Текст книги "Мятежник. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Геннадий Борчанинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

– Если ты не готов бороться за свою свободу, то ты недостоин свободы, – сказал я, и брови Пирса на мгновение взметнулись вверх. Не удивлюсь, если он процитирует и это в одной из своих речей.

– Радикально… – хмыкнул он. – Кажется, вам есть, что ещё сказать. Не желаете выступить послезавтра на митинге в парке Святого Патрика?

– Желаю ли? Да я бы растолкал всю толпу, чтобы добраться до трибуны, – усмехнулся я.

Пирс засмеялся.

– Это не потребуется, – сказал он. – В шесть вечера. Думаю, весь батальон был бы не против послушать.

Всё-таки затея с газетами и статьями определённо окупила себя. Не только тем, что я заработал у газетчиков. Я заимел определённую репутацию.

– Ещё кое-что, мистер Пирс, – торопливо сказал я, заметив, что он собрался пойти дальше.

– Да? – спросил он, снова разворачиваясь ко мне.

– У меня есть несколько предложений по программе обучения, – сказал я.

Есть возможность донести информацию – надо возможностью пользоваться.

– Найдите Томаса Макдона, предложите всё ему. Лучше письменно, – после секундной заминки сказал Пирс.

– Хорошо, передам ему, – кивнул я.

Патрик Пирс заглянул мне в лицо, я встретил его прямой взгляд, и он кивнул как бы на прощание. После чего пошёл дальше. Я проводил его задумчивым взглядом, точно как и мои соседи по шеренге.

Я вдруг почувствовал тычок под рёбра, Шеймус Маккормик пытался привлечь моё внимание. Пришлось повернуться к нему.

– Ты чего? – хмыкнул я.

– Я и не знал, что ты такие знакомства водишь, – сказал Маккормик.

– Да я его впервые увидел сегодня, – фыркнул я. – Точно как и ты.

На лице Шеймуса отразилось неподдельное удивление, и я едва не заржал от такого вида. Сдержался, Шеймус терпеть не мог, когда над ним кто-либо смеялся, даже друзья.

– А митинг? Какой тебе митинг, ты же двух слов без мата связать не мог! Тебя с трибуны попрут, начать не успеешь! – сказал старый друг.

Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

Поведение Майкла О’Хары заметно поменялось, на это уже многие обратили внимание. Хотя связывали это скорее с травмой и увольнением, не особо вдаваясь в подробности. Даже если Шеймус заметил… Похоже, я перебарщиваю с инновациями и переменами.

– Как попрут, тогда и посмотрим, – сказал я.

– Да и выступать ты побаивался, даже в пабе, а тут, вон, целый парк, – хмыкнул Маккормик.

– Считай, что я свой страх переборол, – ответил я.

Определённый дискомфорт я всё равно испытывал. Сравнимый, пожалуй, с небольшим волнением перед выходом на сцену. Публичные выступления это почти всегда стресс, но с этим стрессом я могу совладать, главное начать, а дальше всё пойдёт само собой.

– Отставить разговоры! – рявкнул капитан Макки. – Становись!

Выглядел он довольно потешно, но вся рота исполнила приказ и выровнялась. Стрельбы подходили к концу, патронов сожгли уйму, но оно того, кажется, стоило. Без практики далеко не уедешь. Винтовки складывали обратно на телегу, последняя рота собирала гильзы в утоптанной траве. Обрывки мишеней тоже убирали, добровольцы наводили после себя порядок. Все присутствующие здесь любили Ирландию и её природу, и это мне нравилось.

Пирс тем временем покинул стрельбище тем же способом, на автомобиле. Нам же теперь предстояло снова топать несколько километров пешком.

^{Ирландские добровольцы, фото 1914 года. Мимо строя идёт Джон Редмонд, его сторонники станут Национальными добровольцами и отправятся на Западный фронт.}

^{А это уже Ирландские добровольцы, фото 1915 года, после раскола движения. Грозно смотрят, как будто бы спрашивая, а не англичанин ли ты часом?}

Глава 9

Весь следующий день я потратил на подготовку речи. Сочинял и репетировал, закрывшись в своей каморке на втором этаже, чтобы произвести ровно то впечатление, какое должен произвести.

Раньше я на подобных мероприятиях не выступал, да и вообще старался держаться подальше от политики, но если подумать, речь на митинге ничем особо не отличается от презентации проекта совету директоров или потенциальным партнёрам. Есть идея, есть необходимость её продать. Пожалуй, здесь даже проще. Можно играть на популизме и самых простых человеческих чувствах, да и донести идею толпе рабочих легче, чем убедить потенциальных инвесторов расстаться с деньгами. К тому же аудитория уже этим идеям сочувствует.

