Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Я никоим образом не сторонник предвидения и планирования, но поддерживаю оппортунизм. (Я утверждал, что всеведущ? Строго говоря, не совсем так, но оппортунист я непревзойденный.) Не зная, что конкретно испытает Ева, впервые откусив и проглотив сочную мякоть, я представлял это в общем. В общем она испытает более легкий вариант термоядерного веселья, чем я, впервые осознав себя достаточно свободным для того, чтобы стоять в стороне от Бога. В общем, она получит доказательство тому, что она – женщина, принадлежащая самой себе. В общем, она узнает, – не ранее, чем я решу, – в чем состоит невероятно восхитительное удовольствие непослушания.

Это обольщение было долгим и убедительным. Я превзошел самого себя. Она не смогла сопротивляться моей способности говорить. В этом-то все и дело. Разумный голос, спрашивающий ее мнение, которое ни Бога, ни Адама совершенно не интересовало. Она пыталась несколько раз применить по назначению голову – и тем самым язык – по поводу... Я подсказал ей: «...внутренней привлекательности поступков, запрещенных случайно»? Да, согласилась она, раскрыв очаровательным образом глаза и облегченно вздохнув, словно фанатка Мервина Пика⁶², которая случайно наткнулась на другую при обстоятельствах, совершенно не располагающих к дружескому общению. Да, это точно так... Слова раскрывались между нами как цветы, каждый из которых издавал благоухание сомнения. Трудолюбивый, не склонный к самосозерцанию характер Адама, скрытое неодобрение Богом ее тела – да, она видела, как у Него искривились губы, – ее жажда беседовать с кем-нибудь и вести не просто старые надоевшие разговоры, а беседы, наполненные воображением, и... – она снова сделала усилие – чувством неопределенности, чувством юмора, – подсказал я, – беседы, которые выходили бы далеко за рамки названий вещей и хвалы Господу, беседы, которые позволили бы расти ей как личности, которые приоткрывали бы, которые... Я опять помог ей: исследовали бы неизведанное... «Кажется, что все слова принадлежат только Богу, – как-то мечтательно сказала она, пока вертела у подбородка какой-то плод цветения. – А может быть, они принадлежат и мне?»

(Скажи мне, что я не был рожден для этого. Прежде это было для меня вопросом второстепенной важности, но теперь он волнует меня снова и снова: «Неужели я был рожден для этого?» И это все? Неужели отступничество было лишь частью... только... Да забудь об этом.)

Это «может быть» завладело ею на некоторое время. Я помню момент (когда я вложил фрукт ей в руку), когда мы оба поняли, что она сдастся, но в то же время ей хотелось как можно дольше продлить состояние сопротивления. Мы одновременно разыгрывали прелюдию и в то же время играли в «труднодоступность». «Теперь змий стал самым хитрым среди зверей на лугу», – говорится в Библии короля Якова⁶³. Еще бы он не стал им со мной-то внутри. Я использовал все, что было в моем распоряжении. Подобрать подходящую фразу и обронить ее как бы невзначай в нужное время и в нужном месте – вот смысл обольщения, не нужно докучать кому-либо повторением одного и того же.

– Ты говоришь совершенно...

– Ясным языком?

– Ясным языком. Ты говоришь совершенно ясным языком, змий.

– Ты так добра, моя Госпожа. Но если фрукт с этого дерева даровал утонченность языку змия, простой рептилии, то представь себе, какая мудрость будет дарована твоим прекрасным губам, едва они коснутся его. (Я знаю, это прикосновение губ ужасно отвратительно, но она уже попробовала и некоторые другие с более тесным контактом – имеются в виду губы вверху и внизу.)

– Это ведь ле... ле...

– Лесть? Не совсем, Королева рая. Констатация правды. Тебя не удивляет то, что Он запрещает тебе все, что поставит тебя с Ним на один уровень или даже выше?

