Текст книги "Реванш Генерала Каппеля (СИ)"
Автор книги: Герман Романов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Правительство ДВР приняло решение о переименовании ряда областей в губернии, и о выделении из самых больших и относительно многолюдных, для улучшения административного управления, новых губерний. Причем все они должны были состоять не более чем из четырех-пяти административных единиц – уездов, горных или национальных округов. Так из Приморской губернии выделялась Хабаровская, в которую вошли три уезда и Сахалинская область целиком.
В Камчатскую губернию передавался Колымский округ из Якутской автономной области, из которой также изымался заселенный русскими крестьянами Олекминский уезд в пользу новообразованной Ленской губернии со столицей в Киренске. В нее передали северные уезды и Витимский горный округ Иркутской губернии.
Забайкалье было поделено на две части – в области войска Забайкальского большинство населения составляли казаки, меньшую часть айгинские буряты, тунгусы и русские крестьяне. В Селенгинской автономной области, также как в Якутии, преобладание оставалось за местным туземным населением, казаки и крестьяне оставались в меньшинстве. В Иркутской и Камчатской губерниях, в местах компактного проживания большого числа аборигенов, вводились автономные округа на правах уездов, также как и особое администрирование проживавшего везде казачьего населения с обособленным войсковым и станичным укладом.
Своей начавшейся поездкой в Верхнеудинск Владимир Оскарович был доволен – правительство получило твердую опору в лице бурят, составлявших почти две трети от четырехсоттысячного населения новообразованной автономии. А если учесть станичных казаков Верхнеудинского отдела Забайкальского казачьего войска, враждебно настроенных к большевикам местного разлива, то можно было смело рассчитывать на поддержку трех четвертей населения всего западного Забайкалья – вполне достаточно консервативной опоры для власти.
Впрочем, партизанское движение на юге новообразованной Селенгинской области, судя по донесениям, резко пошло на спад. Мужики из отрядов, несмотря на яростные призывы большевиков, уже начали разбегаться по своим селениям – крестьяне в любом времени весьма практичны, их перспектива потерять все имущество и землю пугает сразу. Тем более, что новая власть вроде как «народная советская», от налогов полностью освобождает. Так к чему партизанить, лишится всего нажитого непосильным трудом хозяйства, в здешних местах отнюдь не бедняцкого.
Парадоксальность ситуации в том, что большевики фактически натравливали мужиков на бурят, провозглашая «уравнительный передел» земли. До революции земледельцы люто завидовали втрое большим душевым наделам инородцев, совершенно не принимая в расчет, что их хозяйства скотоводческие. Даже тогда происходили самовольные захваты земли, и буряты, вполне законопослушные люди, часто обращались к властям с просьбами избавить их от столь «беспокойных» соседей.
В революцию «самозахваты» земли стали чуть ли не нормой – так что агитация большевиков пришлась по душе переселенцам, которые не в силах обработать свои наделы, тянулись заграбастать чужие, с желанием перейти от трудоемкого земледелия к более легкому скотоводству. Да и старожилы, вполне обеспеченные и даже богатые, также старались ущемить своих соседей-инородцев, утверждая, что земля «Божья, и должна принадлежать христианам», а таковыми буддисты-буряты являться никак не могли по определению. Так что оставалось только прибегнуть к грубой силе, если мятежная Бичура будет продолжать восстание.
Войск уже сосредоточено вполне достаточно, причем главным образом конницы. Наиболее подходящей для действий в степной полосе – три казачьих, плюс два инородческих туземных полка, названных уланскими, из монголов и бурят. Они подкреплялись стрелковой бригадой с регулярным кавалерийским полком – Сибирским драгунским. Полк сводный, сформирован, как и восстановленный Иркутский гусарский, из остатков трех кавалерийских дивизий, что имелись в армии адмирала Колчака. Так что шести тысяч штыков и шашек вполне достаточно для окончательного усмирения повстанцев. Вот только прибегать к кровопролитию генерал Каппель категорически не хотел, не без основания рассчитывая, что даже открытой демонстрации силы, и готовности ее применить в полном объеме, окажется вполне достаточно для охлаждения горячих голов среди повстанцев. Да и какой им смысл продолжать мятеж – одно дело восставать против режима Колчака и совсем иное выйти супротив «народного советского» Сибирского правительства.
