Текст книги "Я, Люцифер"

Автор книги: Глен Дункан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Я и так слушаю. Мне бы просто хотелось, чтобы ты сказал что-нибудь осмысленное.

– Ты знаешь, что означает Судный День?

Я зевнул и потер глаза. Дотронулся большим и указательным пальцем до верхней части носа – так обычно делают, когда начинает болеть голова.

– Ты не возражаешь, если я немного вздремну? —сказал я.

Он обхватил лицо своими ладонями с длинными пальцами.

– Какая потеря времени, – сказал он, будто обращаясь к невидимой третьей стороне.

– Послушай, Раф, я знаю, что все это ужасно важно, и в особенности все остальное, но, если я сейчас немного не посплю, завтра от меня не будет совершенно никакой пользы. Я подумал, мы могли бы полетать завтра с парашютами над морем.

Он как-то напряженно смотрел на меня в течение нескольких секунд. Солнце уже полностью вошло в свои права, и мне определенно захотелось уйти в дом. Его лицо было исполнено печали и жажды чего-то. От этого я почувствовал себя нехорошо.

Он резко задвигал челюстью, выражая тем самым свои эмоции, а затем сказал: «Пойдем, я покажу тебе твою комнату».

Когда я проснулся, было темно. Сон о пламени, воспоминания о первом сильном огне ада. Бормоча что-то, я проснулся в холодном поту Я лежал на животе и напускал слюней на подушку. Рядом с кроватью лежала раскрытая книга, а в ней была записка, написанная отвратительным почерком:

Дорогой Л.,

надеюсь, что ты хорошо выспался. Мне пришлось отлучиться в Специс для встречи с одним из моих менеджеров. Вернусь вечером около девяти. Все, что тебе понадобится, в твоем распоряжении. Знаю, вчера ты был расстроен, но я хочу, чтобы ты знал, как мне приятно видеть тебя снова после стольких лет. Пожалуйста, не поступай опрометчиво, нам еще предстоит о многом поговорить.

Я чувствовал себя ужасно. Узо высадило свой рвущийся в бой десант прямо ко мне в череп, здесь он и встал биваком. Книга, разумеется, была выбрана не случайно. «Дуинские элегии» Рильке¹⁵⁰. Какое-то чувство говорило мне, что воплотившийся в человеческий облик Рафаил выберет именно такой стиль поведения. Заметки, греческие острова, поэзия. Вы-то меня знаете. Пришлось почитать священные стишки:

Preise dem Engel die Welt...

Ой, извините. Имеется в виду:

Восславь Мир этот, Ангел: не какой-то невыразимый метафизический мир; его не поразят совершенные ощущения... В этом космосе вы недавно, а он чувствует глубже... так покажите ему нечто простое. Что-то несложное, что создавалось не одним поколением; что-то близкое к нам, что-то рядом живущее подле руки или глаза. Расскажи ему о вещах. И он удивится...

Выругавшись, я швырнул книгу в стену. И вот наступил момент – осмелюсь сказать, что вы с подобными моментами знакомы не понаслышке, – когда каждая деталь ситуации, в которой я находился, присоединялась к другим, и из них складывался огромный, внезапно ощущаемый призрак гнетущего сознания, и каждое последующее мгновение становилось для меня все невыносимее. Стоны и тошнота буквально раздирали меня на части, тогда, намереваясь покончить с этим нелепым кошмаром раз и навсегда, я попытался вырваться из тела, сон которого был нарушен, и вернуться в знакомые – пусть даже огненные – места, где, по крайней мере, что-то имело смысл, пусть тягостный.

Даже в самый мучительный момент лихорадки я знал, что это будет болезненно. Я знал, что меня удивит боль, испытываемая моим духом, лишенным плоти. Я приготовился, как я считал, осклабиться (или погримасничать) и вынести эту муку.

Но – о, геенна огненная! – я не был готов к тому, что меня ожидало. Как все могло быть настолько плохо? Как я вообще мог существовать в таком горниле бешенства и боли все эти, блин, годы? Просто невозможно поверить. Впервые за все время я совершенно ясно представил себе, сколько долгих мучительных лет мне понадобится, чтобы снова привыкнуть к этой муке. И мой дух корчился от боли в поисках воды.

