Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Уловки ясновидящих всегда притягательны. Джек Эддингтон предлагает мне вести собственное шоу на телевидении. Лизетт Янгблад предлагает мне разделить жизненный путь с Мадонной. Джерри Зуни предлагает мне поединок с Юри Геллером⁸¹. Тодд Арбатнот хочет свести меня со своими людьми в Вашингтоне. Кто эти люди? Это члены моего кружка в «Ритце».

– Деклан, ты представляешь себе, какие деньги ты мог бы зарабатывать, обладая такими способностями? – спросил меня Тодд Арбатнот вчера вечером, после того как я ему рассказал кое-что о Доди и Ди, отчего у него на ногах искривились ногти.

– Да, Тодд, представляю, – сказал я. – И, пожалуйста, называй меня Люцифером.

Они не догадывались о сути чертовщины и списывали ее на позволительную гуру эксцентричность. Не стоит говорить, что никто из них прежде не слышал о Деклане Ганне. Никто из них не читал «Тела в движении, тела на отдыхе». Никто из них не читал «Тени костей». Но верительные грамоты неизвестности ничего не значили для Трента, который, не приняв свежей наркоты, становился литературным снобом.

– Ну да, – говорит он, заявляясь со своими затуманенными глазами после очередной гулянки ко мне в номер, где по взаимной договоренности происходят наши творческие встречи.

Харриет не было: обед с микроэлектроникой и фармацевтикой. Снаружи манил залитый светом Лондон. Я испытываю ужасное волнение, когда темнеет. Я испытываю ужасное волнение и тогда, когда все еще светлого ничто не идет в сравнение с этой темнотой, мерцающими огнями города... У меня появилась привычка выходить куда-нибудь ночью, представляете? Прогулка по Лондону, ночью, с деньгами, наркотиками, известными людьми и особенно дорогими проститутками. (Ганн тоже, бывало, выходил пройтись ночью, но едва ли с деньгами и, уж точно, без наркотиков и знаменитостей; неудачная попытка кого-нибудь подцепить, и никакого секса даже после капитуляции перед своей плотью, отступление к Виолетте, затем возвращение домой, мастурбация, всхлипывание, блевотина, сигарета, долгое размышление над тем, что он уже близок к отчаянию, беспокойный сон, после которого чувствуешь себя разбитым.)

– Ну да, – сказал Трент, растягивая нижнюю челюсть и широко то раскрывая, то сужая свои сапфировые глаза. – Мы начнем с черного экрана и голоса за кадром. Никаких звезд, да? Я имею в виду то, что их не будет, а вообще-то звезды будут?

Я заканчивал разговор с Элис из «ХХХ-клюзива»: договорился о встрече и положил трубку. То, что вы разговариваете по телефону или беседуете с кем-то, для него не проблема.

– Никаких звезд не было, – ответил я. – Не было вообще ничего.

Трент смотрел на меня некоторое время так, словно готовился проникнуть в недоступное ему измерение разума. Затем он вздрогнул.

– Точно, – сказал он. – Точно, точно, точно. Я забыл, вы же там были.

– То, к чему мы должны действительно приковать внимание зрителя, – сказал я, прикуривая одну из оставленных Харриет сигарет «Галуаз», – то, на чем мы должны сосредоточить внимание зрителя, потому что все из этого и вытекает, это...

– Это Иисус. Да, Иисус...

– Тот момент, когда внутри меня все меняется, момент, когда я восстаю.

– Михаил только что предъявил тебе свое позорное обвинение в гордости, так? – Я соскакиваю с кровати, и огни города светят мне в лицо. – Вот-вот... Я так и вижу: «Гордость?» Шепот на съемочной площадке, шепот Аль Пачино: «Гордость?» Это как раз одна из тех сцен, где шепот перерастает в крик. «А иметь свой дом – это гордость? А быть независимым – это гордость?» Понемногу голос становится все громче, так?

«А сделать что-то во вселенной – это гордость?» Громче: «А желание быть кем-то – это гордость?» Еще громче: «А желание жить достойно – это гордость?» Задыхаясь, с трудом: «А когда мутит от того, что ЛИЖЕШЬ ЗАД ЭТОМУ СТАРПЕРУ, это гордость?»