Поэтому я ходил из угла в угол, активно жестикулируя и повторяя тезисы, чтобы выстроить безупречную презентацию своего проекта, который я условно назвал «освобождение Ирландии».

Первое правило – перетянуть толпу на свою сторону, выдать несколько тезисов, с которыми согласны все, вроде того, что вода мокрая, а небо голубое. Дай человеку согласиться с тобой хоть в чём-то, желательно, несколько раз, и ему подсознательно легче будет согласиться со всем остальным.

Затем обозначить проблему и препятствие. Обезличенное, но устранимое. Желательно так, чтобы толпа потом не пошла громить английские кварталы и вешать захватчиков на фонарях сразу после митинга.

А в финале предложить решение. Не обязательно логичное, достаточно, чтобы оно хотя бы звучало логичным. Здесь руководят уже эмоции, а не логика и холодный расчёт. Толпа к этому моменту должна быть уже разогретой, чтобы в едином порыве начать славить вождя или проклинать ненавистных узурпаторов.

И вот теперь я выстраивал свою речь по этому образцу, подбирая и шлифуя каждое слово.

Стены здесь были тонкие, так что спустя несколько репетиций я нарвался на заинтересованный взгляд миссис Даффи, стоило мне только спуститься вниз.

– Мистер О’Хара, постойте, – торопливо сказала она, заметив, что я нахлобучил кепку и собрался на улицу.

– Я помню про долг, миссис Даффи, скоро деньги будут, и я расплачусь за всё разом, – сказал я.

– Замечательно, мистер О’Хара, но я не об этом, – смутилась она. – Прошу прощения, но с кем это вы говорили у себя в комнате?

Я замер, в недоумении глядя на хозяйку, которая обеспокоенно теребила рукава своего длинного строгого платья.

– Я был один, – хмыкнул я.

– Вот как? – удивилась она.

– Репетировал речь для завтрашнего митинга, – пояснил я. – Он будет в парке Святого Патрика, возле собора.

Миссис Даффи удивлённо заморгала, словно я вдруг сделал обратное сальто прямо в гостиной.

– Вы не подумайте, я не подслушивала, просто стены здесь очень тонкие, и… – забормотала она.

Вот от чего скрипели половицы за дверью. И что-то мне подсказывало, что она прослушала речь от начала и до конца.

– Пожалуй, я репетировал слишком громко, прошу меня простить, – улыбнулся я.

– Ничего, ничего, вы никому не помешали, – замахала руками миссис Даффи.

– Приходите тоже, зовите друзей и знакомых, – сказал я.

Её политические взгляды оставались для меня тайной, но миссис Даффи была ирландкой и католичкой, а значит, целевой аудиторией моего воззвания. И, судя по её взгляду, оно подействовало.

– Я подумаю, мистер О’Хара, благодарю за приглашение, – благосклонно кивнула хозяйка.

Кажется, я только что заработал несколько очков в её глазах. Можно, наверное, ещё немного повременить с оплатой, пусть даже часть долга я уже закрыл.

Пройтись я решил до бакалейной лавки, и по дороге занимался тем, что подмечал самые неприглядные детали трущоб Ист-Уолла, чтобы сделать свою речь ещё ярче. Иногда одной такой детали достаточно, чтобы нарисовать весь образ, как ковёр, задающий стиль всей комнате.

Босоногие дети играли в какое-то подобие орлянки в переулке, ярко размалёванные девушки предлагали себя за несколько пенсов, криминального вида мужички искали, до кого бы докопаться. Трущобы, одним словом, хоть здесь дома викторианской эпохи и соседствовали с лачугами городской бедноты. И кто виноват, что народ здесь живёт именно так? Само собой, англичане, а не они сами. Никто не любит брать на себя ответственность, когда можно переложить её на внешнего врага.

И отчасти англичане и в самом деле были в этом виновны, ограничивая ирландцев и католиков в правах, сгоняя крестьян с земли, предлагая самую низкую ставку и так далее. Относились как к вонючим дикарям, унтерменшам.

В бакалее я купил скромный набор бедного ирландского рабочего. Полфунта чая, кусок маргарина и немного сахара, а в булочной взял хлеба. Мясо на столе небогатого дублинца могло появиться только по праздникам, для готовки требовалось дорогое топливо и уйма времени, так что питаться приходилось чем попало, жирами и углеводами. Зато к чаю тут у всех отношение было особое. Пусть он был дорогим, но почти все, кого я знал, предпочли бы остаться без ужина, но не без чашки чая. Вот и мне пришлось перейти на такой же рацион.