Это было выражение, неловкая лесть которого нам обоим доставила удовольствие (Ева быстро схватывала, вряд ли с этим можно поспорить), и, хотя она засмеялась, румянец удовлетворенности, заливший ей шею и грудь, несомненно, выдал ее. Должен признаться, сидеть и играть с ней в эту игру мне было чрезвычайно приятно (я в роли бармена внушал посетителям мысль о том, что испортить себя самому никогда не поздно, если, конечно, ты этого заслуживаешь; она, горящая на работе служащая, позволяла бокалам «Маргариты» один за другим сначала стирать границу между обеденным перерывом и – о боже – рабочим днем, затем понемногу она потягивала его, и наконец полностью опорожняла), так что я даже забыл, для чего я все это затевал.

Ее щеки горели, глаза ярко вспыхнули, прелестные зубки погрузились в мякоть, и с каким-то резковатым карикатурным преувеличением брызнул сок. Нанеся coup de grâce⁶⁴, я интуитивно отпрянул назад настолько, чтобы не соблазниться и не повторить когда-либо попытку, и засунул назад свой... Я имею в виду то, что возникла некая пространственная близость между моим... оказалось, что ее... Ну, пожалуйста, выслушайте меня без вашей подозрительности! Так или иначе, послушайте! Вы ведь понимаете, что я имею в виду, не так ли? Сделайте над собой усилие, и так мы избежим излишней вульгарности. Настоящему злу не стоит иметь дело с теми, кто от услышанного сразу раскрывает рот до ширины водосточной трубы. Я, в конце концов, богатый человек, обладающий вкусом. И я знаю, что понимание между нами постоянно растет. Мне... кажется, что мы хорошо бы дополняли друг друга, как вы считаете?

То ли меня не подвел природный инстинкт, то ли мне просто повезло, но из того, что даровал плод в первую очередь, была – вы наверняка знаете – похотливость. Сначала, конечно же, возникло удовольствие от осознанного непослушания, опьянение от которого, как я мог заметить, убаюкало Еву: ее глаза были полузакрыты, вена на шее вздулась, кожа обрела дымчатый цвет; я видел, как ощущение себя индивидуальностью чуть было ее не прикончило: она была похожа на неопытного вампира, впервые вкушающего кровь. (Но если вампир-новичок выживет после первого глотка, сильно ударившего в голову, что из того? Его жажда усиливается в десятки раз!) «Отныне всегда, – думал я, – отныне всегда грех и чувственное наслаждение будут неразделимы. Люцифер, – сказал я себе, глядя на синхронно работающие бедра, раздувающиеся ноздри, поднятые в плотском порыве брови. – Люцифер, сын мой, ты настоящий гений». Раскрепощение, ниспровержение, могущество, бунтарство, развращенность, гордость – едва ли вы можете представить, что все это Бог вместил в яблоко «золотой делишес». Я наблюдал за ней: сквозь последствия потрясшего ее вожделения, удовлетворенная всеми подаренными фруктом знаниями (о том, что она могла говорить о собственных чувствах, о том, что неповиновение делает плоть более чувствительной, о том, что возврата назад теперь не будет, о том, что, если в ее борьбе за то, чтобы сбросить с себя ярмо, единственным выходом будет грех, она выберет грех, о том, что она, несмотря на все прежние подозрения, была свободна), она начала осмысливать то, что совершила. Пробудившиеся экстаз и бунтарство проявили некоторое неодобрение по отношению к растерянности Евы, ее изумлению тому, что она могла чувствовать нечто подобное, вопросительному выражению ее лица с надписью «Как я могла?», но дальше этого, понимал я, она не пойдет. Поскольку она знала, как смогла. Она знала.

Вы, несомненно, благодарны мне за то, что я связал воедино секс, знание и чувственное удовольствие, не так ли? Или вы предпочитаете, чтобы коитус так и остался бы в лоне физиологии, вместе, скажем, со сморканием? И пока мы еще не ушли далеко, я бы хотел сказать, что вы могли бы приписать мне то, что вас выгнали на землю. После того как наша девушка дерзко откусила яблоко и ее развитая перистальтика сработала, Вселенная стала репрезентативным явлением, субъект отделился от объекта, представляющего весь универсум, и не осталось ничего, чего знал бы Бог и не могли бы знать вы. Так или иначе, нет ничего, что недостойно познания. С этого дня секс и знания образовали двойную спираль ДНК вашей души.