Словно чувствительный музыкант, Трент покачал головой, выражая тем самым экстатическое неверие в то, что слышит и видит.

– Бог ты мой, друг, эту долбаную роль следует играть тебе, – сказал он.

– Парень, да ты ужасный льстец, – заметил я, указывая на него сигаретой.

Я не могу выразить словами те чувства, которые захлестнули меня. Когда все, что окружает тебя, предстает в образе цветов и облаков, это прекрасно. Когда смотришь на эти цветы и облака, потратив триста семьдесят два фунта на ужин и приняв две таблетки экстази перед пятичасовой сменой с ХХХ-клюзивной дружелюбной платиновой блондинкой, это прекрасно. Я знаю, что думает большинство по этому поводу. Про весь этот секс, деньги и наркотики. Вы думаете: люди, которые ведут подобный образ жизни, никогда не умрут счастливыми. Считать так – это то же, что считать размер пениса ничего не значащим, если он у вас маленький. Теперь, я думаю, вам понятно. Богатые, знаменитые, стройные и великолепные, с большими членами – они провоцируют зависть столь упорно, что единственный способ ее избежать – назвать ее жалостью. «Люди, которые ведут подобный образ жизни, никогда не умрут счастливыми». Да, вы правы. Но вы-то тоже не умрете счастливыми. А тем временем у них есть и секс, и наркотики, и деньги. (Ганн, могу добавить, сохранил свою кариозную приверженность католицизму только из-за того, что атеизм вынудил бы его согласиться с тем, что после смерти не произойдет ничего плохого с такими людьми, как Джек Николсон, Хью Хефнер⁸² и Билл Уиман⁸³, – а этого он бы не вынес.)

– Как могло случиться, что до сих пор никто не снял такого кино? – спрашивал Трент. – Я хочу сказать, вы наверняка об этом думали, да? Спилберг. Лукас. Кэмерон. Я вам напомню, что бюджет студии «Фокс» вот-вот прорвет этот гребаный озоновый слой.

– Если мы с тобой это напишем, они заплатят, – сказал я.

– Нам ведь нужны спецэффекты? Я имею в виду, мы ведь не собираемся рассматривать все это как нечто, похожее на бекетовское⁸⁴ экзистенциалистское дерьмо?

– Нам нужен самый масштабный фильм со времен «Титаника», Трент.

– И этой фигни «без известных имен» тоже не будет, – добавил Трент, принимая очередную дозу своего собственного героина. – Эти придурки от киноискусства думают, что утвердить на роль талант с именем – это грех. Блин, ведь не круто?

– Да пошел ты, Трент.

– Я имею в виду, ради всего святого – что?

– Ничего. Словесный тик, сынок. Ты прав. Не круто. Харриет хочет, чтобы роль Евы играла Джулия Роберте, – сказал я, стараясь сохранить приличествующее выражение лица. Хочется услышать за это похвалы.

– Очень плохо, что Боб Де Ниро уже играл Люцифера в «Сердце ангела», – сказал Трент, сильно потирая нос, будто пытаясь возбудить его. – И Николсон в «Иствикских ведьмах». Блин! И Пачино совсем недавно снялся в роли Сатаны в этой туфте с Киану Ривзом.

(Сказать вам, каким выглядит список актеров, которым выпала возможность сыграть меня? Он выглядит очень коротким.)

– Депп, – бросил я. – И Киану тут же припрыгает как гиббон. Но нам понадобятся офигенно талантливые актеры. Нужно еще подумать над ролями второго плана, которые будут исполняться звездами. Может быть, найдем какого-нибудь древнего старпера для роли Бога. Роберта Планта с бородой.

– Да, а у нас вообще-то будет Бог? Я просто думаю, что это будет нечто среднее между десницей, звездой, яйцом, оком, космической пылью, переработанное Гигером.

– Мне нравится ход твоих мыслей, Трент. Мне определенно нравится ход твоих мыслей.