Это было отвратительно. Я к этому не был готов. Мне понадобится больше времени, чем я рассчитывал. Может быть, разомнусь, используя агрегат Ганна как источник физической боли. Похожу по горячим углям. Посещу стоматолога-любителя. Устрою себе электрический стул. Приму кислотную ванну. Хоть что-то должно же вернуть меня в форму. О том, чтобы покинуть остров прямо сейчас в своей бестелесной оболочке, вопрос даже не стоял. Представляете, я заявляюсь перед братвой в таком состоянии. Боже мой, меня же просто засмеют. Могу себе только представить, как бы поиздевался над этим Астарот.

Рафаил нашел меня в кино под открытым небом. «Список Шиндлера»¹⁵¹. Не то чтобы я обращал внимание на звуки или образы. Просто это было как раз то, что мне нужно: темнота и молчаливое присутствие плоти и крови других. Он пришел почти к концу, господин Мандрос, Тассо, покровитель музея и владелец ресторанов греческой кухни. Какая-то местная жирная мамаша с огромной копной темных волос прогнала своего мальца, чтобы освободить для него место. Ему здесь нравилось, его уважали. Такова жизнь. Я знал, почему он прибыл сюда. Много тысячелетий назад он не мог последовать за мной в ад, но он последовал с благословения Старика за мной на землю.

«Тот, кто спасет хотя бы одну жизнь, – говорит Бен Кингсли Лайану Низону, – спасет весь мир».

Я почувствовал отвращение, и это заставило меня встать и выйти.

– Люцифер, подожди.

Он догнал меня на улице. Я направлялся к таверне у пересечения каменистых дорог, ее темнота манила, а пустота притягивала, поэтому я не останавливался. Его шаги поравнялись с моими, но он не произнес ни слова до тех пор, пока мы не сели в одну из кабинок. Отделка темным деревом, нелепая морская атрибутика, запах моллюсков и подгоревшего растительного масла, музыкальный автомат, выглядящий так, словно он работает на газе. Я заказал виски «Джек Дэниэлс», причем, когда владелец бара увидел, кем я был, мой заказ списали на счет заведения, мистер Мандрос взял узо и велел принести оливки и фисташки. Пока не ушли официанты, я сидел и смотрел на него, не отводя глаз.

– Все это дерьмо, – сказал я. – Две недели назад, нет, погоди, три недели назад я получил послание от нашего общего друга о том, что Старик хочет заполучить мою подпись на одном договоре. Человеческое представление подходит к концу, а я – болтающийся конец веревки, которую нужно завязать. И мне ничего не остается, как прибегнуть к искуплению. Все, что мне надо сделать, – прожить остаток жизни этого жалкого бедолаги, не совершая никаких гнусных поступков. Молиться перед сном, ходить на пасхальную и рождественскую мессу, любить людей и прочая подобная фигня. Для меня это вызов. А как же моя гордость и все такое, а как же то, что я второе по могущественности существо во Вселенной, а как же моя привычка быть Абсолютным Злом? Поэтому я подумал, какого фига? Я возьму все, что мне причитается за этот месяц, поживу в теле, а первого августа пусть Он и приходит, и пусть засунет это свое спасение куда подальше. И вот объявляешься ты в костюме, как у Богарта¹⁵² в «Касабланке» со своей шашлычной империей и говоришь мне, что все мое существование было иллюзией и что ад, который мне знаком, вовсе не тот ад, в который я собираюсь.

– Да.

– И я, по-твоему, должен все это воспринимать всерьез?

– Да. Ты знаешь, что я не лгу.

– Нет, ты не лжешь, Рафаил, но у тебя точно не все дома. – На это он как-то грустно и немного застенчиво улыбнулся. – Ну, хорошо, мистер Тассо Муссака Мандрос, – продолжал я, – скажите, что же такое, по-вашему, я должен знать?

– Он знал о том, как ты поступишь. Он знал, что ты не пойдешь дорогой смертных.

– Ах да, всеведение к твоим услугам.

– Мы все знали. Мы все наблюдали.

– И при этом несомненно дрочили.

Наступила странная короткая пауза: он уставился на свое узо, а я тем временем зажег «Силк Кат».