А на следующий день я, заучив свою речь наизусть, отправился к собору Святого Патрика. Чуть заранее, но не потому что хотел прибыть самым первым, а потому что не мог усидеть на месте.

Близился ещё и день Святого Патрика, национальный ирландский праздник, и на этот день у «добровольцев» планировался парад. В нём я тоже собирался поучаствовать, но это будет чуть позже, а пока – митинг, один из многих, почти регулярных митингов.

Напротив главного дублинского собора раскинулся парк с парой фонтанов и начинающими зеленеть лужайками, и туда уже потихоньку подтягивался народ. Каменная башня возвышалась над парком, дорожки были вымощены брусчаткой, приятное место, чтобы прогуляться и подумать о чём-нибудь, но сейчас меня волновало кое-что другое. Парк был обнесён кованым забором. Препятствие, конечно, чисто символическое. Но если полиция вдруг задумает винтить участников митинга, ей будет нужно всего лишь перекрыть выходы.

Я прошёлся по дорожкам, оценивая ситуацию. Мероприятие ещё не началось, но я был не единственным, кто ждал его начала. Компания студентов сидела на траве, несколько девушек из «Совета ирландских женщин» шокировали общественность появлением на публике в брюках, пара джентльменов в котелках и ладно скроенных костюмах громко спорили о законности вооружения ольстерских протестантских формирований. Я выискивал хоть кого-нибудь знакомого среди прибывающих людей. Это ещё не толпа, но люди потихоньку сюда тянулись.

Мне даже стало немного не по себе, стоило лишь подумать о том, что мне предстоит выступить перед всей этой революционной братией. Но я быстро взял себя в руки. У меня бывали и более напряжённые выступления, когда, например, нужно было презентовать стартап людям, ничего не понимающим в современных технологиях.

Среди прибывающего народа мелькнуло знакомое голубое платье, и я всмотрелся повнимательнее. Точно, это Эбигейл О’Ши собственной персоной. В компании какого-то напомаженного франтоватого типчика в шляпе, кремовом костюме и с окладистой бородой. Я без всякого стеснения направился к ним навстречу.

– Мисс О’Ши, – приподнял я свою кепочку, демонстрируя бритую башку, повернулся к её спутнику. – Сэр.

На прелестном личике Эбби промелькнуло заметное неудовольствие, но она нашла в себе силы натянуть на лицо улыбку.

– Мистер О’Хара, не ожидала вас здесь встретить, – сказала она.

Её спутник смерил меня убийственно-холодным взглядом, словно я только что наблевал ему на ботинки. Представиться он даже и не подумал.

– Вы здесь по работе или…

– Репортёр всегда на работе, мистер О’Хара, – сказала девушка. – Но вообще, мне интересно послушать. Надеюсь, мистер Пирс не забудет в этот раз упомянуть Ирландскую гражданскую армию и её роль в борьбе за права ирландских рабочих.

Я усмехнулся. Я вот не забыл ни тех, ни других.

– Мистер Коннолли тоже придёт? – спросил я. – Мне хотелось бы с ним немного пообщаться.

Всё-таки митинг это не только толпа с транспарантами, в изначальном смысле это встреча. Собственно, митинг так и переводится.

– Кажется, собирался, – пожала плечами девушка.

– Мистер Коннолли слишком занятой человек, чтобы тратить своё время на праздные беседы с люмпенами, – поджав губу, процедил её спутник.

Я повернулся к нему, глядя прямо в лицо.

– Насколько я успел его узнать, он скорее предпочтёт общество люмпенов обществу буржуазных выродков, – сказал я. – Но решать это, конечно, ему. Сэр.

Он дёрнул щекой, в его глазах промелькнул гнев, но будучи джентльменом, он тут же принял невозмутимый вид.

– Вы понятия не имеете, с кем разговариваете, мистер…

– Вы не соизволили представиться, – парировал я.

– Прошу вас, перестаньте, – вмешалась мисс О’Ши. – Мистер О’Хара, это мистер Шихи-Скеффингтон, известный писатель и феминист. Мистер Шихи-Скеффингтон, это мистер О’Хара, он… Публицист. Начинающий.

Руки я ему не подал. Он мне тоже.

– Вы могли читать мои статьи, написанные под именем Майкла Джексона, – сказал я, и Шихи-Скеффингтон неприязненно прищурился.