Все это, естественно, должно было повлиять на мои отношения с Виолеттой. (Внимание! Вопрос: была ли привязанность Ганна к Виолетте на пользу ему самому?) Уж если она не читала «Тела в движении, тела на отдыхе», какой мне был смысл «напоминать» ей о бунтаре Люцифере, падении и сражении с Христом на земле?

–      Это станет самой грандиозной рекламной кампанией, – говорил я ей, попивая дайкири в «Свон-сонге».

Я помалкивал об отеле «Ритц». Насколько ей известно, я до сих пор живу в своей квартире в Клеркенуэлле. Важно держать ее на расстоянии от Харриет и Трента, важно, если я все еще буду поддерживать иллюзию того, что она получит роль такую, о которой страшно даже мечтать. Тем временем ее уже очаровала щедро потраченная мной сумма (невнимательное отношение к бумажнику, продемонстрированное ей, – просчет с моей стороны), но все это вопрос времени, а потом она будет ожидать встреч, воздушных поцелуев, мидасовских рукопожатий и неизбежных обсуждений условий контракта. Здесь, на земле, все всегда лишь вопрос времени.

– В четверг Харриет отправила одного из своих людей на переговоры с компанией «МакДоналдс». МакДьявол. Вот-вот подпишем контракт с разработчиками компьютерных игр «Квейк». А, да, мы еще собираемся выпустить коллекционные карты «Падшие ангелы». Как та серия «Мой козырь – моя грудь».

– Грудь?

– Харриет уже вычеркивает из списка малых инвесторов. Росчерк Принца Факита за устрицами в ресторане «Нон» обрисовал сумму в четыре с половиной миллиона. Ты не поверишь, как легко выколачивать у людей деньги на фильм. Но только тогда, когда требуется достаточно внушительная сумма, поэтому-то у этих, блин, индийцев и итальяшек кишка тонка.

– Ты ведь говорил с ней обо мне, правда, Деклан? – спросила Виолетта, видимо предположив, что я вдруг заговорю с ней на каком-нибудь африканском языке. – Я имею в виду, ты ведь спрашивал, да?

– Я тебе уже сказал: Ева.

Виолетта, скрестив ноги и свесив стилет с пальцев ног, застыла. Весьма своевременно.

– Не пудри мне мозги, Деклан, – сказала она.

Я кладу руку ей на колено.

– Я лично не могу тебе ничего предложить. Я не занимаюсь подбором актеров. На это у нас есть Хейгар Хеффлфингер, ты ведь знаешь. Она несговорчива. Очень хороша. Строга в хорошем смысле. Хорошая в строгом. В общем, такая, какой и должен быть ассистент режиссера по подбору актеров. Как я уже сказал, это не в моей компетенции, но это мой сценарий. Послушай, а как ты смотришь на роль Саломеи?

– Кого?

– Царя Ирода. Принцессы. Тоже рыжеволосая, знаешь, я об этом думал.

– Не сомневаюсь, что ты лжешь.

– О чем же?

– О роли Евы. Знаешь, я еще не законченная идиотка.

Виолетта быстро все усваивает. Новость о том, что с моим Беном все в порядке, она встретила широкой улыбкой и стремительно направилась к опустошенному будуару, где взяла у меня в рот с таким азартом и такой пеной, что мои брови как поднялись в самом начале, так и не опустились в самом конце. (Лучше было бы вообще не смотреть в зеркало: чересчур большой живот и волосатые ноги, двойной подбородок, соски, плоские уши, тело, убивающее все сладострастие момента, – но лишь до тех пор, пока я не начал замечать порнографический потенциал в наших эстетических несоответствиях...) Но она коварна. Она уже начала ограничивать число актов. Это должно было продемонстрировать, что ее валюта все еще в ходу. Еще даже до того, как речь зашла о реальной встрече с продюсером и режиссером, она держала под контролем свой оргазм.

– Виолетта, – сказал я. – Виолетта. Если бы это зависело от меня... Но послушай. Послушай же. Я не ассистент режиссера, но одним из условий контракта является то, что я должен помогать им советами. Харриет набросала на этой неделе договоры. Но какая разница, кто будет ассистентом режиссера по подбору актеров, эта гнусная Хейгар Хеффлфингер или нет, ведь режиссер-то фильма Трент Бинток, а Трент Бинток считает меня творческим гением. Если я скажу ему, что на роль Евы должна пробоваться ты, если я скажу ему, что на роль Евы должна пробоваться ты... Ты слушаешь, что я тебе говорю?

