Текст книги "По дороге к концу"

Автор книги: Герард Реве

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Далее, есть еще одна законная причина, почему я не хочу распространяться о корабле и об экипаже: я получил возможность путешествовать на этом каботажном судне, которое вскоре отправится в Лиссабон, свой конечный пункт, а также взять с собой мой ХМВ, который пришнурован на тоннажной палубе, благодаря вышеназванному Другу и Покровителю Ку.; корабль принадлежит его судоходному обществу. На данный момент у меня нет никаких оснований для жалоб, но даже если что-то случится по дороге, я не стану торопиться с обнародованием своего недовольства, потому что, вполне возможно, я захочу вернуться, и меня направят опять на то же судно, хоть я и не верю в вероятность того, что капитаны торговых судов бегут навстречу почтальонам, узнав, что вышел новый номер «Тирады»,^[161] но кто знает. Название корабля – читатели с классическим образованием это уже поняли – фиктивно, так же как и инициалы моего Покровителя, но он сам, конечно же, нет, и я лучше умру, чем открою вам тайну его личности, потому что слишком велик страх, что другие направят к нему свои стопы, чтобы получить Покровительство или даже попросить у него Денег – у меня аж все зачесалось от ярости при одной только мысли об этом, – боюсь, что он настолько безумен, что даже денег даст, кто знает, ведь он – во всяком случае, по моим деревенским меркам – немыслимо богат, но никому не должен, я имею в виду, что он не должен давать Покровительства, Вещей или Денег кому-нибудь, кроме меня. Вот, теперь вы в курсе.

Моя поездка – между прочим, знаменательное совпадение – тоже связана с Деньгами; кроме того, деньги представляют собой самый что ни на есть общий предмет обсуждения, как и было задумано; говорить о них совсем нескучно – примерно, как каждый день есть рыбу. Почему бы мне не поговорить с вами в этом письме о деньгах, в основном, что касается нужд творческой личности (творческая личность в полосе прибоя, творчество в реорганизации, общественная позиция творческой личности, творческая личность в позиции), все спрашивают, да и у меня появилось желание хорошенько все растолковать.

Несколько месяцев назад я писал, что деньги, возможно, – единственная честная и приличествующая причина, побуждающая к писательству. Вот это «возможно» больше недействительно, мои предположения переросли в непоколебимую уверенность. Судьбе угодно, чтобы до нынешнего момента практически никто не мог зарабатывать писательством достаточно хотя бы для того, чтобы прожить самым скромным образом; это не удается даже тем любимцам публики, чью работу в голос расхваливают критики и другие поклонники искусства. В Нидерландах тот, кто пишет, пишет не для денег, так что у нидерландских авторов та самая вышеназванная «единственная честная и приличествующая причина», которая может мотивировать творчество, до сих пор отсутствует: вот почему наша литература, включая прозу, на таком низком уровне. Почему нидерландский писатель не может зарабатывать деньги сочинительством? Я отвергаю общепринятое извинение, так, кстати, никогда и не доказанное, что виной тому сравнительно небольшой языковой контингент: на 15 миллионов душ, проживающих в одной из самых богатых областей на Земле, тиражи даже очень популярных романов насчитывают максимум 5000 экземпляров; сборники стихотворений знаменитых поэтов издаются по 750 экземпляров; а литературные журналы редко имеют более 850 подписчиков – если задуматься над соотношением этих цифр, то понимаешь, что аргумент о маленьком языковом контингенте – явная чепуха.

