Текст книги "Амелия"

Автор книги: Генри Филдинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 55 страниц)

Книга девятая

Глава 1, в которой повествование возвращается вспять

Прежде чем продолжить наш рассказ мы считаем уместным возвратиться немного назад, дабы объяснить недавнее поведение доктора Гаррисона; каким бы непоследовательным оно не казалось, его, если глубже вникнуть в причины, вполне можно согласовать со всеми правилами совершеннейшего благоразумия, равно как и высшей добродетели.

Мы уже видели, в каком свете поведение Бута было представлено священнику во время его пребывания за границей. Разумеется отзывы о капитане, поступавшие как от викария, так и от жившего по соседству с Бутом джентльмена, были куда более резкими и неблагоприятными, нежели доктор Гаррисон счел необходимым изложить в письме самому обвиняемому. Однако его оценка поведения Бута явствовала из этого письма со всей очевидностью. Тем не менее, он решил все же повременить с приговором до своего возвращения в Англию и, хотя порицал Бута, все же не хотел осудить его, не удостоверясь во всем своими глазами.

По возвращении в свой приход, пастор убедился, что многие свидетели подтверждали обвинения, звучавшие в письмах к нему за границу; самой суровой была жена викария, прежняя приятельница Амелии, даже и теперь прикидывавшаяся ее подругой. Всякий раз она начинала с одного и того же предисловия: «Мне очень грустно об этом говорить, но меня побуждает к тому дружеский долг; вас следует поставить в известность обо всем для их собственной же пользы». И не было случая, чтобы после такого вступления она удержалась от какой-нибудь отвратительной клеветы и злобных нападок.

Неудача, постигшая Бута в деревне, была в значительной мере следствием невезения (хотя, возможно, также в некоторой степени и неблагоразумия), однако связанные с ней подробности были представлены доктору в чрезвычайно недоброжелательном свете; кроме того, по всей округе по адресу Бута распространялись грубые и возмутительные небылицы, которые просто-напросто измышлялись его врагами и местом действия которых, поскольку Бут покинул эти места, служил Лондон.

Наслушавшись всяческой клеветы, доктор приехал в Лондон, будучи уже достаточно предубежден против Бута и, узнав адрес Бута, отправился к нему с визитом. Таким образом, неизвестный, посетивший квартиру Бута в то время как сам он гулял с Амелией в Парке, был, разумеется, не кто иной, как доктор Гаррисон, и именно по поводу его визита, как читателю, возможно, угодно будет припомнить, строилось столько странных и самых неожиданных предположений.

Здесь священник увидел маленькие золотые часы и все те милые безделушки, которые были подарены детям щедрым милордом и которые, как он заключил из ответов невежественной и недалекой девочки-служанки, были, без сомнения, куплены на днях Амелией.

Такой вывод настолько совпадал с представлениями о мотовстве Бута, о котором доктор Гаррисон наслышался в деревне, что от твердо уверовал в то, что и муж, и жена – тщеславные и глупые люди, не заслуживающие ни малейшего снисхождения. Конечно, трудно было поверить, чтобы два разумных существа были способны на такое сумасбродство, однако увиденное священником – при всей чудовищности и нелепости – явно свидетельствовало против них.

Доктор Гаррисон покинул их супружеский кров разъяренный своим мнимым открытием и, к несчастью для Бута, условился в тот же самый вечер поужинать с тем джентльменом, у которого Бут арендовал в деревне ферму. Случилось так, что речь зашла и о бедном капитане; это дало обоим повод обменяться мнениями на сей счет; рассказ священника о его недавнем визите в дом Бута до того разгневал джентльмена, которому Бут тоже остался должен, что он поклялся на следующее же утро вчинить против него иск и упрятать должника в тюрьму живым или мертвым; в конце концов он убедил и своего собеседника последовать его примеру. Они тотчас же послали за мистером Мэрфи, в присутствии которого доктор Гаррисон вновь описал все, что видел на квартире Бута, в качестве основания для возбуждения иска, о чем стряпчий, как мы уже знаем, проговорился Аткинсону.