Еще чуть-чуть и появятся слезы. Нежно блестящие глаза были уже полны. Она закрыла их на секунду – три, четыре, пять, – медленно подрагивая ноздрями.

– Знаешь ли ты, кого Харриет планирует пригласить на роль Люцифера? Знаешь ли ты, с кем она разговаривала вчера вечером по телефону?

Виолетта открыла глаза. Вокруг все было знакомо. Возможно, когда-то отец пугал ее этим именем – для ее же блага, – и теперь, испуганная, она смотрела на меня так, будто ждала, что я спасу ее от этого страха.

– Джонни Депп, – сказал я спокойно, отпил немного от своего напитка и посмотрел в окно.

Она опустила голову, наступил момент созерцательной тишины. Когда она снова подняла глаза, у нее на лице была сдержанная, почти горькая улыбка.

– Мы это заслужили, Деклан, – сказала она. – Ты понимаешь, о чем я? Мы, блин, это заслужили.

♦

Обо мне существует широко известное ошибочное представление. Клевета, распространенная церковью, а именно: если заключить со мной договор, я обязательно обману. Конечно же, это вздор. Я никогда не обманываю. Никогда не доводилось. Не верите, спросите Роберта Джонсона или Джимми Пейджа⁸⁵. Просто люди настолько слепы и глухи к двусмысленности своего языка, что состряпанное ими тяп-ляп я обязательно исполняю, но только в форме, которую они даже не могли предположить. «Я хочу быть так же богат, как мой отец». Логично. Нельхаил совершает обвал на рынках, папаша – банкрот, ну, спасибо задушу, браток. Конечно, это дурацкий пример. Но представьте себе, с каким удивлением потом вы покидаете свое тело. (Те, кому удается заключить со мной сделку, эти наглые, гнусные негодяи, стоя одной ногой в могиле, готовы стать еще более наглыми и более гнусными в обмен на то, что после смерти о них «позаботятся».)

Любая из подобных сделок – беспроигрышный для меня вариант. Даже если ваши условия неуязвимы по формулировке, даже если вы облекли свое сердечное желание в семантическую смирительную рубашку, и я, связанный договором по рукам и ногам, вынужден дать вам то, что вы хотите, на невероятно короткое время (а Новое Время, ваше время, очень коротко), даже тогда я смогу прибрать к рукам вашу душонку. И, если честно, как бы это сказать: «Вы правда не хотите, чтобы это произошло?»

Возможно, вы и есть один из этих искренне наглых, гнусных негодяев, чьи желания совпадают с моим глобальным замыслом. Вы, возможно, хотите, к примеру, контролировать человеческое сознание, финансовую жилу, иметь иммунитет от уголовного преследования, доступ к детям, собственный гарем и т. д. Итак, если вы действительно наглы и если мне покажется, что в вас это есть, я уж подыщу вам местечко в своей сети. Я сделаю вас медиамагнатом, или диктатором, или предметом почитания людей, или наркобароном, или главой порноимперии. Как только ваше зло достигнет определенного масштаба, как только в него окажутся втянуты и другие, как только вы будете готовы для старой доброй работенки, – ну, тогда получите то, что хотели: известность, харизму, многообещающее начало, место в истории, первоклашек и все что душе угодно. Вы получаете удовольствие, я – системного оператора, а Старик – головную боль: думали, забыл, так ведь после вашей смерти я получаю вашу душу.

И пусть святые отцы лепечут о лжи и предательстве. Я ни разу не нарушил данного мною слова.