В плачевном состоянии нидерландских писателей виновата, в первую очередь, примечательная, специфическая позиция официального нидерландского учреждения, занимаемая им по отношению к писательству; эта позиция представляет собой смесь кальвинизма, мелкобуржуазного бескультурья и экзальтированной романтики: с одной стороны, каждая копейка, отчисляемая на что-то настолько греховное и, соответственно, бесполезное, как искусство в общем и литература в частности, считается выброшенной на ветер; с другой стороны, искусство в общем и литература в частности являются такими большими и высокими вещами (уже отмеченное другими обожествление искусства), что денежные награды должны быть, в сущности, ниже их достоинства. Последствия такой установки, среди прочих, следующие; 1. Люди тратят деньги на пиво, можжевеловую водку, яхты, еду, раков, билеты в кино, машины, бензин, модную одежду, ненужные вещи, обувь, новую мебель, но никогда или ни в коем случае на книги или литературные журналы, хотя вопросы о проблемах литературных форм постоянно обсуждаются: книги никто не покупает, книги берут почитать или пытаются выпросить их у автора под разными предлогами и с помощью низкой лести. Сейчас, когда я все это записываю, я снова начинаю трястись от ярости, вспоминая художника или мозаичного рукодельца Рэймона Б., прозванного мною из-за его берета (Сибрен Полет носит берет)^[162] и сутулости «Горбуном Б.», который, кажется, лет двенадцать-тринадцать тому назад в течение месяца чуть ли не на коленях умолял меня подарить ему «Вертера Ниланда»,^[163] сперва ради него самого, потом ради спасения его души, затем для жены, семьи, детей – два экземпляра, потому что он был слишком скуп, чтобы отдавать свои кровные неизвестно за что, за порождение чьей-то глупости, за нежеланное, невротическое создание – его ход мыслей, но это еще не все, нет, все, все! Я тогда был беден, как церковная мышь, так что те полтора гульдена, которые мне это стоило, были приличной потерей, но я все же подарил ему книжку, которую он просил, видимо, для того, чтобы два месяца спустя, когда я спросил, понравилась ли она ему, услышать в ответ, что он ее еще не открывал, но давал почитать другу, который «был не в восторге». 2. Народ с удовольствием вторгается в жилище к знаменитым писателям, чтобы высосать их выпивку, но по моей, пока предварительной, статистике, всего 6 процентов из таких захватчиков купили что-либо из моих работ, в то время как все разговоры сводятся к вопросу «не завалялся ли у меня лишний экземплярчик». 3. С тем же удовольствием приходят взять интервью для газеты или радио, но за потраченное время, а также возмещение за изношенные нервы, никто платить не желает, оправдываясь рекламой автора в своих изданиях. (Что касается радио, то тут наблюдается некое улучшение ситуации.) Интервью и рецензии практически не влияют на объемы продаж книг, потому что ни один смертный к ним не прислушивается, соответственно их не читает. По большому счету можно сказать, что хорошая рецензия не наносит ущерба продаже, также нельзя отрицать, что иногда позитивная критика какого-нибудь сборника стихов в том или ином ежедневнике приводит к заказу одного экземпляра. 4. Господом Богом во плоти клянусь, что и следующее правда: до сих пор почти каждую неделю меня просят, не предлагая вознаграждения – иногда возмещают транспортные расходы, если быть предельно честным, – прочитать где-нибудь лекцию или принять участие в обсуждении. Еще трех месяцев не прошло, как мне звонил театральный слизняк Т. и спрашивал, не хотел бы я, опять совершенно бесплатно, поучаствовать в обсуждении какого-то спектакля, и как же он удивился, когда я ответил отказом, в то время как меня самого поразило, что я остался при этом спокойным и вежливым. Или звонят из какого-нибудь издательства: они собираются выпустить Книгу Блеска, в которой будут представлены портреты Знаменитостей плюс интервью с каждым из них. Не хотел бы я попозировать художнику часов десять, естественно бесплатно, «только подумайте о рекламе»! И так далее. В тот раз я разозлился и рассказал мужику по телефону, кто бы то ни был, что эта их книга имеет столько же влияния на продажу моих романов, как и собачье дерьмо, с тем еще недостатком, что тот, кто заплатит 22,75 или сколько-то там гульденов за их книгу, наверняка не потратит ни копейки на литературное издание. Под всем этим можно подвести Мною придуманный знаменатель: Современный Туризм. Примером может служить ситуация, когда кто-то заглядывает к художнику, так сказать, чтобы купить полотно, но покупка состояться не может, поскольку картина должна идеально подходить под обои яблочно-зеленого цвета. Затем на свет вытаскивают штук девять папок с карандашными набросками, но то, что нравится посетителю, он все равно не купит, потому что свободное пространство между двумя шкафами у него дома как раз чуть меньше необходимого. Где-то с месяц назад я получил письмо из Лейденского сообщества γνωθτ σεαυτον (что в переводе с греческого означает «познай себя»), содержащее просьбу присутствовать на дебатах – с возмещением транспортных и «других расходов» – «о месте литературы в прибое нынешнего времени» или что-то в этом роде. Я написал им, что с удовольствием приеду за 100 гульденов, включая транспортные расходы, если те не превышают 5 гульденов, и выступлю, спою, буду спорить всю ночь, все, что им угодно, но что я смогу позволить себе дебатировать за меньшее вознаграждение только тогда, когда правительство повысит свои субсидии авторам за каждую журнальную страницу с 1 до 2,5 или 3 центов за слово, и что управление сообщества, если еще остаются неясности, может обратиться к моему Ученому Брату^[164] за дальнейшими разъяснениями.

