожих бросил мне на колени пятьдесят пенсов, кто-то сказал: «Ты, попрошайка, иди поработай, придурок». Вот, подумал я, как тебя принимает старый лондонский центр.

Остановка у церкви Святой Анны урезала данный мне срок еще на полчаса. А как я мог иначе? Там я привык осматривать церкви только с нематериальной стороны, и теперь не мог удержаться, чтобы не взглянуть украдкой с материальной перспективы. Быстрый взгляд обнаружил тридцать темных пустых церковных скамей и серый закопченный проход между ними, модерновый алтарь из гранита и дуба, припавшую к земле с Обетом и крикливым цветным Лоскутом пустоголовую, косоглазую миссис Канлифф (не шучу), бешеное сексуальное желание которой по отношению к отцу Таббзу, похожему на Ли Марвина⁴³, переросло в одержимое желание протирать пыль и в самой по себе чистой церкви, оставив доброго падре в покое. (У меня есть кое-что против нее, можете об этом даже не беспокоиться. Она уже завершила с мраморными ногами прибитого Иисуса и протирала ради показухи подмышки статуи, думая о волосатых руках Таббза и его пронизывающих зеленых глазах и, очевидно, подавляя в себе эти мысли. Спросите ее об этом, и она двинет вам по роже тряпкой. Это вот и будет ее ответ на ваше мерзкое сквернословие. Впрочем, этого вовсе никогда не было. И потому вы не можете обвинять ее в этом: раз не было, то не было. Не было в действительности, если вдаваться в тонкости; однако, уж поверьте мне, все это существует в потенции. Можете говорить обо мне все что угодно, но не говорите, что я не могу распознать дремлющий талант, звезду, которая ждет, когда ее зажгут.) Я не вошел. Не осмелился. Не могу полагаться только на... чувственные стимулы. Схваченный мгновенным взглядом интерьер представлял собой полную противоположность тому, что царило на улицах Лондона: жаре и шуму транспорта – прохладные камень, пахнущее фимиамом дерево, окрашенный витражами свет, сующий повсюду свой нос, подобно ножкам циркуля Нашего Старика, и разрезающий сиреневый сумрак пучками розовых или золотых лучей, и мягкое пламя свечей, и прохладный, пахнущий дымом воздух, и резонанс, превращающий любое богохульство в звуки флейты...

Я отступил. На цыпочках, отклонив корпус назад, так, как показывают в мультфильмах. Жара снаружи молча толкала меня внутрь. Я ощущал себя каким-то причудливым пузырьком в транспортном потоке. Вверх и вниз по Роузбери-авеню не было видно ни одной машины. Само собой разумеется, даже такое случайное затишье должно быть моментально нарушено – медленное бульканье отползающего бульдозера-погрузчика, грохочущий треск загнанного городского транспорта, – но на несколько секунд город затих; остались лишь шум деревьев, ослепляющая жара, гипертрофированная способность ощущать и воспринимать бетон и кирпич. Я застыл и слушал. Беспрестанное желание ощущать производило звук, похожий на то, будто в моих ушах вспыхивает спичка. Всего было... всего было так много... что я даже покачнулся (... покачнулся, тоже впервые). Я покачнулся, выпрямился, тихонько смеясь, – мгновенное ощущение раскольниковской легкости среди движущихся айсбергов тела и крови, – и уловил запах сада, находящегося позади церкви.

«Лучше бы тебе поостеречься, Люцифер, – сказал голос моей здравомыслящей тетушки. – Лучше бы тебе подождать до тех пор, пока не привыкнешь к...».