Как-то на исходе великолепного шестнадцатого века мне пришлось потратить много времени на одного несчастного испанца по имени Дон Фернандо Морралес. Этот молодой человек стал одним из моих лучших произведений. Будучи единственным сыном состоятельных родителей, он провел молодые годы своей жизни, транжиря состояние на необычную диету, состоящую из пирушек, шлюх и игр на деньги. Заработал себе репутацию благодаря нечестивым пьянкам и преступным оргиям. Как говорится, самородок. Время от времени я слегка подталкивал его вперед, когда его тяготила вина или падало духом воображение, в общем и целом, он стал добросовестным инициативным грешником. Честно говоря, я не думал, что он доживет и до двадцати, принимая во внимание его уродин-сифилитичек и больных мужчин-проституток, в которых он погружал свой отважный, воспаленный, эрегированный член, и раздосадованных отцов, чьих дочерей он обрюхатил, сбежав от ответственности; но он продолжал, спотыкаясь, идти по свету до тех пор, пока не кончились деньги. Но, как сказал бы какой-нибудь любопытный, которого неожиданно ослепили, пламя желания одолевает вдвойне при отсутствии возможностей получения удовольствия – то же происходило и с молодым Морралесом до тех пор, пока я в конце концов не заскочил к нему, чтобы заключить с ним сделку, помочь ему раз и навсегда избежать искупления греха и записать его развращенную душу на счет ада.

Оглядываясь в прошлое, понимаешь, что случались и не лучшие деньки. Это был просто не мой день, да—иногда мне едва удается поднять брови и дьявольски усмехнуться, но иногда ощущаешь и еще что-то... Может быть, какая-то меланхолия? Чувство, что мои лучшие годы позади? Что самая трудная работа уже давно сделана? (Глупыми, оглядываясь на прошлое, кажутся мне мои достижения за последние четыреста лет, но у меня есть склонность к сомнениям. Я не просто немного сомневаюсь или ворчу. Я говорю о сомнениях экзистенциальных, лишающих трудоспособности, когда не понимаешь, в чем смысл того, что с тобой происходит. Бывали дни, когда я проводил все время, лежа в затемненной комнате.) В любом случае по какой-то причине я чувствовал себя не в своей тарелке, когда посетил Морралеса в ритуальной комнате одного из его оккультных amigos⁸⁶, который, по настойчивому требованию Морралеса, занялся всей этой ерундистикой и ненужной возней, чтобы «вызвать» меня. Пожалуйста, обратите внимание на кавычки, обозначающие курьезность утверждения. Вы, дорогие мои, не вызываете Люцифера. Он, блин, не дворецкий какой-нибудь. Это Люцифер посещает вас. Только так. Если я почувствую, что получу что-то от сделки с вами (уж лучше надейтесь на то, что не получу), тогда я приду, независимо от того, пытаетесь ли вы меня «вызывать» или нет. Если же нет, то ни жуткое пение, ни голые задницы, ни зловещая борода, ни отсосанные развратники, ни зарезанные цыплята ничего не изменят, – если только цвет ковра в вашей комнате. Но поймите меня правильно: вы получите проклятие. Просто оно не сработает.

К черту эти отступления. Как Ганн, как вообще кто-нибудь заканчивали писать что-либо? Сожитель Морралеса, некий Карлос Антонио Родригес, был один из тех малоценных любителей, которые идут на это, очевидно, ради необычных плотских утех. Он долго и ожесточенно спорил с Фернандо о том, что вызывать Его Сатанинское Величество – это и опасно, и нелегко, но в конце концов, – понимая, что, если он не пойдет на уступки, Фернандо пронзит его горло своей шпагой, – сдался и принялся за дело. Он не был готов к моему появлению. (Я просмотрел свой гардероб явлений: да, пожалуй, лучше что-нибудь... традиционное, хотя замечу, раздвоенные копыта хороши только для спальни.) Я мог бы рассказать о доброй паре часов, проведенной этим Карлосом Родригесом в колдовской болтовне, но мне, право, невмоготу стало выносить его латынь, и оказал ему услугу. Такую услугу, что он наложил в штаны и с криком выбежал из комнаты, оставив меня с Фернандо один на один.

