Текст книги "Реванш Генерала Каппеля (СИ)"

Автор книги: Герман Романов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Однако другое обстоятельство вызывало тревогу главнокомандующего. Река Ея была естественной исторической границей между самыми крупными казачьими войсками. И как поведут себя дальше донцы, покинув южные последние станицы родного войска, представлялось весьма смутно. Их боевой дух был бы основательно сломлен еще две недели тому назад, если не пришло обращение к ним Верховного Правителя адмирала Колчака из далекой Сибири, которое несколько приободрило донских казаков, вселило в их сердца надежду, воодушевившее на продолжение борьбы.

Войсковой атаман Богаевский с командующим Донской армией Сидориным буквально на ходу сейчас проводили реорганизацию, сводя корпуса в полнокровные дивизии, а бригады в полки, а то и в дивизионы. Вот только что делать с десятками тысяч беженцев, что вереницами повозок, арб и телег тронулись с Дона, никто в Екатеринодаре не знал. Со станичниками также ушли из северных степей многие тысячи калмыков (серьезно опасавшихся мести красных), заполонивших дороги табунами коней, верблюдами и отарами овец. Все эти толпы требовалось как можно быстрее отвести за Кубань, дабы они не стали самой серьезной помехой.

Кубанское казачество, прижимистое и эгоистичное по своей малороссийской натуре, только сейчас опомнилось и стало более радушно привечать ушедших перед большевистским нашествием своих «старших братьев». Вот только его сочувствие было той самой пресловутой каплей в море людского горя – требовалась не помощь отдельных сердобольных станичников, а самая широкая поддержка со стороны правительства, Рады и всего войска.

– Глупцы не понимают, что отсидеться за нашими спинами не выйдет! Ведь придут красные, и тогда им все припомнят. Неужели для них урок «вешенцев» не впрок воспринят?!

Главнокомандующий испытал приступ гнева, который нахлынул на него от размышлений о делах местных «самостийников». Осенью они развалили Кавказскую армию, большинство частей которой составляли именно кубанские казаки, которые массами стали уходить в родные станицы, практически полностью оголив фронт. И лишь ценой неимоверных усилий, сделав уступки войсковому правительству, недавно началось формирование сразу трех кубанских корпусов из двух конных дивизий каждый, а также нескольких пластунских бригад. Вот только разбежавшиеся по «ридным хатам» станичники не горели желанием снова идти на войну, попав под разлагающую агитацию своих депутатов из «самостийников» Рады, что безумно рубили сук, на котором сами сидели…

Форт Александровск

командующий Уральской армией

генерал-майор Толстов

– Нас действительно ожидали…

Толстов задумчиво смотрел на небольшую гавань, где стояли две низкобортные баржи, а на рейде дымили трубами пять относительно больших пароходов, два из которых являлись вспомогательными крейсерами, вернее, носящими это грозное для врагов название нефтеналивными транспортами. На них еще англичанами в восемнадцатом году были установлены по парочке четырехдюймовых пушек. Функции бортовой брони выполнял залитый в отсеках, прикрывавших машинную установку, за отсутствием нормальных стальных листов, обычный бетон. Лишь местами связанный арматурными прутами для крепости. Хоть какая-то защита от снарядов красных кораблей, появившихся на Волге в уже далеком грозовом 1918 году.

Тогда британцы подгребли под себя как все пригодные для вооружения пароходы, так и парочку русских канонерских лодок «Ардаган» и «Карс», специально построенных для Каспия и вооруженных двумя мощными морскими 120 мм и вдвое большим числом 75 мм пушек. Правда, уже в прошлом году, исходя из собственного горького опыта, англичане решили больше не тратиться на дальнейшую колонизацию прикаспийских и закаспийских областей бывшей Российской империи, и полностью увели свои войска в Персию. А заодно распределили корабли, исходя из своих собственных расчетов, а не интересов вроде бы как союзного им русского командования. Лучшие боевые канонерки, построенные на петербуржских верфях десять лет тому назад, они щедро даровали новоявленному государству Азербайджан в полное владение. Наспех вооруженные транспорты (вкупе с полудюжиной привезенных из «туманного Альбиона» торпедных катеров) составили долю армии генерала Деникина, хоть такой частью вернувшись к законным хозяевам. Для них пришлось спешно набирать экипажи из кадровых морских офицеров (которых было много во ВСЮР) и набранных, откуда только возможно матросов – вчерашних реалистов, гимназистов и студентов, попавших под мобилизацию крестьян и даже кубанских и терских казаков.