Порнография – вот что это было, безумная порнография цвета и формы, бесстыдное позирование, сочная бронза и выставленные напоказ изгибы, набухшие лепестки и свисающие колбочки. Похожие на ветку листочки. Мягкая сердцевина гигантской розы. Я был просто не готов воспринять это. Да будет славен Бог за пестроту вещей... Ну, и в воздух шляпы и все прочее, но «в небольших дозах, да»? Глаза блуждали в сумасшествии – бешеный взрыв сиреневого, маниакальный удар розовато-лилового... Боже мой, запахи содрали тонкое кружево с моих ноздрей и насиловали мой нос, спереди и сзади, перевернув его снизу вверх, свисая с гребаной люстры. Вы когда-нибудь видели временной коридор, водоворот, черную дыру, быстро закручивающуюся и расширяющуюся утробу, куда постоянно засасывает героя-космонавта? Так ощущал себя и Люцифер в саду в водовороте цветов и в хаосе запахов. Слаб как котенок; то, что я увидел и услышал, вызывало странную реакцию: со стороны напоминало жестикуляцию слабоумного, его слабую попытку издать несколько звуков. Между тем кроваво-красные и ярко-золотистые цвета околдовали меня, словно летающие по кругу духи, оттенки зеленого цвета: оливковый, гороховый, лайм – вращались вокруг меня по спирали, оттенки пламенно-желтого: шафранный, лимонный... Трудно сказать, перешел бы я в другое измерение или просто обблевал бы эту бурлящую лужайку. Я произвел слабый защитный жест, схватился за голову руками, опустился на колени и застыл, балансируя между тошнотой и оргазмом. Состояние неподвижности и ровное дыхание заняли свои положенные места в авангарде блестящих идей, где они и остались на несколько следующих минут, до тех пор, пока, посмеиваясь над своей... своей скороспелостью и слегка пошатываясь, я не поднялся и не направился к улице.

«Послушай, Люцифер, я должна, – говаривала моя тетушка вздыхая, – должна сделать хотя бы попытку предостеречь тебя».

♦

Называние животных поистине стало кульминацией в карьере Адама. Хотя это занимало немного времени, как вы можете себе представить, он трудился, трудился не покладая рук. Он ведь был работягой. Впрочем, в хорошем расположении духа ему удавалось создавать буквально из ничего потрясающие экземпляры. Утконос, к примеру. Игуана. Крыса. Полевка. Страус.

Он не знал, что я тоже был там. Среди всех даров Создателя не было экстрасенсорного восприятия. Из-за этого или из-за того, что Бог воздвиг между нами стену, во многих случаях Адам не слышал меня, когда я пытался добраться до него с помощью своего сознания. Если же я делал это, используя гортань различных животных, выходило лишь то, что можно было ожидать: хрюканье, писк, лай и щебет. Так ведь можно и со скуки помереть. Далее предварительный счет в уме (мы увязли где-то на конце хвоста Хондрихтиеза) показал, что на все это уйдет некоторое время. Единственной интересной новостью стало появление странного и застенчиво красивого деревца в центре сада, скромный экземпляр – конечно, без девичьей красы березы или мелодрамы плакучей ивы, – но с видом, обещающим прекрасное плодоношение в виде сочных плодов...

В «Сотворении Адама Элогимом» Блейка⁴⁴ есть лишь одна стоящая деталь. Благодаря фельдмановским глазам и отвлеченному взгляду читающего по Брайлю, Бог выглядит так, будто знает, что все закончится слезами. Конечно, он знает об этом. И знал. Блейку удалось частично воплотить это в своем образе – в его склонности к противоположностям: «Без противоположности нет движения вперед...» Гибкая фраза. (В редкие моменты экзистенциальных сомнений она особенно полезна.) В применении к образу Адама, написанному Элогимом на ощупь и близоруко, противоречие, приходящее в голову первым, – отвратительная привычка Бога сталкивать друг с другом свободу воли и детерминизм. «Не ешь плод, который ты вот-вот съешь, ладно? Не ешь плод, который ты все равно уже съел!» Чем стал бы рай, если бы Бог не упражнялся в божественной амбивалентности? Еще одно очко в мою пользу – история вряд ли с этим поспорит: я, по крайней мере, последователен...