– Когда ты появляешься, время останавливается, – сказала Ева. – И от этого испытываешь огромнейшее облегчение, не так ли? Ты считаешь, именно в таком состоянии находится все время Бог?

В зеленой траве она выглядела розово-золотой и сияющей, она была чертовски пьяна, но оставалась трезвой как стеклышко. Я видел, как она, словно роскошная норка, нагоняла вокруг себя стыд. На мгновение она оторвала плод от своих губ и пристально уставилась на него, будто он предал ее по своей собственной воле. Но после мимолетного сомнения она поднесла его к губам и снова вонзила в него свои зубы. Решилась на это впервые. Неожиданно у нее появились сомнения, и она совершила это снова.

– Это лишь начало, – сказал я. – Теперь, если ты захочешь воспользоваться... Я имею в виду, если ты захочешь воспользоваться своей... – а! Дорогая моя, ты на голову выше меня. Это очаровательно.

– Я кое-что хочу сказать тебе, – проговорила она. – Я не знаю, нравился ли он мне вообще когда-нибудь.

– Адам? – спросил я. – Я тебя не виню за это.

– Не Адам, – возразила она, с жадностью проглотив откушенный кусок. – Бог.

♦

Итак, попытаюсь рассказать моему великодушному читателю о нелепой последовательности событий, благодаря которой я оказался именно здесь. (Под этим особенным «здесь» я имею в виду тесную лачугу Ганна и пыльный персональный компьютер в седьмой день.) Позвольте сказать: шла моя первая неделя. Когда не знаешь, что принесет тебе день завтрашний, – это, согласитесь, игра не для слабонервных. Я, можно сказать, готов теперь взглянуть на вас, мартышки, в новом свете.

Стыдно, Люцифер, придерживался бы ты хронологии. Да, ты устал, но сразу почувствуешь себя гораздо лучше, если бросишь все это, пока ты еще лишь свежеиспеченный писака.

Вообще-то «свежеиспеченный» не совсем подходящее слово, когда от тебя несет далеко не свежим запахом дорогой проститутки и окурков французских сигарет, но начало, как видите, не слишком хорошо подготовлено. Тогда давайте приступим к жизнеописанию так, как предлагает тень автобиографа или голос двойника (интересно, это происходит со всеми писателями?).

Признаюсь, что неудача с Виолеттой вывела меня из себя, и за этим последовала неистовая пьянка. (Я еще и курить начал. Очень хочется бросить, чтобы испытать кайф, начав снова, но я выкуриваю по пятьдесят штук в день.) Я пришел к выводу, что недостающим возбуждающим средством была сила. Основной ингредиент – против ее воли. А продолжение ведь вполне логично: после Пенелопы Ганн получал удовлетворение только от секса с женщинами, которые совершенно не хотели с ним таких отношений. У него точно бы глаза из орбит вылезли, узнай он, на что указывает подобная склонность. Но это-то я, и потому—никакого абсурда. Снимай их всегда, когда они тебе попадаются. А кроме того, разве у меня есть альтернатива? Месяц на земле, да еще будучи импотентом? Извините.

Говорят, клин клином вышибают, поэтому вчера поздно вечером я побрел вниз по Хай Холборн; мчащиеся мимо машины подгоняли меня в объятия какой-нибудь Трейси Смит, которой суждено сыграть важную роль в деле моей сексуальной реабилитации, хотя мы даже еще незнакомы.

Хорошенькая незамужняя девушка англосаксонского типа из рабочей семьи – вот какая наша Трейси: с небольшим задом и гусиной кожей на руках, с грудями, похожими на пудинг, сдавленными бюстгальтером настолько, что, того и гляди, выпрыгнут на белый свет, с пепельными волосами, подобранными в берет, словно в черепаший панцирь, открывающий перламутровую шею и два маленьких ушка кричащего розового цвета. Всего лишь один мимолетный взгляд на этот ротик цвета свинины, пахнущий жевательной резинкой «Риглз», и этот дрянной мальчишка уже запал на нее. Трейси Смит. Прибалдевшая на телевизионных и радиоволнах, темное эхо школы (косметика, сплетни, парни), шахтеры, коктейль «Пиммз»⁶⁵, брошюра для туристов – как еще можно было бы ее назвать? В настоящее время она действительно задумывается над тем, чтобы изменить свое имя. Оставить «Трейси», но не «Смит». К примеру, Трейси Фокс. Модель, фотографирующаяся топлес в качестве ведущей детской телевизионной программы, – дурацкая гостья. Она все уже об этом узнала. Оказалось, в этом нет ничего трудного. Единственная загвоздка в том, что ее родители просто сойдут с ума, когда узнают. А так как именно их взнос (мама медсестра, папаша таксист) был тем спасительным средством, которое не позволило ей удержаться наплаву, оплачивая кредит, ей не хотелось их расстраивать.