– Он знает, что ад не боится тебя. Слова смертного Иоанна являются словами, символизирующими все слова невысказанные. Он знает тебя, Люцифер, хотя ты думаешь, что Он не знает. Он знает тебя.

– Но уж точно не в библейском смысле.

Пришла его очередь тереть глаза. Он сделал это проворно, словно пытаясь отогнать внезапный приступ сонливости.

– Ад будет повержен, – сказал он. – Полностью и навсегда. Не останется ни твоих падших братьев, ни каких бы то ни было следов мира. Ты это понимаешь?

– Да, понимаю.

Бедный Рафаил. Как он разрывается. Он протянул через стол свою руку и положил ее на мою. Его пальцы были жирными от оливок.

– Ты ведь не считаешь, что о тебе забыли, Люцифер, – сказал он, и у него на глаза навернулись слезы. – Хотя нет, ты как раз так не считаешь.

Мне совсем не понравилось чувство, которое я при этом испытал. В голову ломился «Джек Дэниэлс», а где-то в глубине таверны звучала сюрреалистическая версия «Лестницы на небо» в исполнении курчавого певца в сопровождении какого-то греческого инструмента. Я бессмысленно допивал виски. Охренеть.

–      Ну, хорошо, мистер Мандрос, – сказал я, совладав с самим собой и жестом велев полусонному бармену повторить, – если у тебя есть ответы на все вопросы, скажи мне, если все, что ты говоришь правда, если Судный День близок, а вместе с ним и гибель

моего Царства, если Сариил, Фаммуз, Рамиил, Астарот, Молох, Белфегор, Нельхаил, Азазиил, Гавриил, Люцифер и все славные легионы ада будут истреблены, почему бы мне не упокоиться в забвении? Лучше уж править в аду, чем служить в раю, да. Лучше уж не существовать вовсе, чем прислуживать. А разве я хоть чуть-чуть боюсь смерти?

Глаза бедняги Рафаила избегали встречаться с моими. Когда он говорил, он словно обращался к столу, к скатерти, на которой виднелись пятна от некогда разлитого пива. Он говорил так однообразно, что казалось, будто произносил заклинание.

– Бог поглотит души праведников и ангелов. Мир? Вселенная, материя – все сотворенное будет уничтожено. Останется лишь Господь на Небесах. Ад вместе со всеми своими обитателями будет разрушен. На его месте будет находиться Ничто, совершенно отделенное от Бога. Вечное Ничто, Люцифер. Состояние, из которого ничего не появляется и в которое ничего не переходит. Ничего совершенно. Находящийся в таком состоянии будет существовать в полном одиночестве и отстраненности от всего остального. Вечно. Один. Навсегда. В состоянии Ничто.

Ад – разве я еще не упоминал об этом? – это отсутствие Бога и присутствие Времени.

После продолжительной паузы – унылая интерпретация «Лестницы на небо» сменилась теперь бесконечным треском и шипением, которые выдавал голос певца, – я поднял глаза и встретился взглядом с печальными глазами Рафаила.

– О, я понимаю – произнес я.

(Было о чем подумать во время полета назад в Лондон. Дискуссия склонила меня к тому, чтобы – не ища смысла – попытаться поверить во все сказанное. Когда задумываешься об этом, чувствуешь себя победителем. Последний живой человек, и все такое. Но если посмотреть на это с другой точки зрения... Правда, похоже на то.)

– Это все?.. Точно? – задал я Рафаилу риторический вопрос ночью накануне отправления в Лондон. – Что может быть лучше? Мы с тобой на каком-то греческом островке читаем Рильке и управляем десятком ресторанчиков, тогда как Старик весь на

нервах перед тем, как опустить занавес.

– Бывает и хуже, – сказал он. Мы снова были на веранде. К тому времени, истощив свою страсть, спокойно село солнце. Его закат мы наблюдали с западной стороны острова, отправившись туда верхом на гнедых Рафаила, предварительно подкрепившись оливками, помидорами, фетой¹⁵³, холодной курятиной, темно-красным вином со светловатым оттенком. Я растянулся под эвкалиптом, тени которого играли

на мне, а он ушел рыбачить. Чтобы позволить мне хоть немного насладиться свободой. А потом мы сидели за усадьбой и наблюдали за тем, как море становилось все темнее, а на небе появлялась россыпь звезд. Смешно думать о том, что исчезнут звезды. Смешно думать о том, что исчезнет Все. Пожалуй, за исключением меня. Смешно.