Беспокоило другое – восточное Забайкалье, смыкаясь с занятой партизанами Амурской губернией, представляло нешуточную угрозу «белой» государственности. Конечно, если принять японские требования, подавить восстание можно, но такая идея вызывала негодование в душе. Наоборот, хотелось как можно быстрее выпроводить интервентов – любая власть для народа отвратна, если она держится исключительно на иностранных штыках. Что ж – придется прибегать к политике «кнута и пряника». Так решило правительство, и требовал его «внутренний голос».
В конечном итоге, удовлетворив хоть частично крестьянские чаяния, получить в старожилах надежную опору, и с их помощью начать очищать от партизан волость за волостью, уезд за уездом. К тому же местные большевики, лишившись надежды на скорую помощь из-за Енисея, могут потерять доверие поднятых ими на восстание против японцев крестьян. Ведь тем будут противостоять уже отнюдь не ненавистные узкоглазые интервенты, которых выпроваживают, а «народная советская власть Сибири».
– Шансы есть, следует побороться, да и золота на несколько лет хватит, – задумчиво пробормотал Каппель. Мысли правителя вернулись к «презренному» металлу – золотого запаса рухнувшей в небытие империи вполне хватало на пять-семь лет бережных трат. Даже для всех «белых территорий», на которых можно удержаться, населения будет не больше 20-ти миллионов человек, но, скорее, намного меньше. Так что золота хватит, а через пару лет, после освобождения амурских приисков, можно будет начать выплату европейским кредиторам части долгов с царских времен. А в будущем добыча драгоценного металла может вырасти вдвое, если не втрое, когда будут задействованы богатейшие якутские и колымские прииски.
– Пришлось наводить тень на плетень, – усмехнулся Владимир Оскарович, вспомнив, как отмечал на карте места золотодобычи и алмазные месторождения, ночью чертя кроки будущих приисков, вовсю используя настойчивые рассказы и подсказки своего «внутреннего голоса».
Так уж вышло – «альтер эго» в юности жил в Якутии с отцом, что работал инженером на драгах. И каждый год приходилось «кочевать» от одного участка золотодобычи на другой. Побывали ради чистого интереса на двух крупных алмазных месторождениях. Сама память услужливо предоставила фотографию огромной воронки, диаметром чуть ли не с версту. Глубиной в несколько сотен метров, с вьющейся по краю чудовищного конуса дорогой. Обычный парень, с юности увлекся взрывными работами, мечтал добывать полезные ископаемые, нужные для экономики, вот только отслужив в армии, вернулся не на прииски, а стал сапером...
Кемь
Правитель Российского Северного Края
генерал-лейтенант Миллер
– Удержаться любой ценой… Союз с финнами?! А раньше адмирал совсем иные распоряжения отдавал! И что тут делать?
Евгений Карлович прибывал в тягостных размышлениях – как никто другой генерал прекрасно представлял всю невозможность позитивного решения поставленной перед ним задачи. Даже если сибирякам удастся заключить с большевиками перемирие с границей по Енисею, пусть при том красные дадут гарантии не нападать на РСК, то это, по сути, ничего не решает. Ни для него, как правителя «Российского северного края», ни для генерала Каппеля, что возглавил новоявленную ДВР.
Ничего не решает! А почему?
Да потому, что в обоих случаях большевикам нужно время, чтобы хорошо подготовится к дальнейшему наступлению. А для этого им надо восстановить «мурманку» хотя бы да станции Сегежа, а на востоке три тысячи верст железнодорожной линии Транссиба. За весну и лето они это сделают, упорства большевикам не занимать. Как установится первый снежок, да хорошо подмерзнет осенняя грязь, сделав дороги и тропы проходимыми, тогда начнется наступление, удержать которое будет невозможно при той скудости сил. Притормозить на какое-то время удастся, хороших позиций для обороны, данных самой природой вполне достаточно. Война пойдет по «мурманской вертикали» – Сегежа, Сорока, Кемь и Кандалакша – даже имея двенадцатитысячный отряд, но хорошо вооруженный, с достаточной артиллерией и обилием пулеметов, можно продержаться долгое время, несколько месяцев. Однако поражение неизбежно, когда от Петрограда и Архангельска красные бросят стотысячную армию, создав чудовищный перевес в силах.