В то же время мы не должны упускать из виду, что отношение большинства нидерландских писателей к литературному труду является отражением вышеописанных примеров менталитета. Сам автор также двояко относится к вопросам денежного вознаграждения. Он редко способен оценить самого себя трезво и объективно, отношение колеблется: то он считает себя неудачником, то божеством, при этом он никогда не думает о себе, как о простом производителе, который доставляет определенную продукцию и который просто-напросто, как и каждый производитель, должен получать за это деньги. Так что в скверном экономическом положении нидерландских авторов большей частью они сами и виноваты. Постепенно наступают какие-то перемены, и Протест Писателей 1962 года,^[165] со всеми его недостатками и политической неуклюжестью, является хорошим началом.

Нижеследующим я хотел бы уточнить свое мнение об этом Протесте Писателей, потому что мне кажется, что моя точка зрения гораздо проще, яснее и не содержит того эмоционального балласта, как мнение Комитета, который, по-моему, определенных существенных аспектов этого дела в своих публикациях попросту не затрагивает. Прежде чем я обращусь к этой теме, хочу категорически заявить, что я во всем с ними солидарен, даже в тех пунктах, с которыми согласен лишь наполовину; далее, я считаю, что каждый препятствующий этой акции писатель – нечисть и грязный интриган. (В яблочко!)

Для того чтобы прояснить суть дела, я должен начать сначала, то есть, с того, что работа в искусстве, так же как и любой другой труд, должна финансироваться. Кто-то должен в течение того времени, как художник занят работой, оплачивать каждодневные расходы. Так, в прежние времена искусство финансировали императоры, папы римские, кардиналы и княжеские семьи либо давая время от времени заказы, либо обеспечивая художнику постоянную, надежную позицию при дворе. Позже к меценатству присоединились богатые купцы.

Эта форма финансирования в прошлом. Папы, кардиналы, аристократы и богатые купцы все еще существуют, но их интерес к искусству практически сошел на нет. (И британский, и нидерландский царствующие дома – из которых последний является самым богатым в мире – демонстрируют лишь ни к чему не обязывающий интерес к искусству; более того, ни одна из этих династий, насколько мне известно, не содержит ни оперы, ни оркестра или театра при дворе: нынешними символами высшей аристократии стали хвастовство и хамство, судя по пристрастию к скачкам, самолетам, охоте и отвратительным вечеринкам-обжираловкам. Если ситуация не изменится и царствующий дом не захочет стать примером для нации со всей серьезностью, скромностью и сдержанностью, то монархия обречена, но это в сторону.) Богатые купцы предпочитают дурить налоговую инспекцию, отправляя свои деньги на секретные счета в Швейцарии, чем покупать на них картины, скульптуры, стихотворения, рассказы, спонсировать спектакли или музыкальные представления, а если они, в виде исключения, на такой поступок все же ре шаются, то забавные творческие людишки сразу же квалифицируют их как слизь или вошь искусства (по-видимому, это презрение к человеку, покупающему искусство, в конечном счете, является ни чем иным, как выражением презрения творческого человека к самому себе), а подобные определения мало кого могут вдохновить.

В свете настоящих обстоятельств правительство превратилось в единственную инстанцию, которая хоть как-то финансирует искусство, и правительство, вначале с сомнением и крайней бережливостью, а потом с меньшими колебаниями, но все еще очень бережливо, занялось финансированием путем субсидий. После того, как система финансирования, против которой в наше время уже ни один здравомыслящий человек не возражает, была разработана, оказалось, что индивидуальное, как я это называю, искусство пострадало больше, чем коллективное. Этому легко найти объяснение: в процессе субсидирования коллективного искусства правительству не нужно делать ничего, кроме как раз в году гасить убыточное сальдо театральной или балетной труппы, или оркестрового сообщества (все они относятся, кстати, к некоммерческим учреждениям). В результате различные музыкальные, танцевальные и театральные учреждения начисляют зарплату по достижениям, а публика может всего за несколько гульденов купить билет в театр, оперу или на концерт вместо того, чтобы платить шести– или восьмикратную сумму.