– Я считал, что тебе понадобится... (Он собирался сказать «помощь», предположил я.) ...компаньон. Ведь нелегка она, эта смертная жизнь.

Я вдруг вспомнил фотографию матери Ганна и печальные углы квартиры в Клеркенуэлле.

– Совсем нет, если ты готов попробовать, – сказал я. – Большинство смертных к ней совершенно не готовы. Мы всегда это знали. И вся эта фигня превращалась в бессмысленную трату времени.

– Как у Уайлда, потратившего свою молодость на девиц.

– Это был не Уайлд, – оборвал его я, – а Шоу¹⁵⁴.

Позже это несколько пикантное общение, установившееся между нами, стало напоминать убогие попытки изгнать из меня дьявола, – он приходил в мою комнату после полуночи. Я не спал и знал, что он знает об этом. Поэтому мне не нужно было притворяться спящим. Луна, одинокий лепесток целомудрия, отбрасывающий сероватый свет на море, спящая бухта, холм, веранда, terra cotta¹⁵⁵, мои обнаженные руки. Его глаза блестели, словно агаты. Было бы здорово, если бы кровать произвела какой-нибудь дурацкий звук, когда он сел на нее – какой-нибудь брынь или трынь, – но матрас был спокоен и тверд, помощи не дождешься. Я выпил слишком много, но еще недостаточно.

– Нет, Рафаил, – сказал я.

– Я знаю. Я просто имею в виду... Ну, не думай об этом, ладно?

– Было бы совершенно непростительно пренебречь, коли у нас есть плоть.

– Пожалуйста, прекрати со мной эти игры.

– Извини, я знаю. Но дело в том, что я мог бы тебе кое-что предложить. – Он не понимал. – Нечто отвратительное, – сказал я. Его грудь была обнажена, – на нем были лишь бледные штаны от пижамы. На загорелом теле Тассо Мандроса едва ли можно

было заметить по-настоящему крепкие мускулы, зато бросался в глаза небольшой, сплошь наполненный пафосом животик, который так любила умершая жена; ее призрак был всегда рядом с ним, образуя вокруг него полумесяц сердечной теплоты. Животик

вполне шел Рафаилу.

– Скажи мне кое-что, – попросил он.

– Что?

– Почему тебе так трудно признаться в том, что ты задумывался об этом?

– Задумывался о чем?

– О том, чтобы остаться.

Я едва сдержал смешок, пытаясь необычным для себя образом подавить его как кашель. Медленно дотянулся до сигареты и зажег ее.

– Я полагаю – хоть мне и тяжело это обсуждать, – что ты имеешь в виду остаться здесь, остаться в облике человека?

– Я знаю, что ты думал об этом, я знаю, как соблазнительна плоть.

– Как много вы знаете, мистер Мандрос. Интересно, а почему вы тогда утруждаете себя всеми этими вопросами?

– Я знаю, как ты склонен к самообману.

– А я знаю, как в тебе развита доверчивость. А еще больше гомосексуальная страсть.

– Ты сам себе лжешь.

– Спокойной ночи, Бигглз.

– Ты намеренно отворачиваешься от истинного призыва мира?

– И к чему же он призывает... к чему конкретно? К раку? К групповухе?

–К концу.

Я ведь только что разоблачил всю эту ерунду. Действительно, ему повезло, что мы были старыми друзьями. А то... Но, принимая все в расчет, я был рад тому, что реакция, неизбежно последующая с моей стороны, не причинит ему какого бы то ни было вреда.

– Люцифер, – сказал он, положив свою руку мне на бедро. – Неужели мирное прощение так ужасно, чтобы принять его? Разве спасение – не самый бесценный дар, который Он мог бы нам дать? Неужели тебе за все эти годы ни разу не захотелось вернуться домой?