– Хм… Без помощи тут не обойтись! Вот только где ее найти прикажите? Только телеграммы сюда отправляете с советами! Будто они помочь могут тут оборону держать…
Миллер недовольно фыркнул, словно старый конь помотал головою, и, в который раз проклял тот день, когда он дал согласие возглавить белое движение на севере. До начала новой зимы удержаться можно, а вот далее ждут только одни неприятности. Имелся бы хоть миллион населения в здешних пустошах, но его ровно в десять раз меньше. Несомненно, летом белая армия несколько увеличится – вряд ли радушно примут советскую власть поморы. И как только познакомятся с продразверсткой, то часть из них сюда припожалует, ища от поборов и расстрелов спасения. Особенно те из них, кто в рядах белогвардейцев прежде сражался. Да и сами карелы межозерья, от Ладоги и Онеги, тоже начнут сниматься с насиженных мест или станут партизанить в тайге. Следовательно, если с семьями считать, то тысяч двадцать на территорию РСК переселится, армия увеличится на две-три тысячи солдат. Возможно, прибудут и эмигранты, что осели сейчас в скандинавских странах, но вряд ли их будет много, однако на несколько сотен, а то целую тысячу, можно надеяться смело. Но все это вместе взятое ничтожно мало в свете предстоящих задач, хотя увеличить армию до пятнадцати, в лучшем случае, до двадцати тысяч офицеров и солдат будет возможно.
– Без помощи финнов нам никак не удержаться! Вот только рассчитывать на чухонцев не стоит!
Получив в декабре семнадцатого года независимость, которую признали большевики, бывшее Великое княжество Финляндское стало, как и иные новообразованные лимитрофы, спешно подгребать под себя наследие развалившейся Российской империи.
В короткой гражданской войне «красные финны» были наголову разбиты шюцкором, который возглавил генерал-лейтенант русской армии барон Маннергейм. Затем «белые» финны присоединили к себе несколько карельских волостей, таких как Ребольская и соседние с ней. Однако, вторгнувшись в пространство между Ладожским и Онежскими озерами, дойдя до Видлицы и Олонца, финны вскоре остановились. Большой войны с красной России парламент в Гельсингфорсе, что уже переименован в Хельсинки, не желал категорически. А потому «добровольческие» отряды майора Тайвела помощи не получили и под давлением большевиков отступили обратно.
Да оно и понятно – население Финляндии едва достигает трех миллионов, со стотысячной армией даже после тотальной мобилизации, против трех миллионной РККА воевать бесполезно и накладно. А так все их действия объяснимы – откусили то, что не представляло для большевиков интереса и убрались обратно, прихватив и отрезав в свою пользу только несколько волостей. Захотят большевики их вернуть силой – отберут, не моргнув глазом, и никакая Антанта русско-шведскому барону здесь не поможет! Зачем Лондону и Парижу дрязги из-за местных болот?!
Генерал взглянул на карту – вытянутые от Ладоги и Свири до Белого моря земли Карелии представляли для западных соседей лакомую добычу. Население едва 200 тысяч человек, около половины родственные финнам карелы. Сейчас южная часть занята большевиками, северная пока под формальным контролем белой армии. И ситуация для РСК не самая приятная. С юга медленно продвигаются красные, недавно занявшие Медвежью гору. Слева угрожающе нависает Финляндия, что яростно желает присоединить к себе всю северо-западную часть новообразованного РСК, так называемую Беломорскую Карелию, считая ее «исконной вотчиной» народа суоми.
Новости поступают самые неприятные – в Ухте, что объявлена столицей пяти волостей, примыкающих к Финляндии, собрали съезд «народных представителей» и местное «правительство». В самом скором времени следует ожидать объявления о создании «государства Беломорской Карелии» или «Северо-Западной Карелии» (сепаратисты еще не определились с названием), взамен ныне существующей «Ухтинской республики», вот уже полтора года категорически не желающей признавать какую-либо русскую «белую» государственность. Под их контролем окажется чуть ли не вся западная половина территории сразу трех южных уездов РСК, и, главное, дремучие леса, в которых издавна заготавливали деловую древесину в большом количестве, основной товар здешних купцов в торговле с Англией.