Теперь для меня существует только Трейси Смит. Вот она выходит из главного входа Холборна, на нее падает стальной вечерний свет, и, открываясь, закопченная дверь отбрасывает ее симпатичное отражение прямо на меня. Серебристая дутая куртка, темно-синяя юбка в тонкую полоску, колготки цвета слоновой кости и черные, будто ворованные туфли на высоком каблуке. Вот она, моя девушка. Проезжая мимо, взревел двухэтажный красный автобус, на боку которого красовалась Кейт Мосс, – оставьте себе своих манекенщиц или манекенов, этих неустойчивых, страдающих анемией, брошенных потомков богомолов⁶⁶, – дайте мне живую Трейси Смит: дыхание «Нескафе», трусики из магазина «Маркс и Спенсер», желтые пятна на трусах, словно следы от сожженной спички, мечты о славе, практически отсутствие грамматики и жажда, жажда, жажда денег. Звук проезжающего автобуса напоминает зевок динозавра. Я незаметно следую за моей девушкой в окружении снующих лондонцев, чьи лица плывут передо мной, как восковой свет фонарей в городском сумраке.

Я всегда питал особо нежные чувства к Лондону: штопаный-перештопаный покров его истории (одно из лучших моих творений; я так же лелеял и древнюю Византию), зачитанная до дыр книга его мудрости и его черный юмор. Вы ведь знаете – вы, провинциалы Британии, – как это бывает: «сломаешься» под давлением несчастной любви или похороненного в себе желания и уедешь в Лондон: город уже ждет тебя. Берете с собой все свои драгоценные невзгоды и на месте распаковываете их – только лишь для того, чтобы обнаружить, что город приспособился к ним уже много веков тому назад, вместе с елизаветинскими страстями и викторианскими смертными грехами. Теперь же адаптация зашифрована в полученных химическим путем цветах карты подземки, в паршивых трафальгарских голубях, в тысячах стучащих каблучков, в кофеиновой зевоте, в выпитых в момент литрах пива, в обжиманиях на стороне. И утром в один из дождливых понедельников вы обнаруживаете, что гордитесь теперь всеми пережитыми печальными частностями, – Лондон заставляет вас смириться, действуя изобилием общего. В этом и вы увидели свою жизнь? Вот и Лондон, оказывается, жизнь повидал.

Париж же высокомерен, он относится к своим грехам, как эмансипированная мадмуазель к своему бархатистому резиновому противозачаточному колпачку и вибратору «Джекхэммер Делюкс»; Лондон же чует запах греха, как лохматая дворняжка среди мусорных баков: отчасти смущенно, отчасти возбужденно, отчасти с отвращением, отчасти печально... Впрочем, совсем не к месту. («Это излишне», – сказал бы Ганн.) Дело в том, что я выбрал Трейси Смит, рожденную и воспитанную в Ист-Энде (романтическая же сторона моей натуры предпочитает считать, что это она меня выбрала) для одной из последних попыток удовлетворить свое ангельское желание. Знаменательный провал намерения Виолетты сделать все необходимое... Не из-за того, что нет обширных эмпирических свидетельств (спросите Еву, Нефертити, Елену, Иродиаду⁶⁷, Лукрецию⁶⁸, Марию-Антуанетту, Дебби Хэрри⁶⁹ о моем ноу-хау в области сисек и талантах в районе дыры; это просто, как... посмотреться в зеркало... но я не уверен, на что способна смертная оболочка Ганна. Когда я, случайно выбрав какую-нибудь девицу, вселялся в нее, то доставлял ей удовольствие – все возвращались домой удовлетворенными, – но на этот раз я не мог не заметить неполноценности Ганна: материальная несостоятельность никак не компенсируется физически, более того, она усилена отсутствием жизненной стойкости. Меня ужасно шокировало – вот уже в пятидесятый раз, – что вот уже в пятидесятый раз я ударился ногой о кухонный шкаф. Я прикусывал щеку уже столько раз, что теперь она распухла до размеров дольки апельсина сорта «Яффа». Таким образом, я полагаю, мне можно и простить немного проявленного волнения, если не возражаете, когда Трейси и я нырнули под землю у Холборна, чтобы по Центральной линии добраться до Майл-Энда.