Но стоило только священнику услыхать о том, что Бут арестован, как его начала преследовать мысль о горестном положении его жены и детей. Ведь дети, которых их отец обрек на нищету, ни в чем не повинны; что же касается самой Амелии, то хотя доктор Гаррисон и считал, что обладает неопровержимыми доказательствами ее чрезвычайно предосудительного легкомыслия, но все же его прежнее дружеское расположение и привязанность к ней заставляли священника искать для нее различные оправдания, и в итоге он, отбросив едва ли не все подозрения относительно Амелии, возложил всю тяжесть вины на супруга.

В таком расположении духа доктор Гаррисон решил посетить Амелию вторично, но неподалеку от дома миссис Эллисон его встретил сержант, который тотчас не преминул ему представиться. Узнав своего прежнего слугу, священник отправился с ним в кофейню, где получил от него такой отчет о Буте и его семье, что попросил сержанта немедленно проводить его к Амелии; новый приход доктора Гаррисона и послужил тем целительным снадобьем, о, котором мы упоминали в конце девятой главы предшествующей книги.

Тогда же священник получил вполне удовлетворившее его объяснение относительно увиденных им накануне безделушек, которые вызвали у него такое неудовольствие и из-за которых на голову бедного Бута обрушилось столько бедствий. Амелии удалось также в какой-то мере рассеять недоумение священника по поводу всего того, что он слышал о поведении ее мужа в провинции; она заверила доктора Гаррисона своей честью, что Бут сумел бы убедительно ответить на каждое обвинение относительно его поступков и что такой беспристрастный и добросердечный человек, как священник, без сомнения, полностью оправдал бы его и счел без вины пострадавшим неудачником, который заслуживает скорее сочувствия, но никак не гнева или враждебного к себе отношения.

Достойный священнослужитель отнюдь не стремился отыскивать доказательства, дающие ему основания осудить капитана или оправдать собственные карательные меры; напротив, он от всей души радовался всему что свидетельствовало в пользу его друга и с готовностью внимал словам Амелии. Священника побуждала к этому не только давняя к ней привязанность и доверие, но и сострадание к ее нынешнему положению, хуже которого невозможно было себе представить, ибо он застал ее в минуту крайнего отчаяния с двумя плачущими малютками, приникшими к своей несчастной матери. Человеческая природа едва ли может предстать перед благожелательным сердцем в более трагическом виде, и такое зрелище служит для очевидца куда более веским поводом для горя и слез, нежели если бы ему довелось увидеть всех когда-либо опустошавших сей мир героев, повешенными на одной веревке.

Доктор Гаррисон, как и следовало ожидать, проникся этим зрелищем. Первым делом он попытался утешить этих несчастных и настолько в этом преуспел, что Амелия почувствовала в себе достаточно сил, чтобы дать ему необходимые разъяснения, о коих мы уже упоминали, после чего он объявил ей, что сейчас же пойдет и освободит ее мужа, а как именно все это произошло, мы уже рассказали выше.

Глава 2, в которой повествование устремляется вперед

А теперь возвратимся к тому моменту нашего повествования, на котором мы остановились в конце предыдущей книги.

Как только капитан и его друзья подъехали к дому, в котором жил сержант Аткинсон, Бут стремглав бросился наверх к своей Амелии; я не стану пытаться описать их встречу. Одно несомненно: едва ли когда бывало более нежное и радостное свидание. Позволю себе лишь заметить, что как ни редки эти краткие прекрасные мгновенья, доступные только истинно возвышенным душам, они в действительности намного драгоценнее самых длительных наслаждений, которые могут выпасть на долю душ низменных.