Я вздохнул. Иногда, как я понял, это как раз то, чего требует ситуация. Лунный свет на моем лице напоминал прохладную вуаль. Двери моей спальни, открытые на сторону веранды, белая стена, непостижимая геометрия созвездий. Время для прозрения, подумал я. Рассказ о ком-нибудь другом, построенный на лирическом описании анального секса, он мог бы превратить в прилив и отлив. Рассказ о каком-нибудь другом жеребце.

– Рафаил, – сказал я, и затем, не выходя из образа, добавил: – Рафаил, Рафаил, Рафаил.

Никакого эффекта, на который я мог бы рассчитывать, это не произвело. Несмотря на все мои старания.

– Разреши мне сказать тебе кое-что, дорогой мой. Ты думаешь, я отчаялся?

– Люцифер...

– Ты думаешь, что я постоянно пребываю в состоянии отчаяния?

– Конечно. Конечно, это так, мой дорогой, но то, что я пытаюсь тебе внушить, это...

– Я не отчаялся. -Что?

– Ты слышал. -Но...

– Отчаяние – это когда ты видишь перед собой лишь поражение, забыв о всякой надежде на победу.

– О, Люцифер, Люцифер.

– Я повторяю: я не отчаялся. А теперь, ради всего святого, иди спать.

Но он не пошел. Он сидел рядом со мной, опустив голову и положив свою ладонь мне на бедро. Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что его глаза блестели от слез. (И хотя я знаю, как это отвратительно, но я на самом деле почувствовал возбуждение в мошонке, что было знаком предстоящей эрекции. Столь обычной.)

На этот раз он вздохнул и сказал:

– Что ты будешь делать?

– Я собираюсь в Лондон.

– Когда?

– Завтра. Мне нужно... – А что мне было нужно? Квартира? «Ритц»? Закончить сценарий? Книгу? Выяснить все детали предстоящей авантюры? (Я ведь с самого начала сказал, что буду рассказывать не обо всем...) – Мне нужно обдумать все наедине с самим собой. Все, о чем ты мне говорил. И дело совсем не в том, что я тебе не верю...

– Ты не веришь мне, Люцифер, я знаю. А с какой стати ты должен верить? С какой стати ты должен верить, что за всем этим кроется нечто большее, чем подвох, который имеет целью... имеет целью...

Он так и не смог закончить предложение. Встал и неслышно подошел босяком к двери, там он остановился и сказал, обращаясь к черепице:

– Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я сделал свой выбор.

– Месячное злоключение? – спросил я.

Я видел, как его зубы сверкнули в лунном свете.

– Я давно не был дома, – сказал он. – Теперь это мой дом, – затем снова, обращаясь к полу: – ...и твой тоже, если он тебе понадобится.

♦

Не знаю, как вы это называете. Сойти с ума, рехнуться или отправиться в желтый дом... (С той лишь разницей, что для меня желтым домом был весь Лондон.) Кажется, подойдет прощальная гулянка. Или пьянка. Попойка. Кутеж. Я собирался провести последнюю неделю в Манхэттене, но смена часовых поясов не прошла бы даром, а дорог был каждый час. Перво-наперво я отправил по электронной почте большое сообщение Бетси со всеми замечаниями по поводу рукописи и прояснения всех неясностей. Если бы не мысль о том, что, покинув тело Ганна, я снова подвергнусь мучительной боли, я бы оставлял тело и время от времени заскакивал к владельцам баров или еще к кому-нибудь, чтобы хорошенько к ней (пьянке, кутежу, попойке...) подготовиться; но воспоминание о боли, которую я испытал в полете, было еще совсем свежим. Нет никакой нужды повторять, пока это не станет действительно необходимым. Но самое главное – я занялся исключительно собой. Вы когда-нибудь окуривали комнату сушеным манго? В моей комнате теперь так много цветов, что мне удается ублажить не более трех девиц из «ХХХ-клюзива», не разбив при этом какую-нибудь вазу или не повредив цветок. Я день и ночь бродил по городским паркам и садам, наслаждаясь всевозможными ароматами, начиная с запаха свежевыстиранных простыней и заканчивая собачьим поносом. Я подрался в Сохо и прыгал в Темзу, пристегнувшись тросом. Я попробовал три крутые дозы боливийского кокаина, а потом блевал, а еще был героин, кислота, спешка, укол, возбуждение, кайф, потеря сознания. Теплый ветер меня просто приводил в восторг, а дождь промочил до костей. Кровь – это сок удивительно редкого качества... О, я, кроме того, кого-то жестоко избил. Да, камень, вода, земля, плоть... Вчера ночью плавал в море. Не смейтесь – в Брайтоне¹⁵⁶, где оживленная духота (сахарная вата, мидии, хот-доги, попкорн) и дурацкий саундтрек произвели в моей голове эффект разорвавшейся бомбы, на мгновение выбив меня из колеи, и на поверхности оказались осколки детства Ганна. Я поплыл, а чуть позже перевернулся на спину, словно молодой морской тюлень. Темная соленая вода обволакивала меня. Небо открывалось предо мной великолепным куполом. Я был чертовски подавлен (не говоря уже о том, что я чертовки замерз – пять секунд теплого блаженства после того, как я опорожнил мочевой пузырь Ганна) из-за того, что находился в полном одиночестве и периодически поглядывал на вереницу прибрежных огоньков. Кстати, я чуть не утонул: последствия кокса как раз тогда, когда я направлялся к берегу. Интересно, где бы я тогда очутился? (В последнее время мне многое стало интересно. Для вас, должно быть, вся жизнь – игра в интересные вопросы и ответы.) Но время – это Новое Время, как оно летит, – делало то, что оно и дальше будет делать. Каждый час проходит, несмотря на тот ужас, какой вы испытываете...