Лондонская подземная железная дорога угнетает Бога. Парижское метро сохранило свое доброе имя благодаря островкам романтики и интеллектуальной чепухе; ясно, что нью-йоркская подземка—это туалет, хоть и выглядит как в кино: современно, замечательно, просто круто; римская Метрополитана – ну, Рим, как известно, часть Божьего промысла, но Лондон, боже мой, лондонское метро Его действительно раздражает. Афиши с Ллойдом Уеббером⁷⁰, мертвенно-бледные водители с васильковыми озерами глаз, глубина которых скрывает километры нереализованных надежд, реклама Ллойда Уеббера; служащие низшего звена, брошенные красотки; стоящие на пороге смерти нищие с кровоточащими ногами и обосранными штанами; реклама Ллойда Уеббера; бродячие музыканты; размазанный вечерний макияж и утренний перегар; все в таком духе – главное, что эта уносящая вдаль подземка требует отказа от безысходности и внутренней пустоты, главное – стремление людей Лондона свалиться на сиденье или повиснуть на поручне в состоянии, близком к горькому поражению или унынию, тоске, одиночеству или мучительному обаянию их жизни. Единственное, что Он замечает в лондонском метро, – слепые с собаками-поводырями. (Мне пришлось иметь дело с горсткой слепых в попытке радикально изменить их отношения с собаками. До сих пор nada⁷¹. Было бы хорошо заполучить хотя бы одного до скончания дней.)

Трейси грохается на сиденье и достает «Ивнинг стандарт», уже открытый на странице с телепрограммой. «Бессмысленно пытаться там что-либо найти, Трейс», – думаю я, когда поезд с грохотом врывается в один из тоннелей.

Я знаю, что вы подумали, уставшие от мира людишки. Вы подумали: «Боже мой, что за дурацкий вечер». Облако тумана, теплая морось, разносимый ветром мусор, едва уловимый запах мокрых старых лондонских кирпичей, бестолковая, именно бестолковая духота.

Это не я. У меня теперь пять органов чувств Ганна, работающих сверхурочно. Сигнал автомобиля, палатка с хот-догами, отрыжка, легкий ветерок, солнечный луч и вытирание задницы – уловили суть? Я влюблен по-настоящему, безумно, глубоко влюблен в свои ощущения.

Я снова ушел от темы.

Квартира Трейси находится на цокольном этаже в одном из викторианских домов, тянущихся вдоль улицы, в Майл-Энде. Я посчитал необходимым решительно приняться за свою возлюбленную как раз тогда, когда она открыла дверь парадного входа. В такие необычные и интригующие моменты внутренний мир квартиры встречается с внешним миром, а коврик у двери говорит: «Добро пожаловать»; но уж слишком много транспорта на улицах, а свет над перемычкой двери у крыльца чересчур полон энергии. Конечно же, он осветил бы и меня. Поэтому приходится обходить дом сзади, прислушиваться к шуму воды в ванной, терять время, стоя под окном, залазить на подоконник в кухне под угрозой оцарапаться и лишь на мгновение увидеть очертания ее головы, прежде чем она появится, намазанная кремом, а уже пора возвращаться к делам.

