Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Она ждала, все еще опираясь на одну ногу. – Может быть, итальянец, – сказал я после мгновенного приступа боли в слюнных железах. (Я, страдающий амнезией, потрясен: преимущества Ганца – забытая мной семья и друзья, которые сами представляются, волей-неволей.) – Что ты по этому поводу думаешь?

Ее лицо долю секунды выражало нечто непонятное, будто она одновременно фыркнула и улыбнулась. Затем она наклонила голову набок и стала похожа на недоумевающего котенка.

– Дай-ка я кое-что выясню, – сказала она. – Ты отдаешь себе отчет в том, что ты опоздал на шесть часов?

– Да, – ответил я, – я ужасно сожалею.

– Ну тогда, поскольку ты опоздал на шесть часов и ужасно сожалеешь, не пойти ли тебе ко всем чертям? – поинтересовалась она.

На мгновение я прикусил язык. Это больно, но эффективно. Ведь лишь несколько секунд назад я обнаружил, что, когда он просто болтается, возникают удивительные неточности. (То, что органы речи находятся в покорном рабстве у органа мысли, просто поражает и одновременно восхищает; оказывается, все эти мозговые сокращения управляют губными звуками и глайдами⁵⁴, небными и взрывными, общими усилиями маленьких влажных кусочков живой ткани.) Затем очень медленно и с чрезмерной наглостью я уселся в кресло, обтянутое обтрепанной красной кожей.

– В кинокомпании «Химера-филмз» мне поручили написать сценарий по моему роману «Тела в движении, тела на отдыхе», – тихо произнес я. (Ради справедливости по отношению к Ганну скажу, что это он думал об этом, из-за какой-то неестественной склонности к тому, чтобы пребывать в ладах с ее будуаром. Но, толкуя об этом сценарии, он даже не задумывался, что это объяснение пригодится для судного для, когда Виолетта, – которая могла бы сняться за деньги, взять в руку член, предложить поиметь ее в зад, заняться любовью с лесбиянкой, невзирая на плотскую цену, назначенную мной за главную роль, – обнаружит, что нет ни главной роли, ни вспомогательной, ни эпизодической, ни роли статиста, и этого проклятого фильма тоже нет.)

Виолетта начала. Перенесла вес тела с левой ноги на правую ногу и спросила:

– Что?

– Мартин Мейлер из кинокомпании «Химера-филмз» выкупил лицензию на экранизацию «Тел» и попросил меня написать сценарий.

Я достал из кармана сигарету «Силк Кат» и зажег ее слегка вспыхнувшей спичкой «Свон Веста». Запах серы напомнил мне о... ах!

– Ты... Деклан, ты разыгрываешь меня. Скажи, что ты разыгрываешь меня.

– «Химера-филмз» – английская кинокомпания, принадлежащая группе «Нексус». Они здесь просматривают романы в поисках чего-нибудь стоящего. Ты ведь знаешь, семьдесят процентов всех фильмов – экранизации романов или рассказов. «Нексус», как тебе известно, – группа не английская.

– Группа «Нексус», которая... «Нексус»? – вопрошающе произнесла Виолетта.

– Которая в Голливуде, – закончил я.

– Черт, Деклан. Черт побери.

Я даже не пытался скрыть усмешку. Виолетта уловила в ней ликование – так оно и было, – но только относилось оно к моей собственной наглости. В последний, самый последний момент я воздержался от того, чтобы назвать своего вымышленного заказчика Джулианом Эмисом⁵⁵.

– Мартин Мейлер, тот самый, который снял «Верх – любовница, низ – доллар», – уточнил я.

– Черт возьми, – бранилась Виолетта.

– В контракте также записано, что со мной будут советоваться при подборе актеров.

– Не может быть.

– Может.

– Нет, не может.

– Может. Еще как может.