Именно вспомогательные крейсера всю прошлое лето прикрывали немногие транспорты, идущие с грузами в Гурьев на собственный страх и риск. Выходить в море без охранения стало безумием – большевики перевели по Волге в Астрахань три боевых миноносца с Балтики. Эти корабли обладали не менее мощным вооружением из двух-трех четырехдюймовых пушек, с гораздо большей скоростью и мореходностью, так как были специальной, еще довоенной постройки.

Именно один из этих эсминцев перехватил на подходе к полуострову Мангышлак пароход «Лейла», на котором отправился из Петровска в Гурьев генерал Гришин-Алмазов, бывший военный министр Сибирского правительства, годом ранее отправленный со специальной миссией к главнокомандующему ВСЮР генералу Деникину. Этот рейс закончился трагедией – генерал и сопровождавшие его офицеры застрелились, чтобы не попасть в плен, а транспорт был уведен красными в Астрахань.

В последнее время ходили слухи, что большевики доставили сюда две небольшие подводные лодки, которые даже видели осенью рыбаки – их появление в Каспийском море грозило весьма немногочисленным кораблям белой флотилии очень скорыми и серьезными проблемами. От торпедного удара из-под воды они ведь совершенно беззащитны, да к тому же были тихоходны. Ведь как не изощряйся, но нефтеналивное судно или колесный пароход в броненосец переделать невозможно.

– Господин атаман! Кораблям приказано незамедлительно вывезти всю Уральскую армию с имуществом и вооружением, взяв по возможности также строевых коней. Для последних пригнали баржи, воняют нефтью, правда, но лошадей двести уже погрузили и вчера отправили. Моряки торопят, требуют всем немедленно идти на погрузку.

Толстов искренне обрадовался. Будучи из старинного казачьего рода, он прекрасно понимал огромное значение хорошо обученного коня – служивые зачастую воспринимали их как своих близких товарищей. Но спросил о том, что, как кадровый военный уловил сразу же – удивительное по быстроте прибытие в Александровск кораблей флотилии. Это свидетельствовало о крайней поспешности с эвакуацией, что само по себе являлось чрезвычайно тревожным симптомом. Потому генерал негромко поинтересовался:

– Что слышно на фронте?

– Страшные вещи говорят между собою моряки, хотя глухо и догадками, господин атаман!

Толстов поморщился – в прошлом декабре он положил насеку, демонстративно отказавшись от атаманства. Но так как войсковой круг не был собран, а прежний, молодой тридцатипятилетний генерал, с властным и крутым характером, просто разогнал осенью прошлого года, то приходилось ему самому и дальше выполнять атаманские функции. Хотя формально уже не будучи войсковым атаманом. Но таков старинный казачий уряд – любое выбранное станичниками лицо не имеет права (за исключением явной физической немощи) самовольно отказаться от общественного доверия и выполнения возложенных на него казаками обязанностей.

Адъютант с трудно произносимой для любого русского польской фамилией Дзинциоло-Дзиндциковский замялся на несколько мгновений. Потом поручик тихо произнес:

– Как я понял, весь астраханский участок полностью оголяется, пехотные полки, государственную стражу и терских казаков спешно перебрасывают эшелонами к Ставрополю, в первую очередь конницу. Вроде красные большими силами прорвались через оборону на Маныче. Из Петровска вывозят вагонами грузы и боеприпасы в Новороссийск, даже торпедные катера на платформы лебедками поднимают. Флотилия, как перевезет наших казаков, либо затопит суда на рейде, или перегонит их в Баку, а может и дальше, в любой порт Персии. Моряки опасаются, что большевики скоро выведут свои корабли из устья Волги, лед уже таять начал повсеместно, а первый шторм сломает его окончательно.

– Так…

Толстов моментально понял, что очевидная для любого взгляда спешка с эвакуацией из прикаспийских районов, или говорит как о уже разразившейся, или о весьма близкой, надвигающейся катастрофе. Главнокомандующий ВСЮР генерал Деникин экстренно перебрасывает имеющиеся под рукою войска, где только такие возможны, на Кубань, надеясь там остановить дальнейшее продвижение красных армий, оставляя всю восточную часть Северного Кавказа на милость астраханских большевиков или растерзание горцев. Возможно, именно сейчас наступила та самая роковая минута, когда любые резервы просто бесценны, пусть даже состоят они из измотанных тяжелейшим двухмесячным переходом через пустыню уральских казаков.