Притязания Хельсинки направлены на выход Суоми к Баренцеву и Белому морям, где финнов практически нет, даже тысячи человек не наберется. Но зато четверть населения составляют карелы и лопари, родственные им племена. Без их поддержки и участия «Российский Северный Край» обречен. Но как их привлечь на свою сторону, Миллер пока не знал, а потому принялся заново перечитывать отправленные из Иркутска телеграммы. Просмотрев тексты, генерал тихо произнес:
– Наделим автономией, только и всего. Выделим из трех южных уездов округ, лопарям отдадим всю восточную часть Кольского полуострова – будет еще один округ. С финнами будем договариваться, проложим ветку железной дороги до Мурманска. Таможни уберем, пусть вывозят свои товары через незамерзающий порт. Но никаких им территориальных уступок – княжество Финляндское давно начертано на всех картах, границы семи губерний четко определены, им даже завоеванный Петром Великим шведский Выборг отдали. Вот пусть ее и соблюдают!
Генерал Миллер отдавал себе отчет в сказанном – без помощи финнов удержать территорию проблематично, но если удовлетворить их аппетиты, то катастрофа уже неизбежна, ибо придется отдать все то, без чего русский север просто не сможет выжить.
Евгений Карлович пробежался глазами по телеграмме министра Серебренникова, что стал фактическим главой правительства ДВР. В тексте говорилось о наличии близ самой «мурманки», севернее Кандалакши огромных запасов полезных ископаемых – меди, никеля, апатитов и других минералов. Генерал уже распорядился отправить по лету в указанные места немногих геологов и специалистов горного дела – если сообщение из Сибири подтвердятся, то разработка и продажа добываемого сырья, с предоставлением концессий Англии и САСШ, позволит полностью обеспечить край всем необходимым. А то, что британцы этим заинтересуются, в этом нет никаких сомнений, благо Миллеру уже сообщили, что близ Печенги обнаружены богатейшие месторождения никеля. Вывезти руду оттуда проще простого – до моря рукой подать, в заливе можно построить порт. Грузи на транспорты концентраты и отправляй на «туманный Альбион».
Одно плохо – в Печенге уже появились финские егеря, до взвода, причем командует отрядом целый полковник, они уже заняли православный монастырь. Отдавать им под контроль старинную русскую территорию, сказочно богатую никелем, Миллер не желал категорически. А потому уже решил отправить из Мурманска пароход с десантом. Плыть всего 140 верст и можно непрошеных гостей вышибить оттуда с легкостью, не сделав ни одного выстрела. Благо чухонцы никакой помощи получить не смогут – от ближайшей финской железнодорожной станции не меньше пятисот километров, а дорог в безлюдной тундре фактически нет…
Форт Александровск
командующий Уральской армией
генерал-майор Толстов
– «Кетык» виднеется, господин атаман!
– Пришли…
Генерал Толстов отозвался на радостный голос адъютанта глухо, хриплым и промороженным голосом. Два месяца сплошного, непрекращающегося ужаса уже как неделю позади, но память каждый день услужливо показывала ему наяву и в коротком сне страшные картины смертного исхода уральского казачества из родных станиц. Целых два месяца растянувшейся трагедии, с конца декабря прошлого года, когда почти двенадцать тысяч уральцев, половину которых составляли старики, женщины и дети, переправились через «седой» Яик на Бухарскую сторону.
Больше двух лет воевали уральские казаки против большевиков практически без помощи. Лишь изредка корабли белой Каспийской флотилии привозили в Гурьев, большую станицу в устье реки, издревле служащую казакам главным портом, в который входили еще струги удалого атамана Стеньки Разина, необходимые для войны грузы – снаряды, патроны, медикаменты, винтовки, пулеметы, даже броневики с пушками. Всего этого едва хватало для борьбы с красными на степных просторах, но было недостаточно, чтобы отбить у большевиков город Уральск – столицу яицкого казачества, что пробкой перекрывал путь к железной дороге, надежной пуповине, что могла связать войско с белой Сибирью.
Не получилось, а потому агония стала неизбежной!
Ведь еще в октябре, когда войска адмирала Колчака вели бои на Тоболе и Ишиме, уральские казаки смогли полностью уничтожить штаб и тылы 25-й стрелковой дивизии красного «ворона» Чапаева, что нашел в водах Яика смерть. Но то была кратковременная отсрочка, давшая одну лишь иллюзию надежды. Слишком несоразмерными оказались силы противостоящих сторон, и итог вооруженной борьбы оказался сокрушительным поражением.
Большевики надавили всей мощью поздней осенью – оставшиеся без патронов и снарядов казаки дрогнули… и надломились. Теперь никто из них не верил в победу, предчувствие скорого поражения, массовой гибели и черных пепелищ на месте родных станиц разлилось мутной волною. И впервые стали сдаваться не одиночки, а уже целыми полками, хотя в милость красных никто из яицких казаков не верил.