Виолетта считает себя неповторимой. Да, она неповторима в своем эгоцентризме, который граничит с аутизмом. У нее слегка вздернутый нос, выразительные глаза, а груди подобны свежим яблокам. А еще у нее веснушки, без которых она выглядела бы намного лучше, немаленький зад, красноватые пятки и локти, но в целом, не слишком погрешив против истины, ее можно было бы назвать привлекательной. Хотя все это не пошло бы по высокой цене. Сказать, что она в великолепной форме, означало бы убить нарисованный мною образ. Ее мучают головные боли, боли в спине, несварение, колики, почти хронический цистит и предменструальный синдром, не имеющий никакого отношения к старомодной чепухе, согласно которой он возникает только непосредственно перед менструацией. Если вы с ней встречаетесь, ее начинает раздражать бесконечное множество вещей. Если вы с ней встречаетесь, то кажется, что даже обычное «быть с тобой» действует ей на нервы. Встречаться с Виолеттой – значит проводить уйму времени, выслушивая перечисление того (в то время пока ты трешь ей плечи, массируешь стопы, наливаешь ванну с «Рэдоксом» или готовишь для нее грелку), чем ты ее раздражаешь.

Подобно всем женщинам, которые считают себя актрисами, Виолетта – просто невыносимая грязнуля. Студия-квартира в Вест-Хампстеде выглядит так, будто по ней только что пронесся ураган; для того, чтобы заметить это, мне не понадобилось много времени: сперва я ждал, когда Виолетта закончит все свои предкоитальные дела в ванной, а затем – напрасно (ворочаясь на кровати), когда у меня появится эрекция.

– Черт возьми, – тактично сказала Виолетта, отворачиваясь от меня, будто почуяла зловоние, – что у тебя там не в порядке?

Ну, давай продолжай, смейся теперь, если должна. Да. Умопомрачительно, не так ли? Пусть кто-нибудь расскажет эту смешную шутку, уже набившую оскомину.

– Иногда, Деклан, честно, я не могу... Я имею в виду, что происходит?

– Может быть, ты мне больше не нравишься, – сказал я, понизив голос. Понизив голос или нет, но благодаря моим усилиям воцарилась внушительная по своему заряду и массе тишина. Затем она настолько искусно натянула на себя простыню и враждебно завернулась в нее, отворачиваясь от меня, что я действительно испытал чувство гордости.

– Ну же, иди сюда, – сказал я, как состоявшийся актер мыльных опер, исполняющий роль дядюшки. И, копаясь в файлах своей памяти (как бы ей хоте лось, чтобы она не солгала тогда Ганну о том, что прочитала его книгу, чтобы она тотчас же узнала, какая роль ее, ее, ее!), она последовала моим словам, но – тщетно. Проклятье, все было тщетно, могу вам сказать. Член Ганна был способен лишь на то, чего обычно ждут от томатного сандвича. С другой стороны, он предоставил Виолетте возможность для ее лучшей на сегодняшний день работы.

– Не огорчайся, голубчик, – сказала она хрипло. – Ничего страшного. Всякое бывает. Возможно, ты слишком устал. Ты много выпил вчера вечером?

Может быть, я и ошибаюсь, но мне показалось, что я заметил легкий американский акцент.

♦

Виолетту, знаете ли, беспокоит то, что она постоянно слышит какой-то голос. (Меня волновало, сойдется ли, блин, эта метаморфоза с моей способностью ясновидения, но оказалось, что в основном нет. Я слышал короткие жесткие звуки, замечал странную мертвую зону, но в общем и целом я избавился от этого как от лишней докуки.) Виолетта же никогда не прислушивается к этому голосу, хотя слышит каждое произносимое им слово. Но вовсе не из-за того, что у него большой словарный запас. Напротив. Он повторяет одно и то же, нерегулярно, но с возрастающей частотой. «Ты не актриса. У тебя нет таланта. Ты провалила все пробы, потому что у тебя нет способностей. Ты тщеславная и бездарная притворщица».

Это не я. Знаете, не все голоса, которые вы слышите, принадлежат мне. Даже тот голос, который слышу я,– не говорил я еще об этом?—даже тот голос, который слышу я, исходит оттуда, где я хозяином, скорее всего, не являюсь. «В последнее время я...» – начинает он обычно. И я вовсе его не игнорирую.