Когда я вижу, как дети с замедленным развитием (а это уже дела Господни, не мои), гукая, с удовольствием укладывают себе волосы собственным вонючим дерьмом, я сразу вспоминаю Адама в добрачный период его жизни. Я знаю, он ваш прадед в энном поколении и все такое, но боюсь, он был тем еще придурком. Он разгуливал по Эдему с блаженной улыбкой на лице, довольный Всем, так незаслуженно приравненным к Ничему, полный такого упоения от легкомысленного счастья, что его голова, возможно, была совершенно пуста от каких-либо мыслей. Он собирал цветочки. Он плескался в воде. Он слушал пение птичек. Он валялся в сочной траве, словно ребенок па коврике из овчины. Он спал ночью, раскинув члены, и в голове его не появлялись сны. Когда светило солнце, он ликовал. Когда шел дождь, он ликовал. Когда не светило солнце и не шел дождь, он ликовал. Он был просто гедонистом, этот Адам. До тех пор, пока не появилась Ева.

А теперь, хотя это будет нелегко, боюсь, вам придется позабыть историю о том, как Адаму стало одиноко и он попросил у Бога помощника, и Бог усыпил Адама и из ребра его создал Еву. Вам придется забыть об этом по одной простой причине (что ж, радуйтесь, девушки!): она лишь сбивает с толку. Дело в том, что Еву Бог уже создал, – пожалуй, раньше, чем Адама, – и жила она сама по себе в другой части сада, не подозревая о существовании своего будущего супруга. Он, впрочем, тоже пребывал в неведении. Для вас Эдем – некое подобие городского сада в старой доброй Англии, который нужно слегка постричь. Но Эдем был охрененно огромен. И держать мужчину и женщину на расстоянии не представляло большой трудности, и этого-то сперва – «да не кривите душой вашей» и пр. – Старик и хотел.

Первое, что нужно сказать о Еве, то, что она – улучшенный вариант Адама или Адам – совершенно испорченный вариант Евы. (Возьмите, к примеру, яички. Два концентрированных ядра полной уязвимости. И где же? Между ног. О себе молчу.) Но я не говорю только о сиськах и заднице, хотя сии нововведения воодушевляют, – уверен, вы с этим согласны. У нее было то, чего не было у Адама, – любопытство, первый шаг к росту. Если бы не Ева, Адам сидел бы у заводи, обманутый своим собственным отражением, ковырялся бы в носу и почесывал голову. Еве, уединившейся в своей части сада, было совершенно все равно, как называть животных. Но зато она узнала, как доить некоторых из них и как вкусней приготовить яйца других. Она была не в восторге от проливных дождей и построила укрытие из бамбука и листьев банана. Она удалялась туда, когда разверзались хляби небесные, предварительно выставив наружу скорлупу кокосовых орехов для сбора дождевой воды, чтобы не тащиться каждый раз к ручью, когда хочется пить. Не удивляйтесь, но она далее приручила котенка и назвала его Дымкой.

Иногда у Евы появлялось странное ощущение: словно она несколько неприятна своему Создателю. Бывали моменты, когда в своем ограниченном бытие в присутствии Бога она чувствовала, будто смотрит Ему в затылок, будто Его внимание постоянно занято чем-то еще. От этого она как-то по-иному ощущала свою самостоятельность.

И я – даже я, сам Люцифер, – не могу дать исчерпывающее объяснение, как появился этот росток эгоизма, который колыхался время от времени на холодном ветру сердца Евы. Дело не в том, что она не любила Бога, напротив, на протяжении долгого времени она любила Его так же сильно, как и Адам, взаимной любовью, которую невозможно было бы у нее отнять, почти ощущая, что она с Ним – единое целое, будто Он проникает (извините) в нее, обволакивает ее, и она растворяется в Нем. И все же. И все же... В общем, вы понимаете?.. В Еве было то, что можно описать как смутный намек на... скажем, свободу.

