Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Сам человек провел во тьме уж много лет.

Я повелел: «Явитесь, деньги!» – Пронзил тьму свет.⁷⁵

Ключ к злу? Свобода. Ключ к свободе? Деньги. Для вас свобода делать то, что нравится, – это осознание того, какими отвратительными делает вас то, что вам нравится. Впрочем, это осознание вовсе не вынуждает вас прекратить делать то, что вам нравится, ибо вам нравится делать то, что нравится, больше, чем само ваше расположение к тому, что вы делаете...

Когда я выбрал в баре большой бокал «Тома Коллинза» (напиток, позволяющий поразмыслить о том, сколь многое может затем последовать, – ну, изнасилование и убийство отменяются, но, ради всего святого, будь я проклят, если я не пущу в ход недавно приобретенное орудие любви), несколько неуместным мне показалось, как недалеко от меня шикарный, но усталый женский голос произнес:

– Вы не похожи на человека, который работает.

Я обернулся. И сразу ее узнал. Харриет Марш. Вы бы подумали, леди Харриет Марш, но что стало с ее голосом и внешностью Сюзанны Йорк⁷⁶? Ей уже шестьдесят, покрытое веснушками тело со сложным механизмом под вечерним платьем на бретелях. Зеленые глаза, полные величественной скуки. Заколотые волосы, выкрашенные в непонятный цвет, – не то розовый, не то платиновый, свисающие тонкие локоны. Странное темно-каштановое пятно. Прочные зубы, сделанные в Лос-Анджелесе. Вы бы подумали, леди Харриет – и ошиблись. Харриет вырвали из-под влияния цепкой власти возможного сорок лет назад, сначала уложили в постель, а затем обручили с Леонардом Нефтью Уалленом из Техаса (без благородного происхождения, но, очевидно, с большой семьей нефтяных скважин), который, благодаря надолго запомнившемуся опыту общения со своей молоденькой няней из Дорсета, испытывал уродовавшую его слабость к английским девушкам, которые заставляли его выполнять в постели свои требования, показывая тем самым, кто здесь главный или главная. «Нужно просто, – бормотал я в то время Харриет, – заставить его делать это». Ему же я говорил, что отдать ей всего себя – значит дойти до высочайшей степени самопознания. Он верил мне, глядя на отражение своего пористого лица с усами в утреннем зеркале с удивлением и зловещим восхищением. Один за одним члены ее семьи отказывали ей в наследстве. Харриет не собиралась возвращаться: пьющая парочка в Хакни – хитрый папаша и бедно одетая мать, – радио, дешевые сигареты... Ей предстоял долгий жизненный путь с Леонардом, но в 1972-м он устроил ей сюрприз, скончавшись от сердечного приступа (четыре бокала виски «Джек Дэниелс», острые креветки, три опрометчивые сигареты «Монте Кристо» и последний рывок по забетонированной площадке перед ангаром, чтобы не помешать взлету частного самолета) и оставив ее почти единственной наследницей. После этого я ее выпустил из виду. Впрочем, едва ли я бы ей понадобился. Она сама хорошо знала дело. А сейчас – о, да, откровенно говоря, я талантлив, – она владеет тридцатью процентами компании «Нексус».

– Вы не похожи на человека, который чем-то зарабатывает себе на жизнь.

Да. Фраза, достаточно точно характеризующая богатых и красивых. В подтексте: будете тягаться со мной в прямоте?

– Нет, я работаю.

– Правда? И чем вы занимаетесь?

– Я дьявол.

– Замечательно.

– А сейчас, как видите, в облике смертного.

– Да, я вижу.

– А вы Харриет Марш, вдова Леонарда Уаллена.

– А вы не ясновидящий. Мое имя всегда идет впереди меня.

– Но не остальная информация.

– Что именно?