В то время как Бут и его жена услаждали свои сердца проявлениями самой упоительной взаимной нежности, доктор Гаррисон был всецело увлечен игрой с малышами. Когда мальчуган очень уж расшалился, священник сказал ему:

– Если ты не будешь слушаться, я опять уведу от тебя твоего папу.

– Опять, сударь! – воскликнул ребенок. – Так это, значит, вы в прошлый раз увели его от нас?

– Допустим, что так, – ответил священник, – неужели ты не простил бы мне этого?

– Да, я простил бы вас, – воскликнул ребенок, – ведь христианин должен прощать всех, но я бы вас до конца жизни ненавидел.

Ответ мальчика пришелся священнику настолько по душе, что обняв его, он крепко его расцеловал. Как раз в это время в комнату вошли Бут и его жена, и священник спросил, кто из них наставлял сына в вере. Бут ответил, что вся заслуга, как он должен признать, принадлежит Амелии.

– А я скорее склонен был считать мальчика учеником своего отца, – заявил священник, – поскольку он производит впечатление истинно воинствующего христианина и исповедует ненависть к врагу с подобающей долей милосердия.

– Как же это, Билли? – воскликнула Амелия, – по-моему, я тебя этому никак не учила.

– Так ведь я, мама, не сказал, что буду ненавидеть моих врагов, – отвечал мальчик, – я только сказал, что буду ненавидеть папиных врагов, а уж в этом, мама, по-моему, нет ничего дурного; да я уверен, что в этом нет ничего дурного, потому что тысячу раз слыхал, как ты сама говорила это.

Священник улыбнулся ребенку и, потрепав его по подбородку, пояснил, что не следует питать ненависть к кому бы то ни было; и тут миссис Аткинсон, занимавшаяся приготовлением обеда, попросила всех подняться наверх и сесть за стол.

Бут, как и доктор Гаррисон, только теперь узнал о женитьбе сержанта, с чем оба они от всей души его поздравили.

Миссис Аткинсон, смущенная несколько больше, чем если бы ей довелось стать супругой полковника, сказала:

– Если я и поступила опрометчиво, то виной тому миссис Бут, ведь это она содействовала нашему браку; да, мистер Аткинсон, вы чрезвычайно обязаны ей за самые восхищенные отзывы о вас.

– Надеюсь, он докажет, что достоин этого, – сказал священник, – и если военная служба не испортила такого славного малого, то, полагаю, я могу за него поручиться.

В то время как наше небольшое общество наслаждалось беседой, как всегда бывает при встрече людей, испытывающих друг к другу искреннее расположение, явился посетитель, чей приход, похоже, обрадовал отнюдь не каждого из присутствующих. Это был не кто иной, как полковник Джеймс, который с веселым видом войдя в комнату направился прямо к Буту и, обняв его, выразил чрезвычайное удовольствие по поводу того, что застал его именно здесь; затем полковник извинился за то, что не навестил Бута сегодня утром, что, как он объяснил, было для него совершенно невозможно; ему лишь с огромным трудом удалось отложить некоторые крайне важные дела, чтобы оказать Буту обещанную помощь хотя бы днем. «Однако я чрезвычайно рад тому, – воскликнул он, обращаясь к Буту, – что в моем присутствии не оказалось надобности».

Бут был в высшей степени удовлетворен этими дружескими излияниями и не преминул воздать полковнику столько благодарности, сколько тот бы и в самом деле заслужил, если бы выполнил свои обещания; однако обе дамы отнюдь не разделяли его чувств. Что же касается сержанта, то он незаметно ускользнул из комнаты, едва только полковник здесь появился, причем не из свойственной ему от природы застенчивости, которую мы уже имели случай отметить, а, конечно же, из-за того, что произошло утром этого дня; даже сам вид полковника сделался ему теперь ненавистен из-за обиды как за жену, так и за друга.