Конечно, когда дело шло к концу, Деклан тоже слышал такой голос, возможно, он встречался с кем– то. Это был не тот коварный диагноз, подтолкнувший его к ванне и бритвенным лезвиям, а тот, который я вынужден поставить. Благоухание грусти поселилось в складках и канавках его смертной плоти. Так сказать, следы растяжения души. Они меня беспокоят. В отсутствие ангельской боли они вызывают ощущения, напоминающие глубокую, но нелокализованную зубную боль.

Если хотите знать правду, мне совсем не нравится, как он выглядит. Если бы я обдумывал возможность остаться в нем – имеется в виду, остаться навеки, – я бы ограбил банк и хорошенько раскошелился на современную пластическую хирургию или купил бы себе новое тело. Est hoc corpus теит⁵⁶. Может быть, но пока что мой вид оставляет желать лучшего. Когда я стою перед зеркалом, я вижу обезьяноподобный лоб, печальные глаза, редкие брови. Кожу серовато-желтого цвета, сальную и пористую. Волосы, которые вовсе не борются за то, чтобы скрыть наступающее выпадение, дай пузо (слишком много алкоголя, слишком много жиров, никаких упражнений – такова телесная сторона обычной истории взрослых людей) вовсе не способствует улучшению всей картины. Нос становится еще шире, а наклон головы чуть вниз обнаруживает намечающийся двойной подбородок. В общем, он похож на нездорового шимпанзе. Мне кажется сомнительным тот факт, что с самого детства он вообще мыл уши. В семнадцать-восемнадцать он, вероятно, делился с вами историей своего деда из племени навахо (с обычными бессмысленными атрибутами: длинные волосы, серебряные и бирюзовые безделушки, четки); встретив его в тридцать пять, вы услышите гораздо более эффектное объяснение:

мексиканская смесь, азиатский коктейль, итальянский кофе без кофеина. Правда такова, что мамаша, ирландка-католичка, в момент слабости залетела (покорнейше благодарю) от неугомонного сикха из Сакраменто на вечеринке по поводу дня рождения подруги в Манчестере. Корабли в море еще не разошлись, не съедена сосиска в булочке, он ушел, она католичка: входит в мир серовато-желтый Ганн, без отца и весом два четыреста. Она воспитывает его («дна. Он любит ее и ненавидит себя за то, что портит ее молодую жизнь. Растет под влиянием обычной – если уж говорить о женщинах, – дихотомии Девственница-Шлюха (теперь эту проблему и на меня повесили, за что я вам безмерно благодарен); бешеный эдипов комплекс сменяется в подростковом возрасте ужасающей фазой гомоэротических фантазий (теперь я уж точно найду им применение), прежде чем сексуальное воображение стабилизируется в районе умеренного гетеросексуального садомазохизма в юности. Это сопровождается некой женоподобностью тела, отвращением к физическому труду, склонностью к искусству и сильно потрепанной, но все еще опасной верой в Старого Феллаха и искренне вашего.

Я также не могу сказать, что без ума от его гардероба. Хотелось бы более выразительно характеризовать его, но это вряд ли возможно. Гардероб Деклана Ганна просто скучен. Две пары джинсов, черные и синие. Мешковатые брюки из секонд-хэнда, к которым я обратился за помощью после своего дебютного онанизма. Полдюжины футболок, пара шерстяных джемперов, бежевое (или серовато-желтое?!) шерстяное пальто с начесом, шинель, пара обычных кроссовок и пара ботинок Док Мартинз. Я похож на бомжа. У него даже нет костюма. Все это специально подстроено, чтобы оскорбить мою честь, чтобы ранить мою гордость, которая уже стала притчей во языцех. Не стоит даже говорить, что после этого сумасбродного, вызывающего лишь суицидальные настроения произведения, которое просто невозможно продать, после этой «Благодати бури» Ганн не может себе позволить новую одежду, особенно когда перестали печатать две его первые книги, а его агент, Бетси Галвец, замечает его имя только потому, что в ее картотеке фирмы «Ролодекс» оно идет сразу после пиццерии Джузеппе. Ему следовало бы украсть немного денег. Ограбил бы пенсионера, к примеру. Пенсионеры всегда при деньгах. Тележка из магазина, накрытая шотландским пледом, полная золотых слитков, верно, именно поэтому они так медленно двигаются? Они умирают от гипотермии, и все молчат о том, сколько денег они экономят, никогда не включая отопление. Я люблю стариков. Семь или восемь десятилетий я нашептываю им о какой-нибудь старой карге или старом хрыче (а оказывается, за что боролись, на то и напоролись!), и к тому времени, когда за ними приходит смерть, они вовсю источают злобу и откашливаются раздражительностью. Души стариков идут у нас по пенни за десяток. Честно. У меня там груды этого сентиментального вздора.