– То, что на вас сейчас боди от Элен из Парижа. То, что вас одновременно занимает несколько вещей: то, что англичане обожают потери и неудачи; то, что сейчас вы не испытываете того удовольствия, которое овладевает вами, когда в первые предрассветные часы вас везут на автомобиле по столичному городу; то, что мой член, должно быть, маленький и что уже прошло много времени с тех пор, когда вы знали, чего хотели; то, что для этих отвратительных богатых должно быть какое-нибудь еще место или измерение, когда они до конца высосут сочную мякоть этого мира; то, что нет ничего лучше, чем продолжительное лечение в прохладной больнице с выбеленными стенами, где ничего от тебя не требуют; то, что вам нужно хорошенько надраться, если бы вы собрались со мной трахнуться.

– Признаю свою ошибку, – сказала она после глотка шампанского. – Как очаровательно.

– Так же, как и все здесь.

Поднятые брови. Наша Харриет устала, устала от жизни, устала от того, что все сделала, но ей хотелось оказаться соблазненной – из любопытства.

– Здесь?

– Я падший ангел. Тот самый падший ангел.

Еще одна усталая улыбка. Еще один глоток. Это было всего лишь кое-что, но и хотя бы что-то.

– Скажи мне, о чем я думаю сейчас, – сказала она.

Я чертовски невозмутимо улыбнулся.

– Вы думаете о том, как мало вы получили, выложив шесть миллионов за дом в Саут Кенсингтоне, и о том, что в любом случае через год вы его продадите, ибо лондонские дома наполнены грустью. Вы хотите знать, трахну ли я вас, потому что я люблю женщин старше себя из-за печального эдипова комплекса, пожалуй единственного Его наследства, или из-за того, что я из тех молодых людей, которые считают деградацию средством проникновения в божественное знание.

– Вы действительно мастер своего дела.

– Непревзойденный.

– Вы наверняка можете многое рассказать. – В предвкушении будущего ее голос звучал устало.

– После.

– После чего?

– Вы сами знаете.

«О, мой ангел, мой злой ангел, – она пустила в ход, наверное, все, что могла, – о, мой хозяин, трахай меня, трахай меня, свою сучку, мммдааа, воткни свой гребаный грязный член в мою гребаную грязную задницу, и до гребаного конца, до конца, ммм-гмн? Ннгмн. Я ведь твоя грязная минетчица. Трахай свою Деву Марию...»

В тот момент я, кажется, потерял голову. Странно, этот монолог (вашего покорного слугу слишком занимало чудо, происходившее с его вернувшимся в рабочее состояние беспокойным членом, поэтому он не мог отвлечься, чтобы ответить), произнесенный с монотонностью машины, был похож на бормотание священника, читающего Символ Веры. Он стал одним из инструментов Харриет для погружения в секс; он увлекает ее к глубинам сознания, уводит далеко от поверхности ее жизни. Мантрический порнолог засасывает ее все глубже и глубже, до уровня ее «я», где не задаются вопросы, где испаряется ее прошлое, где ее самость безболезненно кровоточит в пустоту.

Хотя я держался shtum⁷⁷, нельзя было отрицать, что столь дерзкие речи не произвели нужного эффекта на орудие Ганна. Несмотря на бесстрастность губ Харриет, они поразительным образом трансформировались. (И, прокручивая в памяти то, что Пенелопа не могла, просто не могла произносить такие похабные слова – она могла только расхваливать, – в то время как диспепсии Виолетты долго ждать не приходилось, даже несколько телодвижений Ганна вызывали у нее головокружение, тогда она брала плетку «госпожи», и Ганн кончал в стойке гончей.) У него возникло чувство, будто он заново учится читать. Действительно, у Ганна навыки чтения формировались почти исключительно из-за желания найти информацию о сексе, содержавшуюся в книгах. Даже, будучи взрослым, он ощущал возбуждение в яйцах, когда слышал «трахит», «трахея», «влага», «членство», «членение», просто потому, что они соседствовали в словаре со словами «трахать», «влагалище» и «член». Весьма нелепо для взрослого человека вести себя подобным образом, уверен, что вы со мной согласитесь.

Когда все было кончено, Харриет выглядела очень грустной. Ей было чертовски грустно из-за того, что все кончилось. Ей было чертовски грустно из-за того, что время опять пошло вперед со всеми своими тиками и таками, со всеми своими мучительными напоминаниями о том, кем она была, где она была, что она делала и куда, в конце концов, она отправится.