Священник же, напротив, основываясь на прежних восторженных отзывах Амелии и ее мужа о великодушии и дружелюбии полковника, составил о нем настолько благоприятное мнение, что был весьма рад с ним встретиться и при первой же возможности прямо заявил об этом:

– Полковник, – сказал священник, – я не имел прежде удовольствия быть вам представленным, но давно желал познакомиться с джентльменом, о котором слышал так много лестного от некоторых лиц, здесь присутствующих.

Полковник должным образом откликнулся на комплимент священника, и вскоре между ними завязалась непринужденная беседа; доктор Гаррисон менее всего был склонен чваниться и полагал, что странная сдержанность, свойственная нашим соотечественникам в общении, если они недостаточно друг с другом знакомы, противоречит званию христианина.

Обе дамы вскоре покинули комнату, полковник же не слишком задержался с визитом, в продолжение которого беседа шла на самые обыкновенные темы, не заслуживающие подробного пересказа. Прощаясь, полковник пригласил Бута с супругой, а также священника отобедать у него завтра.

Надобно отдать полковнику Джеймсу должное – он выказал большое самообладание и проявил немалое присутствие духа: ведь если уж говорить начистоту, его визит предназначался одной Амелии, и он никак не ожидал, а возможно, и менее всего желал застать дома самого капитана. Поэтому необычайную радость, которую он с такой быстротой изобразил на лице, неожиданно увидя своего друга, следует приписать тому благородному искусству, которое можно постичь лишь в тех превосходных школах, именуемых в некоторых странах Европы двором. Пройдя там выучку, люди приобретают способность по своему желанию так же свободно менять выражение лица, как и наряды, и с такой же легкостью облекаться в личину дружелюбия, с какой они натягивают на плечи богато расшитый камзол.

Когда полковник и священник ушли, Бут сообщил Амелии о полученном им приглашении. Пораженная этой новостью, она обнаружила столь очевидные признаки замешательства и тревоги, что это никоим образом не ускользнуло бы от внимания Бута, если бы в душе его шевельнулось хотя бы слабое подозрение и подсказало ему, куда следует обратить взгляд; ведь подозрительность – это, без сомнения, могучее увеличительное стекло, которое помогает нам отчетливо разглядеть почти все, что происходит в чужих душах; если же к нему совсем не прибегать, – нет ничего более пораженного слепотой, нежели человеческая природа.

Оправившись от первого смятения, Амелия ответила:

– Дорогой мой, я буду обедать с вами в любом месте, куда вы прикажете мне приехать.

– Вы меня очень этим обяжете, душа моя, – воскликнул Бут, – а соблюдать покорность вам будет совсем нетрудно: все мои приказания сводятся к тому, чтобы вы следовали своим склонностям.

– Мои склонности, – проговорила Амелия, – могут показаться вам чересчур сумасбродными и стесняющими вас, потому что мне всегда хочется быть с вами и вашими детьми, да разве что иногда с одним-двумя из наших друзей.

– Но, дорогая моя, – перебил ее Бут, – побывав в многолюдной компании, мы тем более потом способны насладиться обществом друг друга, оставшись наедине, а на этот раз мы особенно приятно проведем время – ведь с нами будет обедать доктор Гаррисон.

– Надеюсь, дорогой, что вам и впрямь будет там приятно, – отозвалась Амелия, – но мне, признаюсь, доставило бы больше радости провести несколько дней с вами и детьми и никого больше не видеть, кроме, пожалуй, миссис Аткинсон, к которой я чрезвычайно привязалась и которая нисколько не была бы нам помехой. Но коль скоро вы обещали, делать нечего, придется мне тогда снести это испытание.

– Дитя мое, – воскликнул Бут, – если бы я мог предвидеть, что это будет вам хоть сколько-нибудь неприятно, я бы отказался; впрочем, я догадываюсь, кто вызывает у вас неприязнь.

– Неприязнь! – воскликнула Амелия. – Я не питаю в душе никакой неприязни.