Дон Фернандо Морралес. Да. Всегда, когда вы меньше всего этого ожидаете... Извините, говорю с собой, вместо того чтобы говорить с вами. (С вами. Знаете ли, я знаю, кто вы. Я знаю, где вы живете. И как вы себя после этого чувствуете? В безопасности?) Фернандо, после всего сказанного и сделанного, все еще не терял чертовской смелости. Он боялся. Он... вспотел, но проявил себя довольно стойко во время переговоров. Все прошло без сюрпризов: я получил его душу, а он получил вагон денег, несчастные случаи, приведшие к смерти его реальных и вымышленных врагов, список которых равнялся длине вытянутой руки, и много, офигенно много далеко не безопасного секса. Я продиктовал формулировку договора и велел ему вскрыть вену, чтобы поставить подпись кровью. (Ясно, что суть не в обрывке бумаги, который в любом случае я не могу взять с собой в мир эфира, а в акте подписания. Кровь скрепляет его. Так было всегда. Спросите у Сыночка. Вы можете уничтожить договор материально – все так делают, – но это ничего не изменит. Я вам это гарантирую.) Так или иначе Фернандо уже закатал рукав и осматривал предплечье, чтобы сделать надрез в безопасном месте, когда – бог его знает, кто его надоумил, – он вдруг спросил меня напрямик, правда ли, что я присутствовал при Распятии. После того как я ответил ему, что я действительно был там, он попросил меня нарисовать подобие того, что я видел.

Это мне показалось каким-то бредом. Строго говоря, мне следовало бы изучить душу Морралеса более тщательно. Признаюсь, однако, что я подошел к этому весьма несерьезно. Я чувствовал себя странно: как барабанщик, страдающий аутизмом. Боль делала свое дело, и сердце... мое сердце... Ну, пожалуй, и не сердце вовсе, но это был один из тех странных дней, летела прямиком ко мне, словно в меня прицелились ею как гнилым помидором. Это была своего рода компенсация за Морралеса, хотя и несколько запоздалая.

♦

Итак... Ганн. Ганн и самоубийство. С чего бы это, подумаете вы.

Чтобы довести человека до самоубийства, требуется терпение. Терпение и особый голос разума: «Лучше уже не будет, а будет все хуже и хуже. Ты должен прекратить эту боль. Ведь это вполне нормальное желание. Нужно всего-навсего лечь и закрыть глаза...» Конечно, мне требуется некоторое время, хотя бы для того, чтобы выбрать подходящий тон: он должен напоминать частично интонацию безучастного врача, частично – всепрощающего священника, и та, и другая заключает в себе подтекст: «Тебе это необходимо; это в порядке вещей».

Так вот – Ганн. Что стало причиной в его случае? Что произошло помимо смерти матери, Виолетты, «Благодати бури» и вордсвортской меланхолии⁸⁷ по причине серого детства?

Этому есть краткое и длинное объяснение. Если вы не верите в Бога или в свободу воли, то вам не обойтись без длинного объяснения. Потребуется рассказ об отсутствии этики, когда никто ни за что не в ответе. (Представление Вселенной как совокупности материи и детерминизма – это работа моего голоса разума.) А краткое объяснение – Пенелопа, сенсация бульварной прессы. Вы могли бы подумать, что речь идет о всем известном героине, но нет, это всего лишь удачное совпадение имен, поскольку среди прочих идеализации Ганна и его Пенелопа была для него идеалом женской верности. (Расписываясь на книгах в одном из номеров манчестерской гостиницы, он с необычным наслаждением и чувством стыда смотрел порнофильм; «...чувствительный и тонкий...» – так назвала «Манчестер Ивнинг Ньюс» «Страсти Пенелопы», в общем, дублирующий классический сюжет во всем, кроме одного: в течение всего фильма Пенелопа путается с целой ордой волокит и слуг, а в конце ей настолько дурно от пресыщения, что она вряд ли смогла бы узнать Одиссея, если бы он снова покинул дом и, таким образом, не лишил бы нас надежды на появление «Страстей Пенелопы II»...) О, опять эти отступления! Дело в том, что когда ты знаком с людьми и для тебя все становится относительным, тогда ничего не может быть отступлением. Даже Ганн знал об этом. Если вытащить с полки Ганна томик стихотворений нашего дорогого Одена⁸⁸, выражение лица которого напоминает недоумка, то он автоматически раскроется на стихотворении «Романист», в котором излагаются наблюдения Уистена о том, что многообещающие Диккенс и Джойс

Являют сущность скуки, объект для жалоб пошлых,

Как страсть, средь праведных и правду;

В мире мерзавцев низок будь. Насколько хватит силы

В той хрупкой оболочке достойно жить в том мире,

Где человек – источник зла с рожденья до могилы.