Ганн живет один в двухкомнатной квартире на третьем этаже, ранее принадлежавшей муниципалитету, в доме недалеко от площади Клеркенуэлл. Маленькая спальня, маленькая гостиная, маленькая кухня и маленькая ванная. (Я честно пытался подобрать другие прилагательные.) У дома внутренний двор. Окружающие здания вздымаются до высоты седьмого этажа, так что квартира Ганна явно испытывает световой голод. В своих снах он неоднократно переезжал жить к Виолетте. С тем, что снилось Виолетте, это не имело ничего общего. А ей снилось, что на деньги, полученные от продажи своего шедевра, он приукрасит свою квартирку и продаст ее, тогда они смогли бы переехать в Ноттинг-Хилл. От продажи своего... Да. Но есть одна помеха. Принимая все это во внимание, я едва ли мог бы честно заявить, что решение моего мальчика о самоубийстве стало для меня сюрпризом. Одни выживают в концлагерях, других до крайности доводит сломанный ноготь, всеми забытый день рождения, неоплаченный телефонный счет. Ганн не относится ни к тем, ни к другим: он где-то посредине. Как раз там, где я в основном и проворачиваю свои доблестные дела.

Его мать умерла от алкоголизма два года назад и оставила ему квартиру. Я, алкоголь и одиночество и прикончили мать Ганна. Алкоголь пожирал ее печень, а мы с одиночеством уминали ее сердце. Сердце и печень – те жизненно важные органы, которые становятся объектом моего выбора. Имейте в виду, что она не спускалась вниз. Должно быть, остужает себе пятки в чистилище. Последний обряд. Ганн пригласил отца Малвани, мучимого страшным похмельем (запах хереса изо рта, лесть с ирландским акцентом, красные пальцы, которыми он постоянно щелкает, и экзема; его печень тоже в моей власти, старый ханжа), и вот у меня похитили еще одного жильца. Представьте себе, никакой справедливости. Анджела Ганн. Я действительно хотел ее заполучить. О качестве некоторых душ – просто необъяснимо – бывает написано на них самих. На ней лежит вина за Ганна, она произвела его на свет без отца (то, что он чуть не задушил себя пуповиной, она считала предъявлением ей обвинения в материнстве); но ее прикончило не чувство вины, а одиночество. Случайность ее связей с мужчинами, в особенности последних. Отвращение, поскольку она так и не смогла выкинуть из головы мысль о великой страсти. В первые часы после полуночи она наблюдала за ними, обнаженными и распластанными, будто их только что сняли с креста. С маниакальной жестокостью она заставляла себя впитывать все неприятные детали: плечи с жировыми отложениями; грязные ногти; ломкие волосы; блеклые татуировки; прыщи; глупость; жадность; женоненавистничество; претенциозность; заносчивость. В первые часы после полуночи она сидела со слезами на глазах от переполнявшей ее горечи, с бутылкой, создавая иллюзию бурной деятельности, и смотрела на его тело, неважно, кто это был: какой-нибудь Тони, или Майк, или Тревор, или Даг, направляющий ее рот в свое ротовое отверстие; а в голове словно крутилась одна и та же противная музыка. Она понимала абсурдность поисков любви такого мужчины, который был бы ей ровней. Из-за этого она испытывала к себе отвращение. Ее жизнь (как и она сама) казалась ей теперь упущенной возможностью. Где-то там в своем прошлом она что-то упустила. Что? Когда? Но самое ужасное в том, что она ничего не упустила, ее жизнь была суммой ею самой принятых решений, которые и привели ее к этому: еще одна искалеченная встреча; канцерогенная вера в большую любовь; бесчувственный секс; одиночество в первые часы после полуночи.