– Ну, ну, полноте же, – возразил Бут, – будьте со мной откровенны, ведь мне известно, к кому вы испытываете неприязнь, хотя и не желаете в том признаться.

– Боже милосердный! – воскликнула Амелия в испуге. – Что вы имеете в виду, какую там еще неприязнь?

– А то, что вам неприятно общество миссис Джеймс, – выпалил Бут; – должен признаться, что в последнее время она вела себя с вами не так, как вы заслуживаете, но вам не следует обращать на это внимание ради ее мужа, которому мы с вами оба столь многим обязаны, – ради этого достойнейшего, честнейшего, великодушнейшего в мире человека; такого преданного друга ни у кого еще не было.

Амелия питала совсем иные опасения, и она было заподозрила, что муж догадался о них, поэтому она несказанно обрадовалась, увидя, что он идет по ложному следу. Она решила поэтому укрепить заблуждение Бута и признала его догадку справедливой; но, прибавила она, удовольствие, которое ей доставит мысль, что она уступила желанию мужа, с лихвой возместит какие угодно огорчения, и тут же, торопясь завершить этот разговор, объявила ему о своем согласии.

В действительности же бедной Амелии предстояло теперь самое тягостное испытание, ибо она считала необходимым во что бы то ни стало скрыть от мужа подозрения, возникшие у нее насчет полковника. Ведь она достаточно хорошо знала нрав Бута, равно как и нрав его друга или скорее врага (на языке, принятом в свете, эти слова часто являются синонимами), поэтому у нее были самые веские основания опасаться рокового исхода в случае, если бы и у ее мужа возникли по поводу Джеймса те же мысли, которые неотступно преследовали ее и не давали покоя.

И так как Амелия знала, что малейшая с ее стороны нелюбезность или малейшая сдержанность по отношению к Джеймсу, который столь явным образом оказывал Буту и ей величайшие услуги, могут навести мужа именно на такие мысли, она очутилась перед самым ужасным выбором, какой только может возникнуть перед добродетельной женщиной, поскольку ее вынужденная любезность может иногда дать немалые преимущества отъявленному волоките, а нередко принести ему и наивысший триумф.

Одним словом, ради того, чтобы у ее мужа не возникло и тени подозрения, Амелия вынуждена была вести себя так, что это могло, она отдавала себе отчет, поощрить домогательства полковника, – положение, требующее, возможно, не меньше благоразумия и такта, нежели любое другое, в котором могут проявиться героические свойства женского характера.

Глава 3
Беседа между доктором Гаррисоном и другими гостями

На следующий день Бут и его жена встретились со священником на званом обеде у полковника Джеймса, где присутствовал также и полковник Бат.

В продолжении всего обеда, или, вернее, до того момента, как дамы встали из-за стола, ничего примечательного не произошло. Однако все это время полковник вел себя так, что Амелия, прекрасно понимавшая все оттенки его слов, испытывала чувство неловкости, хотя эти оттенки были слишком тонкими и неуловимыми, чтобы их мог подметить кто-либо еще из присутствующих.

Когда дамы удалились, а это произошло, как только Амелии удалось уговорить миссис Джеймс перейти в гостиную, полковник Бат, достаточно оживившийся после выпитого за обедом шампанского, принялся выставлять напоказ свое благородство.

– Послушайте, юный джентльмен, – обратился он к Буту, – мой зять рассказал мне, что какие-то негодяи позволили себе недавно бесцеремонно с вами обойтись; я, конечно, не сомневаюсь, что вы с ними сполна за это разочтетесь.

Бут ответил, что не понимает, о чем идет речь.

– Что ж, мне придется в таком случае высказаться без обиняков, – воскликнул полковник. – Я слыхал, что вы были под арестом; полагаю, вам известно, какого рода удовлетворение должен в таком случае потребовать человек чести.

– Прошу вас, сударь, – заметил священник, – не следует больше упоминать об этом. Я убежден, что капитану не потребуется давать кому бы то ни было удовлетворения, пока он способен его дать.