Виски нет, поэтому приходится довольствоваться джином с негазированным тоником. Квартира – это темная гостиная, грязная ванная, крошечная кухня в сине-белых тонах, и ванная, в которой под струями воды тяжело дышит и вздыхает Трейси, пока водяной пар постепенно смывает накопленные за день неприятности. Я щелкаю пальцами и закуриваю «Силк Кат». Сводка мировых новостей Джулии Саммервилл убеждает меня в том, что в мое отсутствие мальчики хорошо со всем справляются, но в то же время напоминает мне (еще одно наводнение в Индии, еще одно землетрясение в Японии, еще один яйцеголовый астроном вовсе не отрицает возможности того, что земля находится на пути орбиты кометы), что время – Новое Время, имеется в виду, – ваше время подходит к концу. «Тебе дается только месяц, чтобы что-то изменить. Это твой шанс, Люцифер». Вроде как: «Кто хочет стать миллионером?» Как будто так. Но меня совершенно не волнуют внутренние диалоги такого типа (очень часто появляется ощущение, что внутри меня, то есть Ганна, два человека; вряд ли кому-нибудь это будет приятно), кроме того, душ перестал шуметь, и я слышу, как Трейси, нагнувшись так, что обе груди ее покачиваются, когда она протирает между пальцами ног, напевает удивительно мелодичные обрывки «Hit Me, Baby, One More Time» Бритни Спирс, которые, необъяснимо возбуждая, оторвали мою задницу, – поясница просто пылала, – и я мгновенно решился на изнасилование в ванной, – за ним можно было бы наблюдать, не упустив ни одной детали, для начала, может быть, облокотившись на нагретую вешалку для полотенец (тссс – ой!).

Кое-что никогда не меняется.

Но как только я пересекаю порог кухни, содрогается эфир, и трезубец невыносимого света ударяет мне прямо в лицо. Я резко слабею и закрываю глаза.

– Слишком ярко, – раздается голос Гавриила. – Отвернись.

– Ничего страшного. Давай, Люц, вставай. Долго не смотри. Уриил.

– Если ты испортил эти глаза, ты об этом пожалеешь.

– Почему он не оставит это тело?

Зафиил. Трое взрослых ребят. Интересно, неужели Трейси посвятила себя Святой Деве или... Что это значит? Но Зафиил прав. Вот так, в такой позе, не устоять на линолеуме – это слишком. Поэтому, покидая бренное тело Ганна в положении, похожем на то, в котором возносят молитвы Аллаху, глубоко вздохнув в ожидании мучительной боли бестелесности (Иисусе – вот кто мучает, так уж мучает), я вернулся в бестелесный мир, чтобы встретиться со своей ангельской братией. Не могу сказать, что это плохо: снова расправил крылья до своих безразмерных размеров, успокаивая суставы могущества и раскрывая крылья боли. Гнев охватывает всех, кроме Гавриила, который недавно тоже испытал это на себе. Трусливый Зафиил отступает. Морда Уриила – я ловлю его взгляд восхищенного ужаса при виде того, чему я позволил стать собой, – инстинктивно краснеет и отворачивается, и все четыре стекла в кухне Трейси взрываются.

– Полегче, парни, полегче, – говорю. – Вы от этого не выиграете, не так ли?

Знать, что Трейси сейчас, когда время материального мира остановилось, выглядит именно так, как я ее описал: согнувшись, вытирает полотенцем свои ножки, выпуклые груди замерли в своем покачивании из стороны в сторону, бедра все еще розовые от горячей воды, – знать, это доставляет хоть и незначительное, но приятное удовольствие. Меня охватило отвратительное чувство, будто я никогда не подберусь к ней ближе, чем теперь.

– Правильно, – сказал Уриил, наклоняясь вниз, – тебе нельзя.

– Таковы правила, – сказал Гавриил.

Я отношусь к этому холодно, с улыбкой. Запах Небес просто всепоглощающий; он вызывает у меня нечто, похожее на тошноту.

– Возможно, это оказалось вне вашего поля зрения, – возразил я, – но я и правила рядом не лежали. Да и правила широко известны прекрасными взаимоотношениями, если вы, конечно, понимаете, что я имею в виду.

– Если ты решишь оставить тело и не возвращаться в него, – говорит Уриил, – тогда все последствия твоих поступков перейдут к первоначальному владельцу тела.