Хорошо понимая это, атаман заранее предпринял меры – полторы тысячи казаков, идущих к Александровску, были на подходе разбиты им на два сводных конных полка, командовать которыми Толстов поставил войскового старшину Климова и есаула Фадеева. Сформированную таким образом казачью бригаду атаман доверил полковнику Карнаухову. В нее вливались и те две сотни казаков, что пришли первыми в Александровск и сейчас уже плыли в Петровск на ушедших туда транспортах.

Войсковых артиллеристов свели в отдельную батарею, пусть пока и без орудий – на Кубани лишние пушки найдутся, не могут не быть, учитывая поставки союзников по Антанте. Из следующих в арьергарде казаков генерал предполагал составить отдельный дивизион из двух сотен. Полутысяча примкнувших к уральцам беглецов должна была пойти на пополнение воинских частей в Петровске. За исключением англичан – тех моряки сразу же отправляли на одном из пароходов в Баку или даже дальше на юг, в ближайший персидский порт Энзели.

Семьи офицеров и казаков, женщин, детей и стариков (а в колонне ехал и престарелый отец атамана, «разменявший» восьмой десяток), Толстов решил забрать на корабли последними – слишком растянулась по пустыне вереница беженцев, и ждать придется несколько дней, а время уже не терпит. Да ничего с ними не случится, их чуть больше тысячи, контр-адмирал Сергеев гарантирует, что их его моряки обязательно тут дождутся, примут всех на борт и доставят в Петровск. Единственное, что необходимо взять под личный контроль и постоянный пригляд – войсковую казну из сорока ящиков по два-три пуда серебряных рублей и полтин в каждом. Она под надежной охраной должна быть перевезена вместе с казачьими полками на западный берег моря в первую очередь.

Оставлять ее под присмотр моряков безумие, и так потеряно несколько драгоценных ящиков (ведь к серебру у людей доверия гораздо больше, чем к напечатанным и обесцененным бумажкам), которые в январе захватили разбойники киргизы в пустыне во время большого бурана, внезапно напав и перебив охранявших их казаков…

Екатеринодар

главнокомандующий Вооруженными Силами

Юга России генерал-лейтенант Деникин

– Все решится сегодня! Не могут же они не понимать, что уже стоят у самого края бездны!

Антон Иванович тяжело вздохнул и в очередной раз склонился над картой, словно пытаясь в нанесенных на нее стрелках и овалах найти спасительное решение. Вот только выправить ухудшавшуюся прямо на глазах ситуацию имеющимися в распоряжении собственными силами невозможно. И лишь всеобщая мобилизация кубанского казачества, что издревле называлась «сполох», поможет если не отстоять Северный Кавказ, то, по крайней мере, спасти саму Кубанскую область. Все должно решиться сегодня, на чрезвычайном круге, где соберутся представители станиц, сама Рада и войсковое правительство с атаманом.

Главнокомандующему ВСЮР предложили выступить на круге с обращением к Кубанскому войску. И сейчас генерал Деникин спешно набрасывал короткие тезисы своего будущего вечернего выступления к собравшимся казакам. Но в голове постоянно крутились мысли, отогнать которые он, собрав всю свою волю в кулак, никак не смог. И хотя питал отчаянную надежду на выступление не менее чем семидесяти тысячного воинства, которое могло выставить Кубань (причем без всякого запредельного усилия), но разум холодно говорил ему, что набрать, в лучшем случае, удастся тысяч тридцать конных и пеших казаков, вряд ли больше.

От всего войска сейчас на фронте сражалось лишь десять тысяч кубанцев. На Ставрополье недавно пошла в бой только одна из сформированных дивизий – 4-я генерал-майора Фостикова из хоперских и лабинских казачьих полков. «Линейцы», всегда отличавшиеся патриотизмом и чувством долга, в отличие от «черноморцев», насквозь пропитавшихся «самостийностью», первыми выступили в поход, прикрыв оголенный правый фланг Донской армии. Ее подкрепили потрепанной в жестоких боях 1-й Терской дивизией и одной сильно ослабленной кубанской пластунской бригадой, сведенных в корпус под командованием генерала Топоркова, урожденного забайкальского казака. И это были все силы, на которые мог сейчас рассчитывать главнокомандующий, пока в тылу вяловато шло запоздавшее формирование Кубанской армии. Командование над ней правительство и Рада поручило небезызвестному генералу Шкуро, в чьих полководческих талантах Антон Иванович не без оснований сомневался.