Она любила Ганна, но его образование отдалило их друг от друга. Она жаждала его визитов, но не выносила, когда он смущался от их несвоевременности и ее не по возрасту коротких юбок. Она была сообразительна, но не умела внятно выражать свои мысли. Слова предавали ее: в голове у нее порхали прекрасные бабочки, но они превращались в мертвых мотыльков, когда она открывала рот, чтобы выпустить их в открытый мир. Ганн знал об этом. Каждый раз он приходил, вооруженный благороднейшими сыновними намерениями, и ощущал, как они постепенно испарялись, когда она начинала говорить о том, какими «подробными становились ее гороскопы». Призрачным третьим между ними был алкоголь, Ганн не понимал этого. Лишь знал и надеялся. (Иисус, вы, люди, и есть то, что вы знаете; вы, люди, и есть то, на что вы надеетесь.) Она верила в его талант. Ганн подозревал, что она молилась за него. И он был прав. Она просила Бога о том, чтобы Он нашел издателя для книг ее сына. А бывшего служку, идиота Ганна, беспокоило лишь то, что тогда его собственное достижение не будет, так сказать, «чистым», его испачкает длань Господня.

Но затем отказ печени, больница, лавина чувства вины и стыда. Ей всего лишь пятьдесят пять, а выглядит на семьдесят. Малвани со своим красным скальпом не видел ее уже три года, и ее вид задел его за живое, когда он приехал, принеся с собой влажный запах Лондона и Кокбернского порта. Ганн жалко ерзал у кровати. Держа ее руку (впервые за долгое время), он с ужасом обнаружил, что кожа ее похожа на луковичную кожуру, а вены – веселый кутеж во время сатурналий. Ужас из-за того, что она навсегда запомнилась ему мягкой, непреклонной и пахнущей «Нивеей». Только эти воспоминания и остались потом, они и перенесли его на несколько месяцев вперед: бессердечные грабители занялись перераспределением богатств, захороненных в сознании...

Придурок. Видите, что происходит? Я упомянул женщину лишь для того, чтобы рассказать, как Ганн заполучил квартиру. А на меня напала сентиментальная болтовня.

Во имя спасения и другие демонические силы должны пойти моим путем: очевидно, что нельзя вселиться в чье-либо тело, не пропустив через себя его жизнь. Это самая трудная часть всего путешествия, до сих пор приходится приспосабливаться к пережиткам Ганна, чтобы хочешь не хочешь, а хоть немного соответствовать целям Всеведущего; но никогда не знаешь, с каким следующим неожиданным нервным расстройством или мерзкой привычкой Ганна столкнешься. Разве не могли они выбрать кого-нибудь еще? Какую-нибудь рок-звезду в окружении психованных фанатов? Или какого-нибудь шейха с пристрастием к алкоголю? Или какого-нибудь наркомана с яхтой? Кого угодно, только не этого словоблуда со своими объективными коррелятами, чаем «Эрл Грей» и банковским балансом «жопа», извините.

Два слова по поводу баланса банковского счета Ганна: боже мой.

Миссис Карп контролирует счет Ганна в банке «Нэт Уэст». В тот день, когда наш малыш купил лезвия, пришло письмо от миссис Карп. Тон его был неумолим и одновременно печален (последующее было только неумолимо), в нем она просила Ганна немедленно вернуть чековую книжку и кредитную карточку, урезанную наполовину. В письме с сожалением отмечалось, что кредит на счете Ганна приблизился к трем тысячам пятистам фунтам (что больше его кредитного лимита на две тысячи пятьсот фунтов), и, несмотря на многочисленные усилия с ее стороны заставить его прийти и обсудить сложившуюся ситуацию, он не изъявил желания сделать хоть что-нибудь, а продолжал тратить деньги, которых у него попросту не было. Это не оставляет ей никакой альтернативы и т. д.