Теперь как бы мне изложить все это в двух словах? Она была прекрасна. (Адам тоже был не урод – черные как смоль глаза и лепные скулы, упругий зад и высеченные из камня мышцы груди, рельеф брюшных мышц, напоминающий перекатывающиеся золотые яйца, но без крупицы личности Евы, – просто красивая картинка.) Вероятно, у вас в голове постдарвинистский тип женщины: мускулистый, с низко посаженными бровями, внешностью амазонки и всклокоченными волосами; возможно, вы представляете себе неандерталку с выдвинутыми вперед передними зубами и волосами на теле, напоминающими мочалку «Брилло». Забудьте об этом. Все это пришло позже, после изгнания, в поту, стекающему с бровей, с многочисленными страданиями и прочим. Ева из Эдема была... думаю, платонической формы. Красавица. Другое тело я изваял с Буонарроти случайно. О да, он у нас внизу – греется. По сути, сейчас самое подходящее время упомянуть, что, если вы'– гей, то попадете в ад. И не имеет никакого значения, чем вы занимались, – даже если расписывали Сикстинскую капеллу. Спуститесь вниз. (Лесбиянки—пограничный случай; им предоставляется место для маневров, если они занимались социальной деятельностью.) Шедевр выписан засохшей кистью, смоченной не в той банке с краской. Еще одна превосходная ироническая шутка, потраченная на Его Светлость. Не смейтесь. Он просто поручил Микеланджело моей пытливой заботе, да, пытка – это мое. Чудовищный позор. (Вы почти поверили, не так ли? Ради бога, не воспринимайте все так серьезно. Небеса чуть не трещат по швам от «голубых» душ. Честно.)

Но мне пришлось свести счеты с Микки⁴⁵ (всегда... ай... больно сводить с кем-либо счеты) из-за Евы в его «Первородном грехе». Несмотря на личные пристрастия, можно подумать, что он немного переусердствовал с первой женщиной. Перед ней даже Шварценеггер выглядит дохляком. В сравнении же с настоящей Евой порождения дня сегодняшнего (эти ваши красавицы Трои и Монро) – просто уродины. Она была самой неизбежностью, хорошо сложенная – как роман Конрада⁴⁶, от роскоши волнистых волос до чашечки и венчика живых и набухших нижних губ, от треугольника талии до золотых склонов крестца... Я немного увлекся. Но самым важным в ней было не тело, а ее состояние пробужденности. (Уверен, когда я начал этот абзац, у меня было некоторое представление о том, как плоть может служить метафорой неотразимости души. Немного затянул. Мои извинения. Склонность Ганна к чрезмерному распутству и еще более чрезмерному лиризму заражают в равной мере и меня. Тот еще притворщик. И как женщины его выносили?)

Это не было любовью с первого взгляда. Они столкнулись однажды утром на солнечной поляне в лесу. На некоторое время воцарилась тишина. «Металлофон», – ошеломленно произносит Адам, полагая (но ужасно сомневаясь), что обнаружил еще одно животное, которому хочется обрести имя. Когда Ева приблизилась к нему, предлагая горсть ягод бузины, он бросил в нее палку и пустился наутек.

В течение некоторого времени они не виделись. Конечно, это меня не касается, но Адам не мог выкинуть ее из головы. То было не желание (мочеиспускание в сторонке, от Эдемского Джонсона⁴⁷ пользы на этот раз было не больше, чем от лопнувшего надувного шара), то было беспокойство. До сих пор ему не встречались животные, которые: (а) предлагали ему ягоды бузины (или нечто подобное) и (б) выглядели такими... такими похожими на него. Даже с орангутанами, которые ему особенно нравились, он не был так схож. Воспоминание о ней терзало его все последующие недели и месяцы – темные глаза и длинные ресницы, набитый рот, испачканный ягодами, что-то уму непостижимое между ног; но больше всего запомнилось поразительное бесстрашие: как она хладнокровно предложила ему ягод, будто он – он, Адам, – зверь, которого можно либо умилостивить, либо одурачить. (Да, девушки, знаю: хорошее определение мужчины.) Он пошел в лес и воззвал к Богу, но Бог предпочел загадочно промолчать. (Адам заметил, что Он поступает так время от времени. Но вопросов не задавал.) Его волнение возрастало. Его преследовала мысль о том, что она уже назвала всех животных, и его вымученные клички были просто лишними. Его также мучило раздумье о том, что всегда, когда Бог молчал, Он на самом деле был с... ней, и его представление о своем верховном положении, верховном положении Адама, было ничем иным как... но, несомненно, этого быть не может! Конечно же, он, Адам, был первым Божьим...