Это уже приходило мне в голову. Честно говоря, мысль о том, чтобы совершить изнасилование и повесить на Ганна обвинение в убийстве, возникшая как раз перед самой проверкой, кажется мне достаточно привлекательной.

– Если я покину его тело и он вернется, – заметил я, – никаких последствий не будет. Должно быть, вы, эдакие несмышленыши, забыли, что первым поступком мистера Ганна по возвращении на бренную землю станет попытка покинуть ее, и это он совершит своей собственной грешной рукой. А какой смысл арестовывать парня, если он мертв?

– Еще не предрешено то, что ему будет дана его собственная жизнь, – сказал Гавриил.

– Это уже было предрешено, когда Старик вынул затычку и выпроводил этого ублюдка в лимб, – сказал я.

– Пути Его неисповедимы, Люцифер. Ты же знаешь это. – Снова Уриил. Что-то не так с его интонацией. Работа по охране Эдема предоставила ему слишком много времени для размышлений в одиночестве.

– Тебе придется вести себя в рамках, которые оставят свободу Ганна в неприкосновенности в том случае, если его тело вернется к нему, – сказал Гавриил. – Если же после своего испытательного срока ты решишь остаться, можешь вести себя как тебе заблагорассудится.

– А потом страдать за земные прегрешения, – добавил Зафиил выпрямившись.

К несчастью для Трейси, ручка ее сковороды расплавилась и растеклась перед плитой. Присутствие четырех ангелов – это несколько больше того, что может выдержать материальная кухня в Майл-Энде.

– А предположим, что я, – говорю, – просто предложу вам поцеловать мою вонючую задницу?

При таких обстоятельствах Уриил, возможно, снова ухмыльнется, но для каменного Гавриила важны только лишь факты.

– Ты ведь знаешь, Люцифер, что в таких делах не противоречат Его воле.

– Дорогой мой Гаврюша, неужели ты забыл свою histoire⁷²? Я попал туда, где пребываю сейчас, вступив в противоречие с Его волей. Что Он затевает? Новую войну из-за какой-то ист-эндской уличной девки?

– Если возникнет такая необходимость. Ты полагаешь, что Михаил спит? Или что оружие небес покрылось ржавчиной?

Хочу спросить тебя кое о чем: меня с давних пор интересует, почему ты говоришь так, будто ты лицемерный сутенер?

– Ему вовсе не хочется возвращаться домой, – заметил Зафиил. – Если бы он хотел вернуться, то не стал бы говорить подобные вещи.

– «Он», кстати говоря, здесь. Конечно, я не стремлюсь возвращаться. Хоть кто-нибудь из вас всерьез задумывался, что для меня это всего лишь каникулы? Знаете ли вы, каковы на вкус намазанные маслом хрустящие тосты? Шоколад?

– Я думаю, дама уже протестует, – проговорил Уриил, и я чуть не чмокнул нахального шельмеца прямо в губы. (Если бы он и я... Если бы мы... Да уж...)

Тем не менее стало ясно, что они не собирались зависнуть здесь надолго, а так как я не сомневался, что они раздуют из этого целую проблему, то скользнул назад в оболочку Ганна, обращенную к Мекке, дал им пожать свой палец, и они, как вы говорите у себя в Альбионе, свалили.

Вот, девушки, любой мужик скажет вам: нет ничего более удручающего и одновременно раздражающего, чем состояние, когда вы уже готовы трахнуть или убить кого-нибудь, а в последний момент вас неожиданно прерывает чей-то заступник. Нужно просто заставить вас захотеть изнасиловать или убить кого-нибудь, чтобы вы это поняли. (Какая роскошь для вас – никогда не думали об этом? – Он никогда не беспокоится о том, чтобы заступиться за вас, когда вам угрожают обычные насильники, этот милый Бог, Он ведь желает вам только самого лучшего, не так ли?) Иногда, правда, достаточно одной неудачи, чтобы у вас открылись глаза.

Это нарушило мое душевное равновесие. Я сидел в такси на заднем сиденье, ухватившись за колени, и, посмеиваясь, пытался выбросить все из своей дурацкой, туго соображающей головы. Восемь штук в банке, а я живу в бывшей муниципалке без кабельного телевидения и гидромассажа, но зато с кухней размером с чайный пакетик. Я засмеялся, правда. Стало так смешно, что у меня чуть не выскочили глаза, и я чуть не выронил их на дорогу.