«И тогда вы сами уподобитесь богам», – разве я, первый романист, не говорил этого Еве? Разве я солгал? Нужно знать Все, а говорить Кое-что. Но когда не договариваешь чего-то, то лжешь. Ни один художник не знает всего, но, поскольку каждый из них знает больше, чем может сказать, он лжет, ибо чего-то не договаривает (это относится и к представителям искусства грабежа, мошенничества, боди-арта). А поскольку Бог – единственный художник, который знает Все, представьте себе, каким страшным грехом является такая ложь! И кому же больше всего подходит титул «Отец Лжи»? Сидишь и пишешь себе эту невероятную книгу, но в этом-то и кроется подвох: только ты сам и никто больше не сможет прочитать ее; а чем Сотворение мира не книга, которую может читать только Бог? Все, что остается недосказанным, непостижимо, то, что непостижимо, наводит страх, то, что наводит страх, часто служит объектом поклонения. Quad erat demonstrandum⁸⁹.

Но вернемся к Ганну, который, рассматривая свое отражение в зеркале ванной, произносит вслух: «Ганн – гангстер», и понимает, что эта метафора к нему совершенно не подходит. Эта мысль, приправленная вымученной желчной иронией, для него равносильна чувству, возникающему при ощупывании языком болезненной ранки в десне (извращение какое-то), где совсем недавно находился вырванный зуб. Привычный ему жест отчаяния. У него много таких, и каждый час он дает им выход, пока не наступит вечер, и тогда он стоит у зеркала, уподобясь Святому Себастиану, убаюканный моим голосом разума: «Она называла тебя Ганн Гангстер. Это срывалось с ее губ как сладостное проклятие, в котором смешивались нежность и поддразнивание. А кроме того, она давала тебе и другие имена: ангел, Декалино, Ганнеро, мальчик мой, мой сладкий и, наконец, любимый». Произносить имена, которыми тебя уже никто никогда не будет называть, адресуя их своему собственному безжалостному отражению, – это тоже жест отчаяния. Как алкоголизм. Как порнография. Как Виолетта. Как играющая снова и снова кассета с записью тишины, разделившей его и его горячо любимую мать. Как выверяемая ежедневно карта его антиобщественных деяний – «...чувствительный и интеллектуальный...» – так писала «Манчестер Ивнинг Ньюс», – фраза, которую он повторяет, прежде чем рухнуть на колени у канавы на Шафтсбери-авеню или безнаказанно проблеваться прямо у входа в туалет в Клеркенуэлле.

Боже мой, как язык может болтать без умолку? Я, понятно, не умею говорить кратко. А вы наверняка – терпеть, так что к делу. (Кроме того, сегодня нужно написать сцену Искушения в Пустыне. Харриет смеется, когда я показываю ей материал.) Он подобен раскаленному золотому луку, тетиву которого я лишь натягиваю, пуская стрелы, являющиеся жестами отчаяния моего героя. Это, однако, нисколько не приближает нас к пониманию причин его самоубийства.

Если бы Ганн писал о Пенелопе, он непременно стал бы ее идеализировать, так как был всегда ограничен романтизмом их отношений, – он и понятия не имел о реальности. Позвольте же мне наконец прояснить ситуацию. Она не была святошей. (Причем никогда. Как ни странно, святые вечно балансируют на грани между праведностью и грехом. Тут уж ничего не поделаешь. Далеко за полночь противоположности всегда сходятся на поединок.) Она была достаточно привлекательной, но не настолько, чтобы вы пошли с ней, если бы она была совершенно лысой. Ей повезло, что ее внешность не оказалась совершенно сногсшибательной, поскольку она была не настолько сильна, чтобы позволить себе жить на что-то еще, кроме того, что ей дала жизнь. (Мне интересны люди с очень привлекательной внешностью лишь только потому, что их существование в общем-то является лишним. Ад полностью забит душами бывших красоток и красавцев, ну а рай находится в состоянии относительно постоянной нехватки подобного рода самородков с тех пор, как человек впервые оказался повержен.) Итак, Пенелопа. (Видите, что происходит, когда ангел начинает рассказывать о людях? Поиск истоков требует поистине бесконечного количества отступлений, все это похоже на матрешку, только внутри самой большой из них их не пять или шесть, а несколько миллиардов, поэтому, пытаясь докопаться до сути, скорее всего достигнешь истечения срока, а не его начала... Запомни, Люцифер, нас волнует прежде всего решение Ганна покончить с собой.)