Это не оставило и мне никакой альтернативы для небольшой жизненной практики. Вы придете в восторг, услышав следующее: я решил оставить тело Ганна на час или около того, быстро отправиться в дом миссис Карп в Чизуике, напугать эту долбаную тварь и заставить ее сотворить что-нибудь с балансом Ганна. Но если в каком-нибудь простом плане есть ошибка, то она непременно затронет суть, и в этом простом плане ошибка не стала исключением: в тот момент, когда я покинул плоть Ганна, появилась такая страшная боль, что я влетел назад в тело, не успев выйти из квартиры.

Можете догадаться, что Кое-кто предусмотрел это заранее. Я так привык к отсутствию ангельской боли, что решил: лучше уж прожить отпущенные мне дни в пустом теле Ганна, чем подвергаться мучениям огня и серы в бестелесности. Удачный ход, Бог: добровольное преображение Люцифера в нищего писаку в районе Клеркенуэлла; может быть, наконец-то у Старого Чудака зарождается ироничность. То, от чего мне никогда не бывает скучно (для вечных высших существ скука – настоящая проблема), – это мое собственное изумление тому, насколько я, по Его мнению, глуп. Не высокомерие ли с Его стороны думать, что короткое пребывание в глупом мокром рюкзаке, каким является тело Ганна...

Расслабьтесь. Придет август, и эта боль станет частью меня, как летная куртка – частью Бигглза⁵⁷. А потом я разберусь, что там и как.

– Мой Господин, я не узнал вас.

Нельхаил. Не много таких, кому можно доверять. Но Нельхаил один из них. Мой человек, занимающийся числами. Большинство чисел в мире несут определенный (Богом) смысл. Но иногда случаются осечки. Получить от них выгоду, – когда нам это на руку, – работа Нельхаила.

– Номер счета 44500217336. Подумай, что можно сделать. Не обязательно, конечно, получить миллионы. Пять штук баксов сойдут. Понятно?

– Мой Господин, Люцифер, я понимаю...

– Помнишь, Нельхаил, что я тебе говорил до моего прибытия сюда? – Совсем нелегко сохранить достоинство диктатора, когда сидишь на изъеденном молью диване, покуривая «Силк Кат» и грызя ногти, если для всего мира ты – желтоватый шимпанзе Деклан Ганн.

–...что это задание – тайна строжайшей секретности, мой Господин.

– Охрененно строжайшей, Нелькс, – сказал я, – все должно так и оставаться. Я выражаюсь ясно?

– Да, мой Господин.

– Кроме тебя никто не знает о моем деле здесь, на земле. Если я вернусь в ад и мне станет известно, что поползли слухи о...

– Господин, я вас уверяю...

– Если я узнаю, что ходят какие-то сплетни, это позволит мне, Нельхаил, заключить, что ты предал мое доверие, не так ли?

– Господин, я существую, чтобы исполнять ваши распоряжения.

– Да, правильно. Не забывай о Гаврииле.

Гавриил ослушался меня, наложив мораторий на инкубизм⁵⁸ еще в Древнем Египте. Шикарно ослушался, вы бы сказали. Он трахнул Клеопатру. (Гавриил был, естественно, заядлым соблазнителем, да и Клео всякий раз не могла свести вместе бедра в течение пяти минут – просто невероятно.) Этот случай должен был послужить уроком для других. Скверно. Мне известно, что кроткого Нельхаила из-за этого до сих пор мучают кошмары. А сам Гавриил оправился от них столетия назад. В пятнадцатом я компенсировал ему это время: продолжительные выходные с Лукрецией Борджия.