Он видел ее еще два раза. Однажды издалека; он стоял на вершине горы, у подножия которой простиралась долина, и смотрел на реку, от которой его отделяли сотни метров. Там, обнаружив, что древесина не тонет, на трех или четырех связанных между собой молодых деревцах, вырванных с корнем, сидела Ева, и ее относило медленным течением. А однажды волнующе близко, проснувшись поздно утром, перед тем как появиться из пещеры с занавесом от дождя, он увидел ее вышедшую из воды, лежащую с закрытыми глазами на большом плоском камне, солнечные лучи будто крошечные духи играли на лобке и ресницах. Он хотел было бросить в нее осколком скалы, но отказался от своего намерения и, крадучись, удалился.

Его беспокойство – какого черта? – все усиливалось. Адам отказался от еды (теперь ягоды бузины были испорчены для него навеки), и у него появилась сыпь на лодыжке. Для меня это было временем крушения надежд. Я просто не мог поверить, что он не слышит моего совета: нужно просто подкрасться к ней, пока она спит, и размозжить ей голову. Каким удачным ходом было бы это: убийство в раю, – но все тщетно. Ужасно бесполезная трата паранойи, страха Адама. Да, весь последующий геноцид начинался с малого. Конечно, я пробовал подступиться с этим и к Еве, но об этом даже говорить не стоит. Результат тот же. Адам потерял в весе и начал грызть ногти. В конце концов, Бог протянул ему руку помощи. (Почему же «в конце концов»? Чего Он ждал?) Однажды Он усыпил Адама. Пока он спал, Бог сделал следующее. Во-первых, Он привел Еву, находящуюся в состоянии транса, к тому месту, где лежал Адам, положил ее рядом с мужчиной и ввел в глубокий сон. Во-вторых, Он вычеркнул из их памяти воспоминания друг о друге. В-третьих, Он ниспослал на Адама сон (первый сон, именно тот, о котором Адам будет позже вспоминать как о реальном событии), в котором он просил у Господа помощника, и Бог выполнил его просьбу, создав из ребра Адама Еву.

А знаете, чем я был занят? Всю ночь я неподвижно висел в воздухе над Евой и шептал ей: «Вздор. Не верь этому. Это сказка. Тебе просто мозги промывают. Это все вранье, вранье, вранье». Я сконцентрировал всю свою энергию, каждую каплю ангельской силы воздействия на ту прекрасную крупицу, крошечную частичку в ней, которую я чувствовал прежде; я направил на нее все свои силы.

Утром, когда свершилось первое в мире супружеское возлежание, мне казалось, что накануне я мог бы с таким же успехом обращаться к озерной рыбине. Голова Евы покоилась на груди Адама, а его руки обнимали ее. Они смотрели друг другу в глаза и улыбались.

– Муж, – сказала она ему.

– Жена, – сказал он ей.

– Дети мои, – сказал им обоим Бог.

– Ну, хватит, – воскликнул я (на самом деле прошипел, потому что тем утром предпочел обличье питона), прежде чем уползти в укромное место и разразиться своими змеиными проклятьями.

Вот так все и было.

Должным образом возникал и язык. Совершенный язык, а не коровье мычание Адама или какая-то лающая чушь. Глаголы, предлоги, прилагательные. Грамматика. Абстракции. Время от времени к ним заглядывал Бог с каким-нибудь животным, которое Адам прежде не заметил. Обычно это было что-то крошечное, порхающее, разноцветное.

– Бабочка, – сказала Ева, в то время как Адам был очаровательным образом поставлен в тупик.