Пенелопа (спутанные рыжевато-коричневые волосы, зеленая кожаная куртка, облезший красно-коричневый лак для ногтей) отправилась в Лондон, чтобы изучать литературу и влюбиться. И она встретила черноглазого Деклана Ганна с каштановыми волосами.

– Мне нравится твой лоб, – сказал он ей однажды утром, когда она открыла глаза.

Только спустя шесть месяцев их речь стала похожа на речь влюбленных: богатство разнообразных отклонений от темы разговора и дерзких несуразностей.

– Иногда он как у кошки, а волосы растут из него точно так же, как и тогда, когда тебе было пять лет.

– Я хочу помидор, меда и немного йогурта, – говорит она. – Мне приснилось, что у меня маленький ребенок, но, когда я посмотрела на него, он оказался миндальным орехом.

– А когда ты была в начальной школе, – отвечает он ей, – учитель знал, что ты смотришь в окно на игровую площадку и не слышишь ни слова из того, о чем он говорит. Он кажется взбешенным, но это внешне, а внутри он любит тебя за твой кошачий лоб и за полное равнодушие к тому, где ты находишься и чему он пытается тебя научить.

– Что самое важное? – спрашивает она, снова меняя тему.

– Ангельское блаженство, – отвечает Ганн.

– Правда, – не соглашается Пенелопа, с бесстыдной жадностью проводя по нему кончиками своих пальцев, производя тем самым съемку местности своих владений. – Правда – вот самое важное. Быть таким, какой ты есть. И не притворяться.

– Я знаю.

– Но ведь так оно и есть.

– Я знаю.

– Лишь потом – ангельское блаженство.

Он просто не может в это поверить, ему не могло так повезти, он совершенно не заслужил ее. Они обожают делиться друг с другом правдой о мире. Им всего девятнадцать, они понятия не имеют о том, что такое мир.

– Мы должны иметь детей, – взбираясь на него, говорит Пенелопа.

– Да?

– Не прямо сейчас, – уточняет она, ощущая его внутри себя. – А вообще. Потому что если этого не произойдет, то уродливые, глупые, враждебно настроенные люди и силы зла одержат победу.

Ганн находится в состоянии, близком к гипнозу: тело его в оцепенении, позднее утро оказывается жарким. Их окно – это слиток еще теплого золота. «Я этого не заслужил, – думает он, наблюдая за тем, как свет играет в ее волосах, и ощущая на себе тяжесть ее тела: она откидывается назад – потрясающая эротическая сдержанность. – За все это мне придется платить».

И он прав.

Итак... Боже мой, следи за временем-то! Я только лишь упомянул Пенелопу, поскольку это часть того, что привело Ганна в конечном итоге к лезвиям и ванне. Здесь у вас всегда так – или, по крайней мере, мне так видится, – ужасающая рутина: сначала найди причину, а потом (что еще хуже) найди нужные слова. Все это занимает неизмеримо огромное количество времени. Если бы когда-нибудь Ганн прекратил болтать, возможно, он начал бы жить. Эта мысль даже ему пришла в голову, и, когда это случилось, он, понятное дело, пошел и написал об этом.

Мой дорогой читатель, мы слишком отклонились от курса. В этом моя вина, я знаю. Боюсь, меня постоянно тянет к себе земное притяжение. Как вам известно, есть еще места, куда мне стоит отправиться, и есть еще кое-кто, кого мне стоит навестить.