Против такого течения дел, насколько я знаю, в настоящее время никто уже не возражает. Так к чему весь этот скандал по поводу субсидирования литературы?

По моим предположениям, Комитет Протеста Писателей в 1962 совершил психологический просчет, попросив правительство «признать, что писательство представляет собой долговечную культурную деятельность». Они потеряли из виду тот аспект, что творческий человек ни в коем случае не должен требовать от правительства признания, потому что нельзя принудить к восхищению каким-либо предметом искусства. Процитированный отрывок показывает явное сомнение в собственных силах, даже их недооценку. Нам не нужно восхищение или почет, нам нужны Деньги. Министр может наплевать на мою работу – что он наверняка и делает, – если он только протянет мне руку помощи в виде субсидий, которые нужно требовать на гораздо более простых, как я вам далее разъясню, основаниях, чем те, что приводит Комитет.

Все это на самом деле очень просто: если власти откажутся финансировать искусство, то я не смогу найти ни одного убедительного аргумента, который все же подвигнет их к субсидированию, потому что, по-моему, искусство не имеет общественной пользы, учитывая, что на всей территории Нидерландов насчитывается самое большее две тысячи человек, которые действительно им интересуются. И если власти скажут мне, писателю, а также другим деятелям искусств: «Да пропади ты пропадом или сдохни с голоду, мое дело – сторона», то мне придется с этим смириться. Но по причинам, мне до сих пор неизвестным, власти этого не говорят. Власти, к счастью, продолжают настаивать и периодически кричат о том, что субсидирование искусства является их долгом, заверяя клятвенно устами носителей власти (или, как сказали бы во Всенидерландской Службе Печати, «устами членов правительства»), что искусство – это нечто святое, формирующее, творящее, освобождающее душу, превосходящего значения и так далее; в таком случае нам вовсе не нужно высовываться с собственными аргументами, а стоит заняться тем, чтобы заставить властей сдержать свое слово. Если власть хочет во что бы то ни стало субсидировать искусство, то и с литературой должны обходиться на равных с другими видами творчества – в этом, и ни в чем ином, заключается проблема. И все это этическое нытье о признании писательства чем-то долговечным – просто болтовня: равных прав, вот что мы должны требовать.

На это простое требование – действовать последовательно – власть может ответить только одним контраргументом, заключающимся в том, что субсидирование литературы гораздо сложнее осуществить на практике, чем финансирование других форм искусства. Этого никто не отрицает: власть не сможет, например, субсидировать издательства, потому что это коммерческие учреждения (а если издательство некоммерческое, то трудности не исчезают, потому что тогда получится, что власти поощряют определенные политические или религиозные направления); короче говоря, недостает какого-то корпуса, подобного тому, что действует в театральных труппах или музыкальных коллективах, который мог бы награждать писателей по их достижениям. Поэтому правительство, в случае возможного субсидирования литературы, не может просто так передать это право третьим лицам, но вынуждено заниматься этим напрямую. И эта задача, кажется, так трудна для властей, а они могли бы избавиться от всей суматохи, если бы, например, не делая различий в качестве, принимали во внимание каждую впервые появившуюся в печати страницу литературного текста (романа, рассказа, стихотворения) и отчисляли бы автору заранее утвержденную сумму субсидии. Подобная система, сколько я над этим ни размышляю, не создает никаких сложностей как раз потому, что освобождает власти от необходимости выносить приговоры о художественных достоинствах работ. В качестве общего возражения часто выдвигается рассуждение, что в этом случае будут публиковаться слишком много бездарностей. Это неверно, так как финансовый риск издателя остается прежним. (Более того, уже теперь власти выдвигают условия дополнительного гонорара для журналов, а именно: издатель выплачивает автору определенную минимальную сумму за каждую страницу.) Может случиться так, что большее количество людей будут пробовать писать – против этого возражений нет, но их шансы на публикацию остаются прежними. Единственным результатом станет то, что издатели и редакционные коллегии журналов будут применять более строгие параметры отбора. В лучшем случае, уровень литературы поднимется; наверняка уж не понизится.