Здесь стоит объясниться. Ангельские шуры-муры – целая проблема, как и вообще все, что касается секса между ангелами и смертными женщинами. Впрочем, не все ангелы традиционной ориентации: Узиил – гей; равно как и Бузазеял, и Эзекеил, или Эзекеила, как мы его называем, таких всего около трех тысяч. Большинство из нас, когда до этого доходит дело, насладились бы плотским общением и с дамами, и с господами. Так же, как и вы. Правда, для этого требуются необходимые условия (школа-интернат, тюрьма, флот). Плюс гомосексуальные отношения имеют одно огромное достоинство: никаких детей.

«Тогда сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал», – гласит стих Бытия, 6:2. «Сынами Божьими» были ангелы. Мой удел (Он не приобрел ни подобного вкуса, ни подобной возможности); «дочерьми человеческими» были, естественно, смертные женщины. То, что вы пытаетесь обнаружить, – хотя никто, кажется, этого не замечал, – сумасшедшее совокупление между изменниками-ангелами и готовыми к этому земными девицами. Сплошные трудности: со смертными можно трахаться двумя способами. Первый – это инкубизм (соответствующее слово вы еще не придумали, а уж давно должны были бы), второй – обладание. В случае инкубизма ангел остается ангелом; в случае обладания ангел незаметно входит в тело хозяина и делает свою работу. Если инкубизм – это как кофе без кофеина, то обладание – сочное жаркое. Вы делаете это друг с другом подолгу, но за половину этого времени едва ли вам удается испытать то самое. Когда вмешиваемся мы.... уау. Только при мысли об этом у меня мурашки по коже. Но, как я уже сказал, обладание вовсе не грязная шутка. Инкубизм же, наоборот, стал тем, к чему падшие хорошенько приложили руку, и он до сих пор был очень популярен, несмотря на расход героина при этом. Кажется, девушкам это тоже всегда нравилось, хотя они все время находились в сомнамбулическом состоянии, сопровождаемом утром высокой температурой и чувством вины – «ты никогда не поверишь, но мне сегодня приснился такой сон, Ма…» – не говоря уже о риске быть сожженной на костре, проговорись они обо всем.

Но получение межсубстанционного удовольствия связано с двумя большими проблемами. Первая известна под названием «плотское слабоумие». Ангел, находящийся в таком состоянии, становился одержим своей земной подругой, в лучшем случае лишь игнорируя свои основные функции, а в худшем – оставляя свой пост и витая, как привидение, около возлюбленной, жаждая обратиться в человека. Как такое можно позволить? Одно дело трахнуть кого-нибудь, а другое – мечтать о том, чтобы поселиться в двухместной мазанке в Уре. Рано или поздно придется это запретить, даже не принимая во внимание вторую проблему – исполинов.

«В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божий стали входить к дочерям человеческим, и они стали рожать, и это сильные, издревле славные люди».

Ерунда. Никаких великанов на земле не было ни тогда, ни до, ни после, и то, что исполины, странные типы с духовноплотской начинкой, стали «могущественными людьми» – одно из самых нелепых искажений в Ветхом Завете. На оккультном конгрессе по разграничению законов между сферой Видимой и сферой Невидимой исполины показали себя угрюмыми, хныкающими, невротическими, бесполезными, уродливыми маленькими кретинами. Одна из немногих оставшихся для меня тайн – почему у этих ребят совершенно не оказалось никаких достоинств или эстетической притягательности? Будь они высоконравственны, я бы помог им выжить, чтобы потом их развратить. Окажись они безнравственны, я бы оставил их жить при условии, что они внесут свою лепту в мои начинания. Но они были настолько жалкими и скучными даже с точки зрения солипсизма, что, откровенно говоря, при одной мысли о них нельзя не смутиться. Просто поразительно: считаешь, что замешательство тебе не грозит, когда ты – воплощение зла и все такое. А потом, как результат твоей похоти, неожиданно появляются эти вонючие, ноющие, зацикленные на себе уроды, это просто сводит тебя с ума... Тьфу! Забудьте. Дело в том, что я от них избавился. Однажды я поработал на земле веником в стиле мистера Светоч, и причиненного мне оскорбления как не бывало...