Данное назначение являлось чисто политическим делом – молодой генерал-лейтенант Шкуро был крайне популярен у кубанцев своими лихими делами и налетами. Также и грабежами, а ведь в поговорке не зря говорится – «солдат воюет ради славы, а казак за добычу»!

– Должны же они, наконец, подняться, – негромко произнес Деникин, и, подняв глаза, увидел удивление на лице своего начальника штаба генерал-лейтенанта Романовского, про которого в армии ходили грязные слухи, что именно он виновник поражений, и, чуть ли не агент большевиков, предатель по своей сути. Причем в главный упрек 33-х летнему генералу ставили его молодость, будто не было генералов даже моложе по возрасту. Ведь таковы реалии жестокой гражданской войны – сам Деникин считал, что награждать офицеров бывшими императорскими орденами за победы и храбрость в междоусобице не следует.

Хотя в Сибири такое происходило постоянно, многим генералам и самому адмиралу Колчаку с помпой вручали кресты Святого Георгия 3-й степени, которыми даже в Великую войну награждали крайне редко. И лишь за самые яркие дела против германцев и австрийцев – именно за «Луцкий прорыв» в 1916 году получил данный крест сам Антон Иванович. Так что единственным средством поощрения достойных было ускоренное чинопроизводство. И особенно этим делом грешили местные казачьи правительства, раздавая чины налево и направо не столько по заслугам, а сколько без оных, благо соискателей на таковые хватало с избытком. Тот же Донской атаман Краснов стал генералом от кавалерии, хотя главнокомандующий ВСЮР имел еще со времен войны с германцами всего лишь звание генерал-лейтенанта и не истребовал большего для себя чина.

Сейчас Антон Иванович рассматривал два крайних варианта, причем среднего фактически не имелось. Если все Кубанское казачество поднимется по «сполоху», тогда красных можно отбросить, или, по крайней мере, удержать большую часть отделов войска, отступив за реки Бейсуг и Лаба. Либо, в самом неприятном случае, переправиться за Кубань и крепко удержать южные отделы войска. А там, собравшись с силами, получить от сибиряков и союзников помощь, отмобилизовав полностью всех казаков, перейти в решительное контрнаступление, и как в 1918 году, снова начать освобождение от большевиков территорий Северного Кавказа.

– Однако, это самый лучший вариант развития событий…

Антон Иванович снова тяжело вздохнул. В худшем придется оставить Екатеринодар с Новороссийском, однако постараться попробовать удержать донцами и «добровольцами» выгодный для обороны Таманский полуостров и южную часть Черноморской губернии, от Туапсе до Сочи. Если наступит этот «черный день», то Гойтхский перевал через труднопроходимый Навагинский горный хребет будет оборонять Алексеевская стрелковая дивизия, вернее пока бригада – ее развертывание происходит в Армавире за счет отводимых от прикаспийских районов воинских подразделений и чинов государственной стражи. В дивизию в самом скором времени должен был влиться полк из рот бывшей императорской гвардии – сведенный из батальонов отдельной бригады, что была в рядах ВСЮР еще в октябре прошлого года, перед началом катастрофического отступления.

«Алексеевцы» усиливались формируемой из отряда генерала Драценко Кавказской пехотной дивизией. К Ширванскому и Апшеронскому пехотным и Александрийскому гусарскому полкам, снятым с астраханского направления, должен был добавиться потрепанный «возрожденный» Самурский полк, отличившийся в боях и имеющий хороший офицерский и солдатский кадр. А также остатки сводной гренадерской дивизии, в которых людей едва на полнокровный довоенный батальон имеется.

К Армавиру также перебрасывались сводно-горская и терская казачья дивизия (вторую из казаков пожилых возрастов главнокомандующий решил не забирать). И, судя по радиограмме моряков из Петровска, дней через 10-12 можно будет рассчитывать на прибытие сводной бригады из уральских казаков, их будет примерно полторы-две тысячи шашек, плюс несколько сотен наспех собранных штыков, что пойдут в качестве пополнения. И это все, на что можно было рассчитывать для прикрытия фактически оголенного правого фланга Донской армии. А большевики уже нависают опасно, занимая села Ставропольской губернии и черпая там из крестьян и «красно-зеленых» партизан пополнения, еще неделя в лучшем случае, и главная железнодорожная магистраль будет ими перерезана.