После непродолжительных и приблизительных расчетов я с изумлением открыл для себя, что речь идет о ничтожных суммах, если, например, правительство решится на дополнительный гонорар в двадцать гульденов за страницу. Учитывая, что каждый год появляется около 300 работ по 200 страниц в среднем (форсированно завышенная цифра), которые можно обозначить как нидерландскую беллетристику в первом издании, и автору доплачивали бы двадцать гульденов за каждую страницу, то даже тогда еже годная сумма не превысила бы 1,2 миллиона – столько Нидерландская Опера требует как субсидию для единоличного пользования. Если отдавать себе в этом отчет, осознаешь, как предельно скромны желания писателей – вот почему их и в печати, и на радио обвиняют в экзальтированности.

И все же предложенная мною система недостаточно справедлива, так как не содержит ни признания за качество, ни каких-либо принципов вознаграждения по потребностям. Но я не считаю возможным применение ни одного из этих параметров в ближайшем будущем. На данный момент, как мне кажется, главное – начать: с нулевого или практически нулевого вознаграждения перейти к вознаграждению по количеству напечатанного текста. Еже годную пожизненную дотацию авторам значительных трудов (на лекции для студенческого объединения «Политея» в защиту Протеста Писателей я в какой-то момент оговорился и начал с «ежегодных дотаций для реве»)^[166] я нахожу вполне достойной защиты и справедливой, но чего мы должны добиться в первую очередь, так это расширения и повышения дополнительного гонорара писателям. Большинству читателей наверняка известно, что уже года два существует субсидия за напечатанную страницу, официально названная дополнительный гонорар, но ее выплачивают только некоторые литературные журналы. И не возникает никаких трудностей, измен, своеволия или ссор. Мало-помалу сумму повысили с постыдных двух гульденов за страницу в 400 слов до все еще смешных четырех гульденов, а теперь, после Протеста Писателей, государственный секретарь обратился к делегации писателей с длинной речью, в конце которой сообщил, что первого января сумму в четыре гульдена еще раз повысят на целый гульден. (Поэту М., который напряженно ждал каких-то радикальных изменений, при словах об этом гульдене понадобилось все его самообладание, чтобы не разразиться истерическим смехом. Один гульден, да, хватило же наглости. Но в Нидерландах дозволено почти все, в этом и прелесть нашей страны, на мой взгляд.)

Если кто-то считает все это нескромным и не достойным обсуждения, то он может получить от меня пару приличных пинков, потому что я совсем не считаю незначительным то, что теперь, то есть с первого января, в этой становящейся все более шикарной и эксклюзивной газете за каждый написанный мною лист я буду получать в общей сложности 12 гульденов за страницу. Как раз ради этих двенадцати гульденов я и пишу это письмо, потому что, не будь их, я пожелал бы, несмотря на мою любовь, всем вам, невидимым, пожелал бы язвы. Я работаю над письмом около двух-трех недель, учитывая все исправления и обработки. Из этого следует, что в нашей стране я никогда не смогу зарабатывать на жизнь пером. Быть может, если бы субсидии составляли примерно 25 гульденов за страницу. Наверняка, когда-нибудь так и будет, и присуждение стипендий тоже рано или поздно свершится, но у меня есть смутные подозрения, что только мои коты доживут до этого времени. Вот почему я хочу поселиться в стране, где мои писательские заработки фактически трехкратно возрастают по сравнению с тем, что я могу купить на эти деньги здесь. Вот почему я посылаю к черту весь Протест Писателей и не хочу заводиться по этому поводу, но слежу за развитием событий с болезненной внимательностью, чтобы посмотреть, что за очаровательные мальчики оспаривают у нас эти пару жалких, говеных гульденов за страницу. Я, конечно, ничего не обещаю, но уж постараюсь, чтобы это отребье, которое считает, что мы обязаны влачить нищенское существование, полное страданий, больше не знало покоя. Кто злит Ван хет Реве, тому это недешево обходится.