Или, по крайней мере, мне так казалось. У меня нет убедительных доказательств, но я давно подозреваю, что некоторым из моих братьев – их не более чем горстка, – каким-то образом удалось вырвать своих несчастных отпрысков, спрятать их в расщелинах и тем самым уберечь от косы моей ярости. Время от времени я наталкиваюсь то на одного, то на другого; интересно, течет ли кровь исполинов до сих пор в человеческих венах? Каждый раз я понимаю, что с этим надо что-то делать, но я все время занят...

– Ну, Нельхаил, что там с другой твоей обязанностью?

– Обязанностью, мой Господин?

Я начал вращать глазами Ганна. (Я постепенно приноравливаюсь ко всем этим движениям. Французское пожимание плечами и при этом приоткрытый рот – сейчас мой любимый жест. Этот и еще вращение глазами с укоризной, который я только что продемонстрировал своему слуге.)

– Ты забыл? – сказал я вполголоса. – Другое твое задание, идиот. Другое твое поручение.

– Да, да, конечно. Простите меня. Я понимаю, понимаю, о чем вы...

– Ты уже нашел его?

– Увы, Господин, огромные размеры лимба приводят в замешательство. Только... только одних некрещеных младенцев насчитывается...

– Да, да, все это мне известно. Время, Нелькерс, определенно играет не в нашу пользу. Продолжай поиски. И сразу дай мне знать, как только ты его найдешь. Понял?

– Понял, сир.

– И еще. Внимательно следи за Астаротом. Я хочу знать имена и чины всех его приближенных. А теперь иди.

На следующее утро я проверил баланс на счете. Семьдесят девять тысяч шестьсот шестьдесят шесть фунтов. Хорошая работа. Я даже улыбнулся. Хорошенько отпраздновал это событие жарким на Лесер Лейн, затем заскочил на Оксфорд-стрит прибарахлиться, покутить и подрочить.

♦

Нижесказанное может вас шокировать, поэтому налейте-ка себе двойного виски и опустите свою задницу на мягкую подушку.

Готовы?

Ну, хорошо. Секс не был первородным грехом.

Правда состоит в том, что Адам и Ева уже занимались сексом несколько раз (как же иначе они смогли бы размножаться, мой дорогой Баттхед⁵⁹); в нем было мало забавного. Конечно же, он не приносил неудовольствия, но это вовсе не было сексом в вашем понимании. Просто выражением того, что было изначально заложено устройством организма, вот и все. Как, например, скрещенные на груди руки или икота. Инструмент первого мужчины работал, то есть Адам чувствовал, когда он увеличивался время от времени, сам по себе. Но Адам не испытывал никаких чувств по этому поводу. Ева, со своей стороны, тоже ничего не чувствовала. Но и не возражала. Они занимались этим только потому, что были так устроены. Никаких эмоций – таков секс в раю. Теперь времена изменились, n'est-ce pas⁶⁰? Теперь это просто страсть. Теперь это просто зрелище. Так ведь? Нет, вы действительно слишком добры, соглашаясь со мной.

– Ты ведь знаешь, что хочешь этого, грязная сучка.

Нас обоих удивило то, что это было не случайной последовательностью шипящих и свистящих звуков (я решил, что змеиная кожа мне очень идет; скольжение – мое плотское métier⁶¹), а вполне внятной и отчетливой фразой. От удивления некоторое время мы пребывали в тишине. Ева лежала на траве и смотрела на светящийся фрукт, а я забрался на верхушку ствола и положил свою шею и голову так, что они оказались в окружении золотистых шаров.

– Сука – это самка собаки, – сказала вполне разумно Ева. – А грязная из-за того, что еще не выкупалась в реке.

Приведенный в смятение тем, что потерял хорошую возможность дать ход своей уловке, я сказал:

– Ты помнишь время до Адама?

Ева принадлежала к тем людям, которые не говорят «что?», когда они тебя и так хорошо слышат. Она лежала во мраке от теней листьев, медленно хлопала глазами и думала об этом, опустив одну руку в траву, а другую себе на живот.

– Иногда мне кажется, помню, – сказала она, искоса глядя на меня, – а иногда нет.