– Все решится в ближайшие дни, – тихо произнес Деникин, снова усаживаясь на стул и придвинув к себе бумаги. Через час назначено совещание, на которое прибудут казачьи командующие от донцов, кубанцев и терцев. И лишь затем, с уже подготовленными предложениями идти на Круг, на котором нужно решить главный вопрос – как отстоять Кубань?!

– Антон Иванович, только что доставлены из Новороссийска личная к вам депеша от «правителя» ДВР, – в голосе Романовского просквозил неприкрытый сарказм – Каппель был в семнадцатом году подполковником, сейчас же произведен в полные генералы, при том он является главнокомандующим Сибирской армией и главой правительства. Начальник штаба, чуть изменив тон, негромко добавил:

– Передали зашифрованным текстом по телеграфу в Константинополь. Вместе с ней пришло обращение забайкальского атамана Семенова к нашим казакам. Его огласят на круге. Еще телеграмма от Верховного Правителя – адмирал Колчак позавчера отбыл из Владивостока на вспомогательном крейсере «Орел» с «особым грузом» и частью вооружения бывшего чехословацкого корпуса.

Деникин кивнул – доставка золота на огромную сумму в 60 миллионов рублей могла значительно улучшить плачевное состояние, в котором находились финансы ВСЮР. Казначейство уже печатало пятитысячные купюры, а те стремительно дешевели прямо на глазах.

Главнокомандующий взял в ладони запечатанный конверт с посланием генерала Каппеля – несмотря на молодой возраст, тот у него вызывал искреннее уважение. Еще бы – превратить отход через всю Сибирь в победоносное контрнаступление, ведь Сибирская армия прошла уже полтысячи верст и находится на близких подступах к Красноярску. Прочитав послание, Антон Иванович не поверил собственным глазам – на секунду возникла даже мысль, что сибиряки знают ситуацию на Кубани лучше него. Вот только выводы и предложения Владимира Оскаровича были для главнокомандующего ВСЮР абсолютно неприемлемыми.

«Вздор! Нельзя быть настолько хитрым и циничным интриганом! Здесь не Сибирь, такого не поймут, хотя казаки могут цепко ухватиться за данную идею. Лучше о ней им ничего не знать! Однако, каково предвидение, не зря он стал главой Сибирского правительства и правителем этой ДВР. А мне ведь следует огласить главное послание прямо на войсковом круге – должно пронять Раду до самого нутра. Теперь можно рассчитывать на спасительный итог, шансы появились весомые!»

Глава 2

Глава вторая

15-16 марта 1920 года

Иркутск

главнокомандующий Восточным фронтом

и Правитель Дальне-Восточной России

генерал от инфантерии Каппель

– Мир с большевиками настоятельно необходим, я с вами тут полностью согласен, господа. Мною отданы соответствующие приказы генералу Сахарову – переговоры с красными уже начались на ближайшей к Красноярску станции. В самые ближайшие дни все должно решиться к нашей выгоде, иначе, зачем заниматься этим делом. Уважаемый Петр Васильевич, вам, как министру по иностранным делам, следует незамедлительно отправиться туда и принять участие в работе нашей делегации. Только подписание соглашения, если в Красноярск не прибудет нарком по иностранным делам из Москвы, или не назначат специального уполномоченного, будет исключительно делом военных. Подпишут соглашение командарм Эйхе от большевиков, а с нашей стороны поставит подпись генерал-лейтенант Сахаров. Поезд для вас уже подготовлен и сегодня вечером будет готов к отбытию с вокзала.

– Владимир Оскарович, ко мне вчера обратились с заявлением по этому поводу послы союзных держав. С пожеланием участия в мирной конференции с большевиками, пусть в качестве посредников. Определенную заинтересованность выражают англичане и, особенно, японцы.

– Откажитесь под самыми благовидными предлогами. Если они станут участниками переговоров, то, простонародно выражаясь, снимут с них сливки – мы будем в проигрыше, так как это придаст большевикам уверенность в своих позициях. Такое недопустимо категорически!