Впрочем, меня удивляет все еще скромное количество штрейкбрехеров в этой кампании, потому что в писательской среде мне ни разу не удавалось быть свидетелем какой-либо организованной попытки улучшить нашу общую судьбу без того, чтобы немедля, на каждом собрании, не столкнуться с шутовскими, чрезмерно артистичными тварями, подонками, которым всегда хочется доказать, по какой причине мы не имеем права получать ни цента больше, чем 11,75 гульдена за декламацию рассказа на радио, у которого денег куры не клюют, или обязаны совсем ничего не просить за рассказы, которые без твоего на то разрешения помещают в сборник, а ты и так ничего с них за это не имеешь, даже экземпляра книги, на появление которой случайно обращает твое внимание кто-нибудь со стороны. (Что и произошло со мной уже дважды в случае с замечательным издательством Б. в городе У.) Нет, в этот раз все совсем неплохо. Я не думаю, что А. де Б. принимает все за чистую монету, к тому же он такой нежный романтический юноша, только представьте, который любит говорить об очень высоких и чистых идеалах и который как-то сказал по радио, я сам слышал, что в странах с коммунистическим режимом дела идут не так плохо, как говорят, о чем мне, конечно, трудно судить, а все эти сотни тысяч беженцев, так они просто сплетничают напропалую, ясно ведь как день, правда, сам я там никогда не был, разве что в Восточном Берлине. Стало быть, на него я не разозлился, еще по той причине, что он пишет такую милую поэзию, воспевая материнство, плодородие и тому подобное, в общем, красоты жизни, которые и в самом деле есть, если вы только хотите их видеть.

Нет, я начал раздражаться в тот момент, когда, видимо после долгих и сосредоточенных раздумий (потому как кампания уже продолжалась с неделю), поэт Г. С., который еще никогда в жизни не позволял себе такой роскоши, как иметь собственное мнение, в конце довольно длинной статьи в ежедневнике поведал нам свои предчувствия, что в деле литературных субсидий все запуталось; ну да, для этого нет необходимости подписываться на конфессиональную утреннюю газету, как я считаю, я имею в виду для того, чтобы подобное прочитать, даже если забыть о богохульственной карамельной поэзии, которую в таких газетах помещают в Пепельную Среду^[167] на первой полосе и ты вынужден, скрипя зубами, хотя бы пробегать ее глазами, потому что она набрана шрифтом такого размера, который невозможно проигнорировать.

Но на самом деле все чудесным образом компенсируется: при отсутствии четкого мнения у этого необезображенного интеллектом любителя хереса, этого шутника Г. Б., мы можем лицезреть все богатство половинчатых суждений в духе «да», «нет» и «воздержался», и, вдобавок, еп passant,^[168]вечные жалобы, что он до сих пор не получил никакой награды; учитывая такую активность, еще и умудряться прожить без перхоти, – вот уж задачка не из легких, как мне кажется. Между тем, что касается меня, пусть ему дадут эту награду, хоть я и не смогу сказать, за что, потому что в его бесполых писульках я не встречал еще ни одного предложения, которое от заглавной буквы до точки не было бы лживым и фальшивым. Вот, высказался, время от времени это полезно. Профессор В. уверил меня, что с медицинской точки зрения это очень хорошо и таким образом я предотвращаю опасность возникновения повышенного кровяного давления. («Доктор меня полностью поддерживает», как сказал мне один женатый гомосексуалист лет девять назад.)

По какой причине к интриганам присоединился мой Ученый Брат и приземлился в компании вышеназванного Г.Б., и даже в компании амстердамского журналиста К., который, может быть, хранит спокойствие наших парков и нашу нравственность, но чье имя, даже сокращенное до инициалов, я считаю маранием бумаги, – этого я не понимаю, потому что не вижу, в чем состоит его интерес публичного оспаривания моих пяти гульденов. Я, однако, предполагаю, что в его выступлениях виновата семейная болезнь Ван хет Реве, так называемая Ван-хет-ревистская высокомерность, которая в основном выражается в позывах к парадоксальным и раздражающим высказываниям. В начале письма я заговаривал об уровне, вот, моему Ученому Брату, боюсь, как раз этого уровня и не хватает, потому как то, что во мне смогло развиться в откровенную и впечатляющую манию величия, в нем достигло лишь отметки малозначительного педантизма.

Но оставим эту грустную тему, я и так в печали. Вновь в который раз, «погода для народа». Иногда, если ветер почти совсем утихает и солнечный свет, очень тихий и старый, как мир, проходит сквозь тучи, а я смотрю в иллюминатор на уродливые легковушки на набережной и где-то вдалеке между домами замечаю маленькое деревце – может быть, тоненький клен или березку, – сотни зеленых листков которого похожи на зеленые зеркальца и так далее; ах, все такое далекое и такое усталое.