Но альтернатива сдаче была страшной – уходить в занесенную снегом пустыню и долго идти по ней, через свирепые степные бураны и крепкие морозы, долгие сотни верст до спасительного форта Александровск, не скованного льдами, в отличие от Гурьева. И там надеяться на скорый приход кораблей (а будут ли они?), что смогут перевезти немногих счастливцев на западный берег огромного озера, которое с древнейших времен именовали Хвалынским, а сейчас Каспийским морем.
Переход через пустыню, практически безлюдную, почти по кромке побережья оказался ужасным. Ударили крещенские морозы, которые местные киргизы называли «Бис-Кунак», иначе «пять гостей» – в течение почти полной недели стояли ужасные, ниже тридцати градусов холода. Беженцы погибали сотнями, насмерть обмороженные люди отчаянно просили пристрелить, но людская вереница, растянувшаяся на многие десятки верст, проходила мимо человеческих страданий – души казаков тоже окаменели и заморозились подобно ледяному панцирю в зимнюю стужу. Тут принимали смерть семьями и подразделениями – так целиком замерзла пулеметная школа из шестидесяти станичников с офицерами, и лишь памятниками им остались занесенные песком и снегом станковые «Максимы» и «Виккерсы».
Но не только лютые морозы несли гибель – кочующие киргизы переметнулись на сторону красных победителей (обычное и привычное на востоке дело – неудачников нигде не любят) и теперь начали самую настоящую охоту за уходившими в пустыню белыми. У погибших казаков кочевники отрубали ноги, и ворохами приносили в юрту, чтобы у спасительного пламени очагов от высушенных летом кизяков отогревать их и уже без порчи снимать добротные кожаные сапоги станичников.
Пройдя полпути, в конце января длинная вереница людей остановились у маленького рыбацкого поселка Прорва. Но там, у побережья стоял прочный лед, и надеяться на приход кораблей не следовало. Многие тогда разом потеряли последнюю надежду и волю. Тысячи станичников, масса женщин и детей, что с неимоверным трудом дошли до этого места, в слезах оставались ожидать скорого прихода красных, преследующих казаков по пятам – идти дальше не было ни физических, ни моральных сил. Страшная трагедия обреченного на заклание народа…
Тысяч пять уральцев, многие из которых шли с семьями, были полны решимости продолжать свой тернистый, усыпанный смертями тысяч людей, путь. Они тронулись дальше, к заветному Мангышлаку – им то рассчитывать на жалость красных не приходилось, слишком много пролилось крови в жестокой мясорубке гражданской войны. И промерзшая пустыня поглотила длинную вереницу людей, лошадей, верблюдов и арб – преследовать ее среди промерзших песков торжествующие, но и сами смертельно уставшие большевики уже не стали, будучи не в силах решится на такое безумство.
Генерал Толстов еще в декабре попытался предпринять меры к облегчению перехода, отправив вперед целую сотню с разного рода припасами и дровами. Вот только большая часть пунктов на тысячеверстном пути была подчистую разграблена киргизами, а казаки перебиты или замучены. Теперь атаман ругал себя за бессилие, понимая, что сделать ничего не смог бы и так – слишком много станичников решилось уходить в последний момент, да по пути к ним присоединялись целыми сотнями другие отчаявшиеся беглецы. Кого только не было в колонне – астраханские пластуны, енотаевцы, сербы, оренбургские казаки и даже беженцы из Поволжья. С остатками Уральской армии также пошла целая английская миссия из военных, что были при штабе, а также инженеры с мастерами с нефтепромыслов на реке Эмба. В отличие от казаков британцы были отлично экипированы для похода и имели все необходимое, навьюченное на верблюдов – единственные они спали в теплых палатках, у них имелось топливо, которое позволяло согреться у костров и варить себе горячую пищу и чай. Но это было как раз то самое исключение, которое подтверждает правило…
Атаман с нескрываемым удивлением рассматривал удивительную для глаз картину. Форт Александровский послужил в свое время надежной опорой для русских военных экспедиций знаменитого «белого генерала» Скобелева в закаспийский край сорок лет тому назад. И вот теперь к нему хлынут смертельно уставшие и обессиленные казаки с семьями, которых уцелело меньше трех тысяч (лишь один из четырех станичников, что покинули Яик, добрался до спасительного форта), и с полтысячи тех счастливцев, что к ним присоединились в походе.