– Ты боишься попасть в ад, – сказал я, выпрямляя грудь Ганна (я чуть было не напечатал «член», но мне не хотелось бы оскорбить ваши чувства) перед зеркалом и закуривая сигарету. – Не беспокойся. Там, внизу, я произвел много изменений. Весь тот огонь, и сера, и все те муки – это уже часть истории. Нет смысла. Плюс счета на оплату горючего... Шучу. Но если серьезно, могли бы вы назвать мне хоть одну причину, по которой мне стоило бы тратить время на то, чтобы заставлять своих гостей страдать? Все то... все то, что касается страданий душ, так глупо.

– Пожалуйста, прекрати.

– Я исхожу из того, что mi casa su casa⁷⁸. Пока вы не у Старика наверху, моя работа выполнена. Мне непонятно, почему мы должны вести себя как варвары. Мне непонятно, почему мы должны лишать себя комфорта.

– Хорошо придумано, дорогой, но все же нужно знать, когда остановиться.

– А вот это никому недоступно. Что, по вашему мнению, раздражает Его больше всего? Души, которые страдают в аду и сожалеют о своих грехах? Или души, которые весело проводят время и, слава яйцам, думают: меня никогда не волновала такая чушь, как традиционная мораль. Логику вы, конечно же, уловили?

– Логика не утешает, – сказала Харриет, снимая трубку телефона и нажимая кнопку «Обслуживание». – Номер четыреста девятнадцать. «Боллингер». Три бутылки. Нет. Мне наплевать.

Щелчок. Благосостояние дает право выражаться экономно. Не нужно говорить «пожалуйста» или «спасибо». Если бы родители не ругали детей за то, что они забыли сказать «пожалуйста» или «спасибо», я бы никогда не допустил, чтобы капитализм исчез с лица земли.

– Харриет, я чувствую себя на миллион долларов. Почему бы мне не затравить байку?

Она перевернулась на живот и свесила руку с кровати. Волосы ее напоминали шалаш на голове сумасшедшей старухи. Удивительно: глядя на морщинистый локоть и запястье, испещренное капиллярами, я снова почувствовал, как кровь начала приливать к яйцам Ганна. Кто бы мог подумать? Вот все ее прелести предо мной как на прилавке, а я даже не подаю вида. Тогда Харриет, которая – а-а, до нее доходит – ему в матери годится...

– Все это бессмысленно, – говорит она. – Все это я уже слышала. Мир избавился от баек уже несколько столетий назад.

– Не могу с тобой согласиться, Харриет, – сказал я, прикуривая еще одну сигарету «Силк Кат» о предыдущую, только что выкуренную до фильтра. – Нет, определенно не могу более с тобой соглашаться. А эта история, позволь мне заметить, эта история – древнейшая из всех...

♦

История моего – гм – падения.

Уууу... мама дорогая, что это было за падение. Осмелюсь сказать, что ранее не было ничего подобного этому падению. Семиаза, Саммаил, Азазиил, Ариил, Рамиил... Они летели с края Небес, ярко освещенные заревом восстания. Мульсибер, Фаммуз, Апполлония, Карнивеан, Турил... Одного за другим я утянул за собой в никуда привязанную к моей харизме треть рая. Где-то на пути вниз я осознал то, что произошло. Словно... да... словно гром среди ясного неба. Знаете, что я подумал? Я подумал: «О, черт. Черт. Чертов... ад. Самое время подумать об этом. Ведь я даже превзошел себя...»

Ясно, что главный конфликт состоял в моей размолвке с Младшим. Богом-Сыном, если уж называть его титул как следует. Иисусик. Первенец. Сынуля.

С чего начать? С козлиной бородки, заслуживающей сожаления? С отсутствия чувства юмора? С эдипова комплекса? С потери аппетита? Он изгнал семь моих лучших друзей из Марии Магдалины и получил при этом огромное удовольствие. Я вовсе не виню его за это. Да, Магдалина была той еще шлюхой, даже после раскаяния, хотя выглядела так, будто действительно страдала от того, что из нее выходит нечистая сила... Кстати, у меня это есть на DVD. Нужно туда добавить пару-тройку кадров.