– Да, – подтвердил Адам, – бабочка, я как раз собирался это сказать.

Но беспокойство Евы прошло не совсем. После промывания мозгов от былой самостоятельности кое-что осталось. Если бы я и человечество вели в будущем совместное существование, я мог бы утверждать, что источником этого является ее полная независимость в прошлом. Буквалист⁴⁸ подхалим Адам только кормил попугаев и распевал хвалебные песни, издавая нестройные, прямо-таки играющие на нервах мелодии. Если бы Грехопадение II: Новое Поколение перевело те крупицы из стадии разработки в стадию производства, если бы человек стал представлять из себя нечто большее, чем просто мартышку, сидящую на инструменте (еще раз извините) Небесного Шарманщика, вся ответственность легла бы на Леди и Бродягу⁴⁹ (то есть меня).

Здесь-то, мои дорогие, и находится ответ на мучительный вопрос: что же прежде всего я делал в Эдеме? Бог поставил для меня сцену гибели великомученика, чтобы ее потом записали. Этого требует безгранично самоотверженная сторона Его природы, так же как безгранично созидающая сторона Его природы потребовала сотворения Всего из Ничего, и так же как безгранично несправедливая сторона Его природы потребовала создания безграничного ада для ограниченного набора смертных грехов. Сыночка подвигло на самопожертвование стремление спасти мир своего Отца. Этого требует безгранично сыновняя сторона Его природы. Но что касается прегрешений, их человек может свободно выбирать сам. Поэтому грех должен, хотя бы иногда, доставлять удовольствие.

Теперь спросите себя: кто лучше всего подходит для такой работы?

Он сам надул Адама и знает об этом. Конечно, Он сотворил его свободным, но лишь по букве закона, а не по духу. Безгранично шаткая сторона Его природы от этого отпиралась, когда все свелось к такой постановке вопроса. Безгранично обманчивая сторона Его природы позволила создать роль, для которой у нашего актера не хватило бы сноровки. Безгранично парадоксальная сторона Его природы поставила свободный выбор человека выше покорности, создав человека, в котором человеческого было недостаточно для того, чтобы согрешить. Появляется Ева.

А я занялся Сыном.

♦

Виолетта, Пенелопа Ганна, живет в студии-квартире в Вест-Хампстеде⁵⁰.

– Ты действительно думаешь, что я не сержусь? – сказала она, открыв дверь, отвернулась и стремительно поднялась наверх, не обращая на меня никакого

внимания.

Я никак не объяснил свое опоздание, все еще испытывая возбуждение, вызванное садом.

– Не верится, что ты осталась специально, чтобы дожидаться меня, – сказал я, следуя за ней.

– Нет, черт тебя побери. Нет, Деклан. Слава богу, нет.

– Значит, невелика беда.

Она стояла, скрестив руки на груди и опираясь на одну ногу, губы ее были полуоткрыты, брови приподняты.

– О, я понимала, – говорила она, – ты совершенно потерял рассудок. Точно. Я думала, лишь частично. Я имею в виду – ты?.. То есть кто ты?

Виолетта считает себя актрисой, хотя талант обошел ее стороной. У нее огромная шапка темно-рыжих волос. Она притворяется, что они постоянно выводят ее из себя и она находится с ними в состоянии войны (легионы зажимов и заколок, береты, ленты, шпильки, невидимки, банты), но втайне она считает их ореолом короны прерафаэлитов⁵¹, в блеске которого она с упоением бесконечно позирует в полный рост перед зеркалом, висящим на внутренней стороне двери в ванную, после ванн и огромного количества бальзамов. Она не может понять, выглядит ли она более сексуально в образе Боадицеи⁵², поддерживающей рукой подбородок, или – Нелл Гвин⁵³ с ямочками на щеках и ложбинкой между грудями. Но в любом случае ее огорчало и ставило в тупик то, что ни один из режиссеров, подбирающих актерский состав для постановок на Би-би-си, до сих пор не проявил здравый смысл и не оказался тотчас во власти великолепия ее волос.