Местные киргизы называли место «Кетык». Дело в том, что восточное побережье Каспия скалисто и обрывисто, и лишь здесь сама природа учудила – словно пологая «проплешина», с длинной песчаной косой, удобная для высадки и обустройства гавани. Будто в человеческой челюсти, среди ровной шеренги зубов отсутствует один, который и есть тот самый «кетык». Вот такая «улыбка» судьбы получается.
Повсюду виднелись разбросанные юрты оседлых киргизов (так русские привычно именовали казахов) и туркмен, а на самой косе хорошо рассматривался поселок, что именовался Николаевской станицей. Вот только ее основателей, оренбургских казаков не было сейчас тут и в помине – они там жили во времена Скобелевских походов, и сейчас в убогих хатах и лачугах ютились русские рыбаки, про которых даже до Гурьева доходили слухи об их поголовной большевизации. Впрочем, возможно это было изрядным преувеличением, но самогонные аппараты имелись у всех жителей, а сивушное зелье, употребляемое в неумеренных количествах, всегда обостряет чувство пресловутой «социальной справедливости» и злобную агрессивность.
А еще в сумрачном море, под нависшим свинцовым небом, виднелись несколько больших кораблей с дымящими трубами – к немалому удивлению генерала, который не ожидал столь скорого прихода Каспийской флотилии. И, видимо, эти суда были не первыми или единственными из прибывших к восточному берегу – Владимир Сергеевич видел на берегу брошенные арбы, бродящих рядом ленивых верблюдов и несколько сотен лошадей под охраной от силы дюжины казаков. А ведь станичников до этих мест дошло не меньше тысячи, да еще с ними несколько сотен примкнувших к ним различных беглецов. Сам атаман шел в середине предлинной колонны уральцев и потому знал примерное число тех, кто уже смог бы добраться до спасительного для всех несчастных Александровска…
Тихорецкая
главнокомандующий Вооруженными Силами
Юга России генерал-лейтенант Деникин
– Мы сейчас живем по завету великого Суворова, который любил приговаривать – «идешь в бой, снимай коммуникацию»! Впрочем, иного решения у нас просто нет, Иван Павлович, – генерал Деникин тяжело поднялся со стула и подошел к вагонному окну.
В прозрачное, тщательно отмытое от копоти стекло в салон-вагоне был виден борт бронепоезда «На Москву», на площадке в оконечности бронированной платформы угрожающе задран в небо ствол английской пятидюймовой пушки. Вдоль путей рассыпаны посты из чинов команды в щеголеватых кожаных тужурках, рядом с которыми потертые британские шинели (напоминавшие обычное штатское пальто) солдат и офицеров комендантской роты охраны штаба главнокомандующего выглядели крайне блекло, если не убого. Но тут специфика службы – экипажи сухопутных броненосцев находились на особом счету, снабжались лучше других частей. Однако и сражались отлично, умело и отчаянно, много раз принося победу белым в неудачно начавшихся боях. Да и надежность экипажей БеПо была на высоте – фактически представляя наиболее грамотные слои русского общества, члены команд яростно дрались за идею «Великой, Единой и Неделимой России». А потому дезертирство, эта типичная язва, что буквально «разъедала» соединения и части белой армии, у них практически отсутствовало как таковое.
Имя бронированного колосса отозвалось тягучей болью в душе – ведь еще в октябре войска ВСЮР, как тогда всем казалось, неудержимым валом катились на древнюю русскую столицу, во исполнение подписанной им самим «Московской директивы». И эйфория ошеломляющих воображение побед с богатыми трофеями, с триумфальным звоном замоскворецких колоколен, что слышался в душах, внезапно закончилась жестоким ледяным душем катастрофического поражения…
«Не будь самой первой телеграммы от адмирала Колчака, я бы до последнего попытался удерживать Терско-Дагестанский край. И тем самым потерял его, и, в конечном итоге, Кубань с Новороссийском. А так есть шансы переломить ситуацию... Пока еще есть!»