Фанк, джайв, буги, рок-н-ролл... Вес тела тянет вас вниз, к процессии, состоящей из людей в черном, и к торжественной музыке. Это не подходит ни для вас, ни для меня. Завтра последний день после недели настоящего экстрима, а я чувствую странную привязанность к маленькой квартирке в Клеркенуэлле. Даже самые скучные закоулки жизни обладают своей неповторимостью: звон ложечки в чашке; окно, запотевшее от пара, когда вы не выключили чайник; старомодная музыка полов, состоящая из скрипов и стонов; непрестанное жужжание компьютера; безнадежная кампания вентилятора по борьбе с лондонским летом, выставившим против него своих лучших боксеров и головорезов. (Мне кажется, что тело Ганна сейчас не в очень хорошей форме. В белках его глаз кое-где дрогнули капилляры, а зрачки лишились спокойствия. В спине невыносимая боль, а зубы постоянно ноют. Черепные протоки сильно стучат и скрипят от слизи, и даже Харриет дважды подумала бы прежде, чем позволить этому грязному языку, буквально заросшему мхом, подобраться поближе к ее чувствительным местам.) Кроме того, мне нужно какое-нибудь укромное место, чтобы подумать и наконец закончить все это.

Представьте, что все это правда. Понятно же, что это неправда, но перед вами мазохист, у которого остались последние пятнадцать минут. Не может... просто не может быть правдой. Но все же представьте, что все это правда. Никто не станет возражать, что жизнь со всеми удобствами подобна комнатам релаксации – мистер Мандрос устроит зону комфорта, услуга для вновь прибывших, – если посмотреть на это с теоретической точки зрения, пусть живут себе со своей умеренной этической благопристойностью; ведь в сфере ощущений такое количество наслаждений, что им будет некогда сажать меня за решетку или отправлять на электрический стул: тюльпаны, поцелуи, снег, закаты, путешествия, и так до смерти, до самой границы чистилища, а потом дом. Дом.

Дом? Сколько времени уже это слово обозначает для меня не ад, а нечто другое? Оно напоминает мне о том, что... ах... Воспоминание о том, как моя бестелесная сущность чувствовала себя некоторое время назад, все еще не померкло. Другими словами, как это, блин, меня убивает. Не могу не думать о том, насколько это мне мешает. Нужно было предвидеть заранее. Нужно было проводить каждую ночь вне тела. Нужно было придерживаться такого графика.

Конечно, я буду продолжать в том же духе, коли я уж подумываю об этом. Подумываю о том, чтобы остаться. Подумываю о том, чтобы быть Декланом Ганном. Конечно, я буду продолжать в том же духе, будто в какофонном вихре нет никакого совершенно нового припева. Конечно, я буду...

Ну все.