– Я что-то не пойму, сударь, – насторожился полковник, – что вы подразумеваете под словом «способен»?

Священник ответил, что этот вопрос слишком деликатного свойства, чтобы его следовало далее обсуждать.

– Дайте мне руку, – вскричал полковник, – теперь я вижу, что вы человек чести, хотя и носите рясу. Это и в самом деле, как вы сказали, вопрос деликатного свойства. Что и говорить, нет ничего деликатнее чести мужчины. Лопни моя печенка, если бы какой-нибудь человек… я хотел сказать, какой-нибудь джентльмен… посмел меня арестовать, вы можете не сомневаться – я перерезал бы ему глотку, – это так же верно, как…

– Позвольте, сударь, – сказал священник, – вы, стало быть, возместили бы одно нарушение закона другим, еще более тяжким, уплатили бы свои долги, совершив убийство?

– Причем тут закон, если спор идет между джентльменами? У человека чести закон пребывает там, где висит его шпага. И разве месть в ответ на оскорбление позволяет считать джентльмена повинным в убийстве? и можно ли нанести более тяжкое оскорбление мужчине, нежели подвергнув его аресту? Я убежден, что тот, кто позволяет себя арестовать, способен снести и пощечину.

При этих словах полковник напустил на себя чрезвычайно свирепый вид, а священник воззрился на него, изумленный таким умозаключением; но тут Бут, хорошо знавший, что оспаривать излюбленную причуду полковника бесполезно, стал исподволь превращать дело в шутку: незаметно подмигнув священнику, он заявил, что, без сомнения, бывают случаи, когда за подобное оскорбление следует непременно отомстить, однако бывает и так, что никакая месть невозможна.

– Ну, взять, например, такой случай, когда мужчину подвергли аресту из-за женщины.

– По-моему, и без того ясно, что я не имел в виду такой случай, – воскликнул полковник, – и вы прекрасно это понимаете.

– Чтобы одним разом положить конец нашему спору, – сказал священник, – должен вас уведомить, сударь, что джентльмен был арестован на основании именно моего иска.

– И вы себе такое позволили, сударь? – возмутился полковник. – Что же, мне нечего тогда больше добавить. Что женщины, что церковнослужители – одного поля ягода. На долгополых господ законы чести не распространяются.

– Вот уж никак не могу вас поблагодарить за такое исключение, сударь, – откликнулся священник, – и если честь и дуэлянтство[250]250
  В своем «Современном словаре» (Ковент-Гарденский журнал, № 4 от 14 января 1752 г.). Филдинг точно таким же образом иронически разъясняет значение слова «честь». Требования запрета дуэлей постоянно раздавались в Англии XVIII в. с церковных кафедр, об этом писали газеты и журналы, а известные богословы, такие как Джон Тилотсон (1630–1694) и Сэмюэл Кларк (1626–1701) посвятили этому предмету специальные проповеди. Но в данном случае аргументация доктора Гаррисона – это перефразированные доводы известного трактата Джона Кокберна «История и исследование дуэлей, показывающая их отвратительную сущность и необходимость их запрещений» (1720), где автор тоже настаивает на необходимости делать различие между незаконными дуэлями по частному поводу и поединками, в которых древние отстаивали честь родины, как например, когда Гомер описывает единоборство Париса и Менелая, Энея и Диомеда, Гектора и Аякса, Гектора и Ахилла и т. д.


[Закрыть] это, судя по вашим словам, для вас понятия тождественные, то я полагаю, что есть священнослужители, которые, защищая свою веру, родину или друзей, – а это, за исключением прямой самозащиты, единственный оправданный повод для того, чтобы обнажить оружие, – способны драться столь же храбро, как и вы, полковник, и притом не получая за это жалованья.