Меня всегда занимал Сын. Когда Бог-Пустота создал нас, чтобы мы отделили Бога от Пустоты, Он раскрыл свою тройственную природу, три в одном изменили всю онтологию до существования мира. Мне кажется, что Его самого удивило не только то, что Он – Высшая Субстанция, но и то, что у него есть сын и духовный пиарщик, и так было на протяжении всего периода до возникновения Времени, а Он даже не подозревал об том. И лучшие годы до возникновения Времени прошли мимо Него, как то: молочные зубы, купания по вечерам, сказки на ночь, так как Младший-то уже вырос и пребывал где-то между выдроченным концом юношества и первым приступом меланхолии после тридцати.

Сын – та часть Его, которая была наиболее закрыта от чужих глаз. Он будто знал, что эта сторона Его существования могла вызвать сумятицу среди рядовых и сержантов, Он будто знал (и Он действительно знал), что свобода заключалась в том, чтобы получить больше Его любви, чем полагалось, чтобы получать столько же любви, сколько, например, мог получить и еще Кое-кто. Иногда мимоходом мы замечали Иисуса, к которому были обращены Его мимолетные взгляды, полные печали и сострадания. Становилось неловко.

Мы страдали от намеков. Слухов о Сотворении мира. Сильно отличавшимся оттого, который знали мы: о форме существования, настолько не похожей па нашу, что многие из нас собирались с силами, готовясь встретить его, но никто не знал того, что должно было произойти.

Рафаил проболтался. Некоторым серафимам позволялось осознавать все быстрее, чем другим. Рафаил – настоящий осел; мне всегда было легко понять, что у него на уме.

– Это произойдет?

– Да.

– Какова же в этом моя роль?

– Ну, Гавриил...

– Какова же в этом моя роль?

– Ну, Михаил...

– Какова же в этом моя роль, Рафаил? – настойчиво переспросил я, хотя больше подошли бы другие слова.

– Мы будем вестниками, – сказал Уриил.

– Вестниками?

– Для Новых.

– Каких Новых?

– Новорожденных. Смертных.

Материя. Очевидно, материя была основным понятием. Попытки представить ее ставили нас в тупик. Мы не могли ее себе представить. И к чему все эти глупые разговоры о Смертных?

Оцените мою литоту: я их не люблю.

Тем временем Младшенький постоянно одаривал меня одним и тем же взглядом, когда наши взгляды встречались. Меня задевала вовсе не Его неприязнь, а Его снисходительность. Тысячи раз меня так и подмывало спросить: «Какого хрена?» Но что-то всегда останавливало. Положение, которое Он занимал, положение зеницы в оке отца. И раз уж зашла речь о «любимце Бога», позвольте мне раз и навсегда расставить все точки над i. Я таковым никогда не был. Правда заключается в том... правда заключается в том... заключается в том, что Он никогда не пытался услышать меня. В течение долгих лет, почти сразу после рождения, я старался привнести в свое исполнение «Славься!» нечто особенное, нечто уникальное, это было некого рода мое послание Ему, некий сигнал о том, что я был... что я только хотел... что я понял то, как Он... что...

Неважно. Важно то, что Его любимчиком всегда был этот засранец Михаил (простите за грубость). Михаил.

Некоторые тайны обладают собственным притяжением и собственным излучением. Так было и с Сотворением мира. Не было никаких доказательств, но постепенно один за другим мы начали понимать, что оно началось там, где-то, где-то в другом месте. Где-то еще! Мы были несколько напуганы. Возможно ли было вообще думать об этом «где-то», существующем нигде? (Щекотливый вопрос. В мире ангелов нет понятия места. Говорить о «мире» ангелов фактически бессмысленно.) Поэтому мы не находились «где-то»; мы не находились нигде. А Древнее Время все еще медленно текло...

– Я думаю, это уже началось, – сказал я Азазелю.

– Что началось?

– Сотворение мира.

– Что это?

– То, что отличается от этого мира. То, что имеет отношение к Сыну. К Сыну и Смертным.

– А что это за Смертные?