Я не включаю свет в квартире. Горячий сумрак и непрекращающийся дождь успокаивают меня. Подобно солнечному свету и тишине Идры, они усыпляют меня. Гроза не прекращается с самого утра. Никогда не видел грозу снизу, как вы. Неужели она не заставляет вас усомниться в том, чему вас учат в школе? Когда вы слышите гром, разве вам не приходит в голову, что все рассказы про атмосферу – это чушь; небо сделано из железа, оно иногда двигается и грохочет, листы и плиты весом в биллионы тонн испытывают такие же тектонические передряги, что и земля, вызывая тем самым неботрясение. Если погода налаживается на какое-то время, то это лишь благодаря удивительным маневрам. Я наблюдал за вспышками молний – такое впечатление, что небо страдает от страшного варикоза. Словно охваченный религиозным или политическим фанатизмом, дождь с огромной скоростью направлялся к земле. У облаков был такой вид, будто они страдают от внутреннего кровотечения. И когда подобное случается, вы лишь отводите взгляд от журнала? Или жмете на паузу игровой приставки?

Я забываю о себе. А вы-то уж нет. Конечно же нет. Главный труд моей жизни должен уберечь вас от этого. А как я-то мог забыть?

Летом, когда погода... Как летят минуты! Шесть минут седьмого, пятая секунда превращается в шестую в тот момент, когда мои глаза смотрят на электронные часы. Маленькие красные цифры в темноте. Кто-то пытается морочить мне голову? Бетси придется закончить самой. У меня нет времени, чтобы...

♦

На этом заканчивается работа моего брата Люцифера, и я принимаюсь за выполнение своего долга.

Слишком официально, Рафаил. Его голос даже теперь находит время для наставлений. Не пиши так, словно ты толстозадый пидор.

Я не могу не улыбаться. Ему следует заниматься делом, но он все равно находит время для критики моего стиля. Итак, попытаюсь сделать ему одолжение.

Я прервал его последнее предложение. Несмотря на все то, что он говорил на Идре, я не мог допустить, чтобы он противостоял своей дилемме в одиночестве. Я прибыл в Англию самолетом, который обошел все грозы вплоть до Хитроу. По словам второго пилота, грозы были повсюду. Удивительно. Страх перед смертью охватил моих попутчиков, подобно тлеющему костру. Длань Божья не охраняла нас, но пилот проявил мастерство, и мы благополучно приземлились. Я взял такси прямо до квартиры в Клеркенуэлле. Вдалеке рдели зарницы.

– Ты что, не видишь? Я занят, – сказал он.

– Ты должен принять решение, – сказал я ему. Он выглядел нездоровым. Цвет лица у него был болезненный, землистый. Угревая сыпь вокруг уголков губ.

– Ты наносишь оскорбление своему воинству, – сказал я ему. – Ты знаешь, мой дорогой, что тебе не удастся постоянно так просто отмахиваться.

– Мы снова перешли на «мой дорогой»? Послушай, Рафаил, я знаю, что ты имеешь в виду, но...

– Как ты поступишь?

– Что?

– Ты слышал меня, – отпарировал: уж мне-то не знать, как он предпочитает отвечать.

– Что ты будешь делать? Останешься или уйдешь?

Он соединил руки за спиной и выпрямил спину, так,как делают это беременные.

Уже лучше, болван. Вот ты почти наловчился. Хотя сравнение с тлеющим костром совсем неубедительно.

– Я заполню ванну водой, вот чем я сейчас займусь, – сказал он. – Большую, глубокую, горячую ванну. Если интересно, можешь посмотреть, хотя Ганну-то особенно нечем похвастаться в плане половых органов. Но, как говорит моя мисс Безупречность из «ХХХ-клюзива», повторяя эти слова словно молитву: «Знаю, что с ним делать. А это главное».

Я прождал полчаса, рассматривая тем временем обстановку в квартире. То, что он здесь появлялся от случая к случаю, сказалось самым отрицательным образом: мусор, разбитые бутылки, нестираное белье, остатки еды на полу, страницы рукописи, полные пепельницы, перевернутое мусорное ведро, ни одной вымытой тарелки... Ничего удивительного. О, Люцифер, сын утра, зачем ты покинул небеса...

Гмм... Простите...