Через пару часов корабль отчалит, и на душе у меня тяжело, несмотря на чувство, что принятое решение верно. Самым главным вопросом остается, смогу ли я жить в Испании месяцами в полном одиночестве, но я должен попытаться. Что касается нового партнера, я сомневаюсь, захочется ли мне когда-нибудь пойти на долговременные отношения. В любом случае, ни к одному живому существу я не испытывал столь сильной привязанности. Возможно, если я буду жить в уединении, так будет лучше, этот сорт одиночества легче перенести, чем одиночество в компании другого. Наиважнейшим я считаю то, что смогу плодотворно работать. На это у меня еще осталась надежда, потому что последние пару месяцев, невзирая на ужасные страдания из-за климатических условий, я работал так, как уже не бывало годами. За прошедшие четыре-пять месяцев со времени отъезда Вими я только раз сходил в кино и раза три или четыре зашел в кафе, еще два раза в ресторан, в последний раз только потому, что мой Покровитель Ку. меня туда пригласил. Гостей я практически не принимал, да и сам ни к кому не ходил, никаких вечеринок или чегото в этом роде, ничего, совсем ничего. Я ни одного вечера не провел в беспокойстве, постепенно прекратил всякие блядки и теперь могу легко игнорировать любые попытки к контакту.

Мне стало ясно, что я был глупцом, вел полную ошибок греховную жизнь, но самое непростительное – что это вылилось в потерю драгоценного времени. У меня было полно идиотских представлений, но теперь я с ними разделался. Длительное время я всерьез считал, что обязан показываться на людях, заботиться о собственном имидже, о том, чтобы люди продолжали обо мне говорить. Правда, я был совершенно уверен в том, что хочу достичь славы и купаться в ее лучах. И только теперь я понял, что это не так, что я, в конечном счете, хочу иного. Теперь, наконец-то, на сороковом году жизни, я осознал, что в известности нечего искать, что я ничего не хочу, кроме как писать и этим, как приличный служащий, продавая написанное, зарабатывать достаточно для нормальной жизни без стеснений и препятствий, которые приносит с собой нищета. Больше ничего. Я понятия не имею, содержит ли написанное мною прежде какой-либо смысл, как утверждают некоторые уважаемые люди, но я знаю, что я должен работать и писать, потому что в этом моя жизнь, а значит и развитие, и ответственность. Я должен писать, потому что это единственный род деятельности, который имеет для меня смысл, не потому что я кому-то или чему-то этим служу, а потому что это моя работа и мое призвание – записывать собственные мысли. Писать для меня так важно, что по сравнению с этим секс, еда, красивая одежда и комфорт, теряют всякое значение, хотя человек я похотливый, страстный и жадный.

Многое, очень многое было только видимостью и только сейчас, на пороге того, что, возможно, станет началом новой жизни, я, наконец, в этом убедился. Всю свою жизнь я провел в поисках родственной души, частенько притворяясь перед самим собой, что именно о таком родстве и идет речь, в то время как ни с одним человеком или группой людей я не был по-настоящему близок и уже никогда не буду. С коллегами мне не о чем разговаривать, а с тем типом людей, которых называют эмоциональными собратьями, дело обстоит еще хуже – высокомерие или Selbsthab^[169] особой роли здесь не играют, как мне кажется, – потому что в их компании я чувствую себя еще более одиноким, чем когда я один по-настоящему, и не потому, что они такие, как есть, а потому что они как раз лишь частично такие, как есть, и почти всем, без исключений, не хватает Мужества отстоять то, что, как они уверяют, им дорого, а также мужества, чтобы бороться и добиваться своего, если уж необходимо, вместо того, чтобы отдавать предпочтение анонимности и делать вид, что они принадлежат к миру андеграунда, который как можно скорее нужно уничтожить; вот уж несчастье, эти бесполые имена вроде «Руди» и «Эдди», это вечное нытье о покрое брюк и «а это ты где купил?» и никогда, никогда, черт побери, от них не услышишь ни одного разумного высказывания, или даже неразумного, об искусстве, политике, этике или религии. Вечно о еде, одежде, танцах в клубе, количестве выпивки, наливаемой на той или иной вечеринке. И даже если им уже под пятьдесят, вроде бы не мальчишки и социально защищены, никто и никогда, ни мать, ни сестра, ни отец или коллеги ничего не должны узнать.