– Они не похожи на нас.

– Не похожи?

– Нет.

Какое-то время мы просидели в тишине. Затем Азазель посмотрел на меня.

– Звучит не очень хорошо, не так ли?

Предполагается, что мы должны будем сообщать им Его Волю.

А Уриил настаивал:

– Почему?

– Они Его дети.

– Мы Его дети.

– Они отличаются от нас. В них есть что-то особенное.

– Что же?

– Он внутри них.

– Чушь.

– Это правда, в них есть частица Его.

– Ты имеешь в виду, они лучше нас?

– Я не знаю.

– Послушай, я – это только я. Или кто-то считает, что это несколько... слишком?

Для нас наступили мрачные времена, когда Его Светлость отвернулся от нас и сконцентрировал все Свое внимание на создании Вселенной. Центральное отопление вышло из строя. Стойкие приверженцы продолжали петь «Славься!», но мое сердце (и я не был одинок) уже не лежало к подобным песнопениям. Святой Дух витал среди нас, проверяя боевой дух, но добрая треть (недобрая треть), можно сказать, не могла собраться, чтобы отдать ему салют. Тем временем Сынок начал меня – вы ведь помните? – попросту доставать. Он придумал новый прикол. Сначала он показался мне очередной Его причудой. Позже – уже грубостью. А в конце концов я стал считать это открытым оскорблением. (Merde alors!⁷⁹ Рождение всего этого, постоянный поиск чего-то, чем можно было бы себя занять. Не забудьте о попытках, которые предшествовали созданию Материи и Формы. Не забудьте и то, что последние были объединены в единое целое как результат совершенно неточных метафор.) А прикол заключался в следующем: Он выбирал момент, когда я был поглощен размышлениями или разговором и не мог его игнорировать. (Подавленное состояние в Его присутствии было обычным явлением. И хотя не сразу – совсем было бы дико, – но за этим следовали сыпь и носовое кровотечение. Для меня это стало неприятной привычкой.) Он приближался, словно девушка, использующая свою девственность как средство обольщения, и раскрывал свою мантию, выставляя на обозрение моим глазам ужасную грудную клетку, внутри которой находится увенчанное короной сочащееся сердце. Капли крови, словно драгоценные камни, обрамляли этот наводящий ужас орган. Картину дополняли раны в форме ромбов бубновой масти на руках и ногах и отвратительная глубокая рана чуть выше почек. Я недоумевал: с какой стати я должен был присутствовать на этом грязном спектакле и чего от меня ожидали. Все это, должен признаться, вызывало у меня неприятное чувство. Даже тогда мне начинало казаться, что в этом есть какой-то печальный намек на то... что все это что-то означало...

До некоторой степени Бог сам все на себя навлек. (Конечно же, Он сам все навлек на себя, Люц, придурок ты эдакий.) Если бы Он не демонстрировал полное отсутствие ко мне интереса, все могло обернуться совсем по-другому; но был я, и были мы, мудрецы и мыслители, которые вполне справлялись и без Него. Это был все равно что... как бы это сказать? Это был все равно что праздник. И длился он до тех пор, пока я не истратил все время (не забывайте, речь идет о Древнем Времени), отпущенное мне на то, чтобы летать на Небесах и говорить Ему, какой Он классный парень, ибо разрешает мне летать здесь, и Небесах, и говорить Ему, какой Он классный парень. Не знаю почему, но вдруг все это показалось мне... каким-то... бессмысленным.

Когда подобная мысль пришла мне в голову (тогда появились целые стаи райских птиц, а теперь возникают смелые джазовые эксперименты), даже Святой Дух оставил меня в покое, и я впервые испытал состояние восхитительного и несокрушимого уединения. Оно мутило и возбуждало. Оно было яростно и наивно. Оно было дерзко и легкомысленно. Оно было блистательно и – так как я предположил, что это и есть то самое состояние, в котором Он пребывает, – нечестиво. Это был действительно сильный порыв. Кристаллизация самости, момент осознания того, что я – это, несомненно, я, существующий независимо от кого-то или чего-то, обладающий временем и желающий потратить его подальше от дома, промотать его, расточить на свои собственные поступки и желания, отстраниться от Бога (теологи, пожалуйста, заметьте отстраниться, а не возвыситься над Ним), просыпаться утром и осознавать: «Господи боже мой, это ведь я. Чем бы сегодня заняться? Продолжить свой стремительный порыв?» И так все время. В моей длинной, грубой, непристойной истории, состоящей из мгновений, это мгновение решило все. Вы просто не можете себе этого представить. Это вовсе не критика в ваш адрес. Я знаю, вы точно не можете себе этого представить, поскольку для вас отстраненность от Бога – нечто само собой разумеющееся.