Но я просто терял время. Более того, я потворствовал тому, что и он терял время. Менее чем через пять часов он должен решить. Менее чем через пять часов они придут узнать его ответ. Совсем неподходящий момент, чтобы нежиться в ванне. Слегка постучав в дверь, я вошел.

– Никак не мог дождаться? Думал, застукаешь меня за тем, как из меня выходит масло для ванн?

Он, по-видимому, добавил еще горячей воды, потому что крошечная комната была заполнена паром.

– Как видишь, здесь я целомудренно моюсь и предаюсь серьезным размышлениям. Ради всего святого, закрой дверь.

Он, кроме всего прочего, еще курил сигару (поэтому не только пар, но и дым), а в ладони у него покоился шар без ножки, остаток бокала для бренди, почти доверху заполненный золотистой жидкостью. Ничто не говорило о том, что он здесь занимался 1},еломудренным мытьем или серьезными размышлениями. Он выглядел так, будто его только что разбудили.

– В твоей части острова есть проститутки?– сказал он, сделав глоток. – Я имею в виду, смогу ли я общаться с представительницами противоположного пола?

– Не в таких масштабах, как ты привык, – сказал я. – Ну, а вообще – да, уж если не на Идре, то в Спеце и, конечно же, в Эгине.

Конечно же, в Эгине. Звучит как название какого-то дурацкого стихотворения Лоренса Даррелла.

– Судя по твоим богохульствам и ошибочным наблюдениям, я могу заключить, что ты пьян, – сказал я, ощущая, как во мне– признаюсь, от отчаяния– закипает на него гнев.

– Жидкость здравомыслия, – сказал он, поднимая шар.

– Жидкость малодушия, – возразил я. – Неужели ты не видишь, что твое время истекает?

– Ты переоцениваешь время. Вот деньги...

Я вздохнул и присел на край ванны.

– Обычно рекомендуется раздеться, прежде чем погрузиться, – сказал он.

Я провел рукой по лбу. (У Мандроса чувствительные руки, и они надолго запоминают многие предметы.) Усталость – как сильно устали кости и нервы – поднималась вверх от самых стоп. Упрямство, с каким он уходил от ответа, словно образовало отдельную сущность, которая присутствовала здесь вместе с нами, испытывая на прочность мои силы.

– Люцифер, – начал я,—ради любви и жизни послушай меня. Ты должен остаться. Либо со мной, либо один, либо с кем-то еще. Разве ты не понимаешь, что ты не можешь вернуться? Разве ты еще не понял, что все скоро закончится, что ты... что ты будешь...

– Да, – сказал он медленно и, кажется, с неподдельной серьезностью. – Да, мой дорогой, я все понял. Как всегда, я все понял. Теперь, если тебе не трудно... подай «Суон Вестас», вон там... Я, кажется, лишился сил...

– Люцифер!

– Гм?

– Ты хочешь провести вечность в аду под названием Ничто?

– Конечно же, я не хочу провести... – о, блин, блин, блин, блин, блин!

Выйдя из себя, он попытался сесть прямо, поскользнулся и шарахнулся головой о заднюю часть ванны. Он пролил большую часть бренди, и у него выпала сигара.

– Бог ты мой! Бог ты мой! Долбаный Бог!

(Мне больно даже печатать это, но я обещал передать все добросовестно.) Я помог ему сесть поудобней, бокала он не оставил.

– И не пытайся одурачить меня, мистер Мандрос, претворяясь, что ты собираешься выловить еще и сигару, – сказал он, прищурив от боли глаза.

– Это нелепо, – сказал я.

Он на секунду задержал на мне свой взгляд и сказал с натянутой улыбкой:

– Боюсь, ты не прав, мой дорогой.

Кажется, удар головой о ванну отрезвил его. Он аккуратно положил ножку бокала на край ванны. Именно тогда я заметил бритвенные лезвия, все они были запакованы, кроме одного, покрывшегося легким налетом ржавчины.

– Немое, – сказал он, – Ганна. Он собирался порезать вот это. – Люцифер поднял кисти рук, чтобы показать мне. – Нет ни одного варианта, кроме того, что я окажусь в полном одиночестве в Ничто. Ни одной веревки, на которой можно было бы повеситься, ни одного горшка, куда можно было бы поссатъ.