– Я с вами согласен, Владимир Оскарович.

Каппель надолго задумался, медленно, как бы нехотя крутя в пальцах не подкуренную папиросу – разговор между министрами шел сейчас приватный, за такой традиционной утренней чашечкой кофе ежедневно происходил обычный обмен мнениями. Заседание Сибирского правительства, как обычно, начиналось во второй половине дня, иногда ближе к вечеру, после того как члены Сибирской директории разбирались с делами в своих подотчетных ведомствах. А там их постоянно поджидала масса чиновников и посетителей, управляющие с докладами и стопки входящих и исходящих документов, на которых срочно требовалась нанести подпись министра. Так что после заседания правительства члены Сибирской Директории частенько оставались на службе, а вместе с ними и весь их министерский аппарат – уходить раньше начальства со службы никто не смел, дабы не быть заподозренным в небрежении обязанностями и лени.

Чиновники уже втянулись в такой ритм, никто из них не роптал. Только иной раз с тоской вспоминали о «золотых» омских денечках, когда при двух выходных появлялись на службе с десяти часов утра и находились на ней до четырех часов дня, абсолютно не ощущая дыхания войны. Однако после эвакуации жизнь круто изменилась. Тыл перешел на такой же ритм жизни как фронт, и сейчас никто не брюзжал открыто, потому что нерадивые боялись отставки – «ледяной исход» через всю Сибирь выбил из усталых людей все пустое и никчемное, что раньше казалось очень важным и значимым.

Иркутск за истекшие шесть недель преображался на глазах с каждым прожитым днем – в него фактически возвратилась мирная жизнь, хотя на той стороне Ангары дымил бронепоезд, в стальных башнях которого угрожающе топорщились трехдюймовые орудия. На очищенных от грязноватого снега улицах, для окончательного успокоения горожан, частенько проезжали конные патрульные с желтыми казачьими лампасами. Да вместе с милиционерами стояли пикеты сибирских стрелков – на граненых штыках винтовок играли сверкающие блики от яркого весеннего солнца.

Самый большой сибирский город, единственный, в котором число жителей еще в германскую войну перевалило за сто тысяч человек, вполне достойно выглядел в качестве столичного центра новоявленного государства под бело-зеленым флагом, с просто огромной территорией и чудовищным малолюдством на ней. Население едва превышало три миллиона граждан. Большинство народа проживало вдоль тонкой нитки протяженной железнодорожной магистрали Транссиба, что шла от затерянного в тайге Канска до стоявшего на берегу живописной бухты Владивостока. Но это тонкая южная часть, наиболее приспособленная для жизни. Над ней нависал огромный северный массив до самого полярного края с тундрой и вечной мерзлотой, тянувшийся далеко на восток. Тысячи долгих верст пути – порой нехоженых дорог до самых огнедышащих вулканов далекой Камчатки, о которую бились холодные волны Тихого океана.

Каппель подошел к высокому окну – здание правительства, в котором раньше пребывал Русско-Азиатский банк, стояло на пересечении двух главных улиц города – Большой и Амурской, в конце последней высились массивные одноименные ворота, хорошо видимые из кабинета. Везде люди, торгуют магазинчики и лавки, часто проезжают извозчики. В голове промелькнула мысль, что в такой вот пролетке могут провести пудов так десять чего-нибудь взрывающегося, и мало не покажется никому. Но генерал отогнал ее – ему не пристало бояться смерти, и как можно запугать ею того, кто сам много раз умирал. Да и ставший правительственным район хорошо охранялся войсками, а извозчики сотрудничали с милицией и постоянно проверялись на лояльность новой «старой» власти.

Здание промышленного училища через дорогу временно передано министерству внутренних дел, а наискосок «Гранд-отель» служил местом проживания членам правительства. В городе остро не хватало больших зданий – одним только иностранным посольствам, что экстренно возвратились в Иркутск после короткого вояжа в Забайкалье, потребовалось полдюжины двухэтажных особняков. Эвакуированные министерства и ведомства заняли добрый десяток домов, а ведь в городе действовал основанный еще в 1918 году университет, несколько военных училищ и кадетских корпусов (как местные, так и перевезенные с запада) с военно-фельдшерской школой, больше десятка гимназий с различными училищами.