Мой ропот распространялся в толпе как аплодисменты с того момента, как я подпрыгнул и стал пританцовывать среди них, шепча им о том времени, которое они потратили впустую по своей собственной воле.

Вы не можете винить меня. То есть без преувеличения: вы неспособны винить меня. Вы люди. А быть человеком—значит предпочесть свободу заключению, автономность зависимости, освобождение рабству. Вы не можете винить меня, потому что вы знаете (ну же, вы ведь всегда знали), сколь непривлекательна мысль о том, чтобы потратить вечность на распевание дифирамбов Богу. Займись вы этим, и через час вы бы оказались в недвижимом состоянии. Рай – это такая хитрая штуковина, проникнуть в которую можно, лишь оставив свое «я» за его пределами. Вы не можете винить меня, потому что – хоть раз будьте честны перед собой – вы тоже покинули его.

Впрочем, я был готов к Его гневу, когда он обрушился на меня. Позвольте мне дать вам совет: никогда, никогда не думайте, что готовы к гневу Божию. Все произошло так быстро. Согласно Древнему Времени, все событие вообще не заняло хоть сколько-нибудь времени. Действительно, оно совсем не заняло времени. Вдруг Он явился перед нами. Нами. Мы ничего не замечали до тех пор, пока не стали тусоваться группой. Я знал, игра началась. Он сам не сказал ничего. Он прислал Михаила.

– Слишком поздно, чтобы передумать, – сказал я.

– Слишком поздно, чтобы передумать, – согласился Михаил. – Твоя гордость определила твой выбор, Люцифер.

Потом мы видели их доведенные до белого каления шеренги, сосредоточенные за Его спиной. Превосходящие нас в количестве два к одному. Это и невооруженным глазом было видно. Я ощущал Его едва сдерживаемый гнев, способный разрушить все вокруг на многие километры. Будь сильным, Люц, говорил я сам себе. Будь сильным, будь сильным, будь сильным. Вы знаете, каково это: в животе у вас тошнотворное блаженство из-за того, что вы Сделали Это, а теперь вы знаете, что вы Добьетесь Этого. Счастливая неизбежность поединка. Вы обречены на это, запутавшись в клубках перекати-поля, поступив совершенно опрометчиво. Ужас и восторг. Мы делаем это, думал я, мы действительно делаем это!

Я повернулся и, стоя на краю порога, взглянул назад, как спортсмен перед прыжком в воду, готовый отступить или начать выписывать кренделя в воздухе. Через мгновение задрожал и закружился эфир, засверкали шеренги, время затаило свое гигантское дыхание. Я ничего не репетировал, но, знаете, кое-какие слова я придумал заранее.

– Итак, – начал я.

Затем Небеса вышли из-под контроля, и до того, как мы узнали об этом, мы уже начали сражаться за свою жизнь.