– Вы, сударь, принадлежите к привилегированному сословию, – произнес полковник с чувством собственного достоинства, – а посему я позволяю вам говорить все, что вам заблагорассудится. Я почитаю ваш сан, и вы никоим образом не можете меня оскорбить.

– А я и не собираюсь вас оскорблять, полковник, – отозвался священник, – но вижу, что наше сословие чрезвычайно вам обязано, поскольку вы признаетесь в таком глубоком уважении к нам и при этом нисколько не почитаете нашего Учителя.

– Какого еще Учителя, сударь? – осведомился полковник.

– Того самого, – ответил священник, – который ясно запретил перерезать людям глотки, к чему вы обнаруживаете столь сильную склонность.

– Ох, ваш покорный слуга, сударь, – ответствовал полковник, – теперь я вижу, куда вы клоните, однако вам не удастся меня убедить, будто религия требует, чтобы я был трусом.

– Я не меньше вас ненавижу и презираю это слово, – воскликнул священник, – однако у вас, полковник, ложное представление о трусости. Кем же были в таком случае все греки и римляне; неужели все они были трусами? А между тем доводилось ли вам когда-нибудь слышать, чтобы у них было распространено то бессмысленное убийство, которое мы называем дуэлью.

– Разумеется, доводилось, и не раз, – подтвердил полковник. – О чем же тогда еще идет речь в Гомере мистера Поупа, как не о дуэлях? Разве этот, как там его имя, ну, словом, один из Агамемнонов[251]251
  Полковник Бат, судя по всему, имеет в виду Менелая, поскольку он и Агамемнон были из одного рода – Атридов: их отцы Фиест и Атрей были братьями; речь идет также о поединке Менелая с похитившим его жену Елену царевичем Парисом.


[Закрыть] – не дрался с этим жалким негодяем Парисом? А Диомед… с этим… как там его зовут? И Гектор с… опять забыл его имя, ну, одним словом, с закадычным другом Ахилла;[252]252
  ….с закадычным другом Ахилла…. – т. е. Патроклом, которого Гектор убил.


[Закрыть] а потом и с самим Ахиллом тоже? Да что там, возьмите Драйденова Вергилия,[253]253
  Драйденова Вергилия…. – Переводы Вергилия и в том числе его поэмы «Энеида» Джон Драйден (см. примеч. IV, 1) опубликовал в 1697 г.


[Закрыть] ведь там почти нет ничего другого кроме драк?

– Вы, я вижу, полковник, человек завидной учености, – заметил священник, – однако…

– Благодарю вас, вы очень любезны, – сказал полковник. – Нет, сударь, я не претендую на ученость, но кое-что читал и не стыжусь в этом признаться.

– Однако уверены ли вы, полковник, – продолжал священник, что вы не допустили здесь небольшую ошибку, поскольку я склонен думать, что и мистер Поуп, и мистер Драйден (правда, я не могу сказать, что прочел когда-нибудь хотя бы одно слово в их сочинениях) повествуют о войнах между народами, а не о дуэлях между отдельными людьми; я не припомню ни одного подобного примера во всей греческой или римской истории. Одним словом, дуэли – это более поздний обычай, введенный варварскими народами уже во времена христианства, хотя он и является прямым и дерзким вызовом законам христианства и, следовательно, для нас куда более греховен, нежели это было бы для язычников.

– Выпейте-ка лучше немного, доктор, – воскликнул полковник, – и давайте переменим тему, потому что мы с вами, я вижу, никогда на этот счет не договоримся. Вы ведь церковнослужитель, и я не рассчитываю на то, что вы будете говорить откровенно.

– Надеюсь, мы с вами оба принадлежим все же к одной церкви, – вставил священник.

– Я принадлежу к англиканской церкви, сударь, – ответил полковник, – и готов защищать ее до последней капли крови.

– С вашей стороны весьма великодушно, полковник, – воскликнул священник, – что вы готовы так ревностно защищать религию, которая вас неизбежно осудит.