Конечно, по мере стабилизации обстановки на территории различных районов ДВР столицу придется понемногу «разгружать». Несколько эшелонов с беженцами и эвакуированными из Омска присутствиями уже отправились на «постоянное поселение» за Байкал – в города Читу и Верхнеудинск, там местные образовательные и управленческие учреждения испытывали острую нехватку подготовленных кадров. Тем более тех, кто был, безусловно, лоялен к «белой» власти – иначе бы многие тысячи людей не бежали на восток в насквозь промороженных вагонах, испытывая в долгом пути чудовищные лишения и беды.

– Будет лучше, если завтра, после нашего отбытия, статс-секретарь сделает послам соответствующее заявление, – Вологодский протирал платочком стекла очков, и, подняв взгляд на Каппеля усмехнулся:

– В котором будет выражаться наша уверенность в том, что в самом скором времени послам союзных держав будет предоставлена возможность выступить «миротворцами». Они привыкли выступать в такой роли.

– Вы полностью правы, Петр Васильевич. Обещать им совсем не означает выполнять данное нами якобы согласие на их «просьбы», что чаще всего подходят на категорические требования. Тем более, в результате прошлого их «миротворчества» и «помощи», после которой мы остались сидеть на обломках прежде великой державы! Храни нас Бог от таких «друзей», имея которых и врагов никаких не надо! Они за них дела с удовольствием выполнят, да еще от себя всяческих пакостей добавят!

Последние слова прозвучали с явственно прорезавшейся горечью. Союзники, всякие там чехи, поляки, румыны и прочий сброд бросили фронт. В тылу прославились грабежами и зверствами, набили тысячи вагонов русским добром. Но этого оказалось мало – сорвали эвакуацию из городов Западной и Средней Сибири, став причиной гибели большей части армии и многих тысяч, если не десятков тысяч людей, выдали Верховного Правителя адмирала Колчака большевикам и наложили свои лапы на русское золото. Свои обязательства не выполняли и «великие державы» – беря в оплату драгоценный металл и монеты, имея склады, забитые под завязку после мировой войны оружием и боеприпасами, они, за исключением англичан, либо фактически ничего не поставили, либо продали втридорога откровенную рухлядь.

Причем, те же японцы еще требуют от русских территориальных уступок, Сахалин им с Камчаткой немедленно продавай за «арисаки» и дрянное китайское сукнецо, которое пытаются чуть ли не силком в руки всунуть. Да хрен вам с редькой!

«Нет, господа хорошие, мы вам не папуасы, чтобы за бусы хвататься, которыми перед лицом потрясли! У нас с вами теперь совсем другой разговор пойдет, вы сами пресмыкаться скоро начнете да подписанные договоренности соблюдать станете! Стравить их нужно между собой хорошенько, чтобы от нас все разом отстали!»

Генерал Каппель прошелся по кабинету, искоса глянул на переговаривающихся между собой Серебренникова и Михайлова. Последний в чем-то горячо убеждал собеседника, даже жестикулировал с юношеской порывистостью (все же был возмутительно молод с точки зрения любого сановника рухнувшей в небытие Российской империи).

В последние дни у банковских касс в Иркутске (как и в других городах, включая Забайкалье) в длинных очередях толпился народ. Начался обмен всевозможных денежных знаков на уже деноминированные новенькие рубли американской выделки (впрочем, довольно приличной, хотя, к сожалению, и без водяных знаков), и уже введенные в оборот золотые монеты разного достоинства. Причем, подлежащие обмену крупные суммы заносились на лицевые счета, а не выдавались прямо на руки. Многим дельцам и спекулянтам враз поплохело – мало того, что они должны были письменно указать относительную «честность» своих доходов, но и теряли приличную часть в десять процентов за совершенную обменную операцию. Так что на банковские счета соглашались все, чтобы не потерять при уплате повышенного налога.

Со временем, по мере очищения от партизан уездов, в последние будут отправлены специальные экспедиции по обмену денежных знаков, к которым, как показали эти дни, доверие стало фактически полным. Еще бы – обмен на золото свободный, в любом банке или кассе, вот только драгоценный металл из торговых расчетов под угрозой штрафных санкций полностью выводился. Захотел фабрикант или купец пустить накопления в оборот – меняй монеты на ассигнации, вот только империалами не расплачивайся. Иначе, если за руку поймают, многое потерять можешь. Да и налоги только билетами собираться в дальнейшем будут, что еще больше укрепит к ним доверие со стороны торговцев, обывателей и крестьян.