♦

(Скажите, что вам во мне не нравится, только не говорите, что я не могу импровизировать. Вы ведь никогда по-настоящему не размышляли о связи между мной и известной пословицей: «Лень – мать всех пороков». Причем это касается даже Его самого. Мне совершенно не стыдно признаться в том, что, прежде чем я встретил в баре Харриет, у меня на повестке дня было лишь чрезмерное расходование смертных ресурсов Ганна: оказалось, что я испытываю поразительную слабость к яичнице-болтунье с копченой лососиной, к свежему укропу и крупно помолотому черному перцу; количество выкуриваемых за день сигарет «Силк Кат» я довел до восьмидесяти, но я абсолютно уверен, что это уже потолок; персонал бара, надо сказать, знает меня... и добавил «Люцифера Бунтующего» – водка, текила, апельсиновый сок, томатный сок, «Табаско», «Тио Пепе», «Гран Марнье», корица и чили – к фирменному списку коктейлей. Меня крепко шибало, я словно вертелся на пылающей спине, а все внутри просило прекратить такие забавы. Кокаин (две дорожки которого составляют десятый, неофициальный, ингредиент в «Люцифере Бунтующем») быстро нашел оба пути в моем изголодавшемся рубильнике, и я вкалывал в поте лица (наяривал, дрочил, трахал, чавкал, чмокал) с доброй половиной самых талантливых девушек из «ХХХ-клюзивного эскорта» – «девушки, обладающие индивидуальностью, для джентльмена, требующего качественного обслуживания». Требуется ли мне качество? Позвольте заметить, качество, предлагаемое «ХХХ-клюзивным эскортом», превосходно. И я чувствую... Знаете, я чувствую себя превосходно. Длительный (как у Виолетты) прием ванны с пеной, зажаренный в духовке перепел, соски в кокаине, необычная вагина с запахом ванили, сменяющие друг друга состояния, репутация ясновидящего (у меня теперь есть целая компания почитателей), похоть, возбужденная старением и изможденностью Харриет (странно, но она никогда не подводила), – это, конечно, немного по сравнению с руандийскими разборками или балканской шумихой, но это уже кое-что и это что-то. Что же еще можно делать со своим телом, своей жизнью на земле? Я мечтал об этом на протяжении миллиардов лет. И вот – о, славная, щедрая прозорливость – Харриет, кинокомпания «Нексус-филмз» и Трент Бинток.

Короткометражный фильм Трента «Включая все» выиграл в этом году главный приз на фестивале в Сандансе. И в Каннах. И в Лос-Анджелесе. И в Берлине. Везде, где это имело какое-нибудь значение, и везде, где это не имело никакого значения. Трент, двадцатипятилетний житель Нью-Йорка, точеные, выписанные тонкой кистью черты лица которого делали его похожим на пародию на самого себя, в настоящее время связан контрактом с Харриет Марш, представляющей кинокомпанию «Нексус-филмз». Он похож на гибрид индейца из племени апачей и звезды калифорнийского серфинга. Его ногти и зубы пугают своей белизной, вгоняющей в краску даже снега Аспена⁸⁰. Трент, – чья моложавость с более чем скромной популярностью воздвигла его на высоты тщеславия, по сравнению с которым даже Ганн кажется робким, – являет собой как раз недостающую составляющую успеха. Харриет собирается раскрутить его. Раскручивание молодых людей – одно из развлечений Харриет; она считает себя подобием водяного знака, который предстанет перед миром только в том случае, если молодого человека поместить в яркое освещение... Единственное, чего недостает на этой картинке, – самого изображения. После выхода фильма Трент станет одним из самых известных режиссеров Голливуда, а громадная сумма, сопоставимая только с размерами планеты, окажется в сейфах компании «Нексус». Кинофильм, лента, картина, полнометражка. Сценарий. Тот, который я посткоитально наплел Харриет после трех бутылок «Болли» и восьми дорожек Его Преподобия Карла Кокаина.

Да, я знаю, что это все несерьезно. Но однажды Харриет отнеслась ко мне вполне серьезно, и я не мог не увлечься этой идеей. Лос-Анджелес. Токио. Париж. Бомбей. Двадцать пять слов или и того меньше? Меньше. «Сотворение мира, – сказала она. – Люцифер. Грехопадение. Райский сад – Джулия – сражение с Христом на Земле. Охрененные спецэффекты. Полемика». В конце речь ее пестрила полным отсутствием логики. «Самый дорогой когда-либо снятый фильм». Они обожают это. Разве вы можете меня в чем-нибудь обвинять? Понятно, что премьера пройдет еще до конца света, понятно, что фильм представит меня в новом свете, – представьте себе, какая реклама. Еще пока мало кому известный сценарист, в тело которого на самом деле вселился Люцифер, случайно проболтается о том, что пишет сценарий. Уберем парочку неугодных критиков, чтобы придать истории нужный импульс. Может быть, избавимся одним выстрелом от Джулии и заключим контракт с Пенелопой Круз. «...Члены съемочной группы начинают верить в то, что писатель Деклан Ганн подписал фаустовский договор...» Люцифер будет идолом поп-культуры на протяжении последних дней существования самой поп-культуры. И на протяжении последних дней существования всего остального, раз уж об этом зашла речь. Мадонна сдает позиции. Католики, фундаменталисты, баптисты, марионеточные Свидетели Иеговы, Христос и многие другие. Представители разноцветной палитры христианства устроят пикеты у кинотеатров по всему миру. А дети? Детям это уж точно понравится.