– Вам очень повезло, доктор, вскричал полковник, – что вы носите рясу, ибо, клянусь честью мужчины, если бы кто-нибудь другой посмел сказать мне то, что вы сейчас произнесли, я бы заставил его проглотить эти слова; да, будь я проклят, и с моей шпагой в придачу.

Бут начал опасаться, как бы этот спор не стал слишком жарким, поскольку честь полковника вместе с выпитым шампанским могли бы увлечь его так далеко, что он забыл бы о подобающем уважении к одеянию священника, которое он только что неоднократно провозглашал на словах. Он счел поэтому за лучшее вмешаться в их спор и сказал, что полковник совершенно прав, предлагая переменить тему, так как принять вызов на дуэль – значит нарушить законы христианского учения, а отказаться от них – значит нарушить законы чести.

– И вы должны признать, доктор, – добавил он, – что это очень тяжкое требование, поскольку человек должен заплатить за это своей честью; и особенно для солдата, который теряет в таком случае в придачу еще и средство к существованию.[254]254
  Действительно, офицер, получивший оскорбление, оказывался перед затруднительной дилеммой: идя на дуэль, он рисковал лишиться своего звания, а значит и средств к жизни согласно гражданским законам, а отказываясь от нее, – лишиться чести согласно традиционному воинскому кодексу.


[Закрыть]

– Ну как, сударь, – сказал полковник с торжествующим видом, – что вы на это скажете?

– А то и скажу, – ответил священник, – что быть осужденным навеки небесами куда тяжелее.

– Возможно, что и так, – отозвался полковник, – но, несмотря на все это, будь я проклят, если стерплю оскорбление от кого бы то ни было на свете. И, тем не менее, я считаю себя истинным христианином, не хуже всякого другого. Я держусь правила: никогда не наносить оскорбление и никогда не сносить его; я считаю, что это правило истинного христианина, и ни один человек никогда не убедит меня в противном.

– Вот и прекрасно, сударь, – заключил священник, – коль скоро вы так решили, надеюсь, ни один человек не осмелится вас оскорбить.

– Весьма вам обязан за вашу надежду, сударь, – воскликнул полковник, ухмыльнувшись, – но если кто-нибудь все же на это осмелится, он будет весьма вам обязан, если вы одолжите ему свою рясу, потому что, клянусь честью мужчины, никто из тех, на ком нет юбки, не отважится меня оскорбить.

На протяжении всего этого спора полковник Джеймс не принимал в нем никакого участия. Сказать по правде, его мысли были заняты совсем другим, а чем именно, читателю будет, конечно, нетрудно догадаться. Очнувшись, однако, от своих мечтаний, и услыхав несколько последних фраз, он обратился к своему шурину и спросил его, с какой стати он затеял обсуждение этой темы с доктором Гаррисоном, джентльменом духовного звания?

– Признаюсь, брат, я поступил опрометчиво, – воскликнул полковник, – и прошу у доктора прощения; сам не знаю, как это вышло; ведь кому другому, а уж вам хорошо известно, что у меня нет привычки распространяться о таких вещах. Это обычно любимое занятие трусов. Полагаю, мне нет необходимости болтать языком, доказывая, что я не из этой породы. Я достаточно доказал это на поле брани. Полагаю, ни один человек не посмеет это отрицать; полагаю, я могу с полным основанием сказать, что ни один человек не отважится отрицать, что я исполнил свой долг.

Полковник и далее продолжал доказывать, что его храбрость не является ни темой его рассуждений, ни предметом его тщеславия, но тут вошедший слуга доложил, что чай подан и дамы просят мужчин присоединиться к ним; полковник Джеймс незамедлительно исполнил эту просьбу, а остальные последовали его примеру.

Но поскольку беседа за чайным столом, чрезвычайно приятная для ее участников, может навести на читателя скуку, мы, пожалуй, на этом и завершим данную главу.