Тихорецкая – стратегический узел железных дорог Северного Кавказа. От нее линии шли на север – к занятым красными Ростову-на-Дону и Царицыну. На юг к Екатеринодару, на восток, через Армавир, Минеральные Воды, Грозный к Петровску и дальше до Баку. Именно последнее направление подвергалось постоянным нападениям разных многочисленных банд и отрядов «красно-зеленых» партизан, чьи ряды постоянно пополнялись дезертирами, бежавшими из белой армии уже толпами. От налетов многочисленных шаек горцев страдали не только поезда и города, в постоянной опасности находились жители казачьих станиц по Тереку.
Потому Тихорецкую главнокомандующий решил оборонять до последней возможности прибывающими из Дагестана весьма скудными резервами, которые сразу же вливались в Алексеевскую бригаду по мере их прибытия. В самое ближайшее время два ее стрелковых полка должны пополниться тремя тысячами солдат и стражников, собранных по городам Северного Кавказа. А также мобилизованными в городе Армавире и его окрестностях горожанами и учащимися, включая «иногородних», у которых к кубанским казакам все чаще стала проявляться уже отнюдь нескрываемая неприязнь.
От прежней порочной практики, по которой наиболее боеспособные «цветные» дивизии выделяли сильные кадры для формирования новых соединений, возрожденных пехотных дивизий и полков императорской армии, решено было отказаться в январе. Тогда армии ВСЮР всего за два месяца откатились от Курска, Харькова и Воронежа до Ростова, Одессы и выжженного солнцем Крымского перешейка. В результате хаоса несчастного отступления новые, спешно формируемые части, будучи полностью «сырыми», показали низкую боеспособность, практически сразу же потеряв большинство личного состава пленными и дезертирами. «Старые» дивизии, проведшие два года в непрерывных боях с красными, и бригада, носящие имена погибших за Белое Дело генералов Корнилова, Маркова, Дроздовского и Алексеева, серьезным образом оказались ослаблены вредным выделением из своих рядов надежных проверенных кадров.
Теперь шел обратный процесс – офицеров и солдат из жалких остатков расформированных соединений и частей отправляли в три сражавшиеся под Ростовом дивизии Добровольческого корпуса (почти 30 тысяч солдат и офицеров) генерал-лейтенанта Кутепова, в чьей стойкости Антон Иванович никогда не сомневался. Вот только показанная «добровольцами» доблесть ситуацию на фронте изменить не могла. Красные надавили на Донскую армию с северо-востока и прорвались к Батайску, заходя в тыл «цветным» дивизиям, которым сегодня отдан приказ о подготовке к отходу от рубежа Дона, по которому уже начался весенний ледоход, на позиции вдоль реки Ея, от Ейска до Шкуринской станицы.
На новом рубеже в дивизии должны были влить пополнения из упраздненных частей. Многие тыловые города, особенно, такие как Екатеринодар и Новороссийск, буквально кишели офицерами, уклоняющими от фронта под любыми надуманными предлогами, навести там порядок, никак не удавалось. Исправить вопиющую ситуацию главнокомандующий рассчитывал с помощью жесткого и решительного командира «добровольцев». Генерал Кутепов недавно настоял перед ним о немедленной отправке в тыловые районы специальных мобилизационных и карательных команд, набранных из надежных офицеров и солдат, выделенных из рядов «цветных» дивизий. Они являлись той самой опорой в стремлении навести, наконец, необходимый порядок на оставшейся под контролем белых властей территории. Однако сейчас Антон Иванович понимал, что с принятыми мерами он запоздал…
Донские казаки должны были держать оборону от Шкуринской, через Кущевскую до Егорлыцкой станицы. И пусть донцов было больше (40 тысяч офицеров и казаков), чем «добровольцев», но фронт у них более растянутый, с открытым для вражеских ударов правым флангом. Однако три четверти донских частей являлись конными, что позволяло им активно маневрировать по начавшей раскисать степи, поддерживать менее стойкие духом пластунские бригады и вести успешные бои с массами большевицкой кавалерии – это показали недавние сражения под станицей Ольгинской и Батайском. После них и красные тоже сделали должные выводы – свои подвижные дивизии они поспешили свести в Конную армию, во главе которой поставили бывшего вахмистра Буденного, а одним из двух корпусов командовал казачий урядник Думенко. И вот эта вся большая масса кавалерии уже рвалась на Ставрополье (где повсеместно царил «большевицкий душок»), грозя окончательно разорвать сообщение белых войск по железнодорожной магистрали, что шла от Азовского к Каспийскому морю, и тем самым полностью отсечь Терское казачье войско от Кубанского.