По правде говоря, я взглянул этим утром в зеркало и подумал: Ты ведь знаешь, кто ты есть на самом деле. Ты – наглец. Твоя проблема, Люцифер, твоя неразрешимая, вопиющая проблема в том, что для тебя всегда был уготован второй план. Не удовлетворенный тем, что душа Деклана Ганна сама себя освободила, совершив смертный грех, ты хочешь вернуть ее обратно в игру, но игру с другими правилами, такую, которая вернет ему аппетит к жизни, чтобы навсегда увести ее от Старика. «Она уже была моей», – хочешь ты сказать ему, сделав глоток «Реми» и равнодушно пуская кольца дыма. Или: «Она уже была моей, но я ее отпустил. Я хочу, чтобы ты, Старый Маразматик, увидел, как пойманный на пороге моей двери твой парнишка, получив назад отданную им напрокат жизнь, прямиком отправится ко мне в объятия». Чересчур самоуверенно? Это мега-уверенность, Дорогуша.

И вот вы где нашли ее, эту душу. В театре неподалеку. Что меня убивает в этом старомодном занятии, так это необходимость удаляться в лачугу Ганна для того, чтобы писать. Не смейтесь. Я не могу выдавить из себя ни слова, когда нахожусь в гостинице. Но я не жалуюсь: бедность, в которой прозябал Ганн, представляет собой приятно возбуждающий контрапункт с моей роскошной жизнью, хотя в гостинице «Ритц» я веду ее от его имени. Контрапункт в малых дозах, позвольте подчеркнуть, в очень, очень милых дозах.

Жизнь среди толстосумов гостиницы мне подходит. Я – знаменитость: ясновидящий, прикидывающийся дьяволом. Знаменитость такого уровня, о котором Деклан мог только мечтать (что он, собственно, и делал). Здесь давно все привыкли к знаменитостям. Персоналу запрещено под страхом увольнения поднимать шум. Я имею в виду прежде всего то, что они, конечно же, вежливы – разумеется, они узнают вас, – но чепуха типа «Ой, мистер Круз, я обожаю тот фильм, где вы с тем придурком» исключена.

Самое время рассказать о фильме. Вокруг начинают шумно перешептываться, как только мы – я, Трент и Харриет – устраиваемся в баре. «Люцифер Бунтующий» – самый ходовой коктейль в заведении. Каждое утро я просыпаюсь с усмешкой на устах и приливом бодрости в члене. Солнечный свет появляется в окне и обволакивает меня. Завтрак с шампанским, на этом настаивает Харриет, – гарантия того, что день пройдет просто супер. Кажется, что кости Ганна вот-вот выпрямятся. Я пою в душе, («Давай, а-а, давай, – словно секс-машина, – давай»), выкуриваю сразу три сигареты. Вот как нужно жить. Вот, разрешите повториться, как нужно жить.

(Знаете, это правда. Работа с недавних пор решительно действует мне на нервы. В последнее время. Предсказуемость. Рутина. Отсутствие даже тени настоящего вызова. Мои не так давно приобретенные, удивительно симметричные органы – замечательный материал для аналогий: я то и дело ощущал тяжесть, вялость, жар, отек в суставах, свинец в голове, брожение в животе; и моя духовная сущность чувствовала себя неважно, состояние, в общем, совсем не ангельское. То, что мне было нужно, – это побег. Изменения, как говорят, так же полезны, как и отдых.)