Водила, конечно, не оценил моего юмора. Он слишком часто поглядывал в зеркало заднего обзора, пока я не взял небольшую пачку пятидесяток и помахал ими перед ним. Он был... как бы это сказать, он был просто водителем лондонского такси: с двойным подбородком, плешивой седой головой, волосами в ушах, щеками, напоминающими гнилой картофель, предплечьями, как у Попая⁷³, и рубиновым фурункулом сзади на шее. По дороге дальше я узнал, что у него был еще и несдающийся желудок, и толстые, выпирающие яйца, и нервирующий свищ на заднице, и букет геморроидальных шишек... но я предпочитаю не распространяться по этому поводу. Мои обновки ввели его в замешательство (я революционным образом изменил гардероб Ганна: черный в тонкую полоску однобортный пиджак от Армани, белая шелковая рубашка, красный галстук пейсли, туфли от Гуччи, черное кожаное пальто от Версаче); ему было трудно поверить, что можно быть так разодетым и оставаться психом, который то и дело хихикает, – правда, стерлинги его успокоили. «Ну его, этот Клеркенуэлл, – сказал я, просовывая ему шуршащую банкноту. – Отвези меня в „Ритц“».

– Не возражаете, если я поинтересуюсь, шеф, а как вы зарабатываете? – спросил он, когда мы остановились у залитого желтым светом фасада.

– Я искушаю людей поступать неправильно, – ответил я.

Мне показалось, что он остался доволен ответом. Поджав губы, он закрыл глаза и резко кивнул, будто я повлиял на его интуицию (реклама, политика, закон). Возможно, только благодаря чудесному действию самоконтроля я не добавил: «Сын мой, твоя жена Шейла, к примеру, в настоящий момент глотает горячую и свернувшуюся сперму твоего братца Терри, с которым они состоят в плотских гладиаторских отношениях и регулярно вот уже на протяжении восемнадцати месяцев получают от этого удовольствие». Неужели именно жалость (естественно) удержала меня в тот момент? Нет, я просто представил, что он последует за мной в вестибюль и устроит там сцену.

Никакого багажа. Они это просто обожают. Намек на чудачество, порыв, драму или verboten⁷⁴совокупление. (Осуществление последнего законным способом или как-то еще было пунктом номер один в моей голове, где постоянно вертелись то «Hit Me, Baby, One More Time» в исполнении Трейси, то звучный голос Джулии Саммервилл; от всего этого у меня в кои-то веки закипела кровь.)

Я стоял возле зеркала размером с бильярдный стол, раскинув руки, и улыбался – типичный жест не выразимой словами любви эстрадного певца из Вегаса во время овации. Признаю, что испортил все, произнеся вслух: «Теперь, сынок, все так охрененно, как и должно было быть». Но как же я мог себя винить за это? Ведь меня просто захлестнуло чувство возвращения домой.

Я отправил свои вещи вниз постирать и почистить, затем расслабился в ванне, переполненной пеной, маслами и солью, и поздравил себя с тем, что еще в самом начале я придумал деньги. Богатство плодит скуку, а скука – грех; бедность плодит злобу, а злоба – грех. Моя ангельская сущность едва выдерживала испытание этим ощущением в роскошной атмосфере гостиницы; моя телесная сущность едва выдерживала испытание ароматами парфюмерии и лосьона после бритья, дыханием и одышкой, приправленной острым запахом и специями дорогой еды. (Деньги градуируют шкалу запахов в обществе, а ребята, которых я здесь заметил, явно при деньгах. К ним просто страшно прикоснуться – мне и не пришлось, – поскольку деньги у них с самого рождения. В этом и состоит вся прелесть денег: единственное, что мне остается сделать, – это помочь людям завладеть ими. Если однажды они заполучили их и соответственно свободу, которую они дают, то в их отсутствие большинство, – включая тех, кто от этого тоже хоть что-то имел, – окажется не только выбитым из колеи, но и начнет кусать себе ногти.) Деньги стали попыткой выбраться из смутного времени Средневековья.