– Да, имел неудовольствие случайно увидеть. Полнейший вздор, – сказал он. – Терпеть не могу милитаристов, а ваши призывы к борьбе только накаляют обстановку. Я убеждённый пацифист и этим горжусь.

– Скажете это британскому солдату, когда он направит на вас винтовку, может, это убедит его сложить оружие, – не скрывая сарказма, произнёс я, и повернулся к девушке, вновь приподнимая кепку. – Рад был увидеться, мисс О’Ши.

Девушка натянуто улыбнулась, и мы разошлись.

Убеждённый пацифист меня скорее повеселил, чем разозлил, я достаточно навидался подобных идиотов, так что близко к сердцу его дебильные изречения не принимал. Пацифизм – продукт совсем других времён, а вот сейчас ситуация требовала браться за оружие и сражаться. Кто к нам с чем зачем, тот от того и того, не мир я принёс, но меч, и так далее.

Хотя уважать идейных людей всегда есть за что, просто не все из них достойны уважения. Вот и Шихи-Скеффингтон меня скорее смешил.

В парк прибывало всё больше и больше народа, постепенно формировалась целая толпа, в центре которой находился неработающий фонтан. Кажется, там и будет трибуна, так что я начал протискиваться туда, выискивая взглядом кого-нибудь из старших по званию, Пирса, Макдону, Дейли или хотя бы Дика Макки.

Зелёную униформу добровольцев я заметил довольно быстро, но это оказался четвёртый батальон, из которого я никого не знал. Однако мне указали, где можно поискать нужных мне людей. Время, кажется, уже близилось к шести вечера, сюда подтягивались люди после работы.

Вообще, политикой здесь было пронизано всё, целиком и полностью, люди обсуждали её на улицах, в пабах, в очередях, следили за новостями, персонами, событиями, делились слухами и сплетнями. Словно в воздухе витало предчувствие грядущих перемен.

И поэтому надо было сделать так, чтобы эти перемены всё-таки произошли. И произошли к лучшему.

Патрик Пирс нашёлся сам, когда забрался на трибуну, я даже не заметил как эту самую трибуну принесли и поставили, но когда он поднялся и возвысился над толпой, мгновенно приковывая к себе сотни взглядов, я начал пробираться к нему поближе. Ровно как и многие другие, кому хотелось послушать лидера Ирландских добровольцев.

Ему даже не понадобилось привлекать всеобщее внимание и просить всех затихнуть. В парке и так повисла звенящая тишина.

– Добрый вечер, дамы и господа! – громко произнёс он с трибуны. – Братья и сёстры! Сыновья и дочери Ирландии!

Голос у него был зычный, уверенный, дикция чёткая. Пирс хорошо умел выступать на публике, и не только со стихами собственного сочинения. Собственно, он и будет провозглашать на Главпочтамте независимую республику, зачитывая вслух Прокламацию.

Слушали его, затаив дыхание. Пирс вещал про семьсот лет рабства, про все предыдущие попытки завоевать свободу, про жестокость английских захватчиков, свободно оперируя датами и фактами. Даже мне любопытно было послушать, а молодёжь, хорошо восприимчивая к описаниям несправедливости, вообще смотрела на Пирса восторженными взглядами. Словно мыши на Гамельнского крысолова, готовые прямо сейчас пойти на штурм Дублинского замка, по первой же команде.

Тягаться с Пирсом мне и думать нечего было, но я всё равно невольно сравнивал его речь и свою, отмечая, что моя речь всё-таки не лучше и не хуже. Она просто другая, и мне всё равно хотелось выступить. Грех не воспользоваться такой возможностью. Я ещё и модифицировал её прямо во время выступления Пирса, так, чтобы она перекликалась с его речью. Чтобы она выглядела экспромтом, а не домашней заготовкой. Экспромты всегда нравятся людям гораздо больше.

Закончил Патрик Пирс призывом вступать в ряды Ирландских добровольцев, и любой, кто мог сложить два плюс два, мог догадаться, что Пирс планирует вооружённое восстание. Или же мне так казалось, потому что я знал это наверняка. Я за время его речи подошёл вплотную к трибуне, которую охраняли ещё несколько моих знакомых из числа добровольцев, и Пирс меня точно заметил.

– А сейчас я попрошу одного из моих новых соратников-добровольцев поделиться своими впечатлениями, – произнёс Пирс и вдруг нагнулся ко мне с трибуны. – Как вас представить? О’Хара или Джексон? Вы готовы?

– О’Хара, Майкл О’Хара, – ответил я. – Всегда готов.

– Майкл О’Хара, боец роты С первого батальона Ирландских добровольцев, – произнёс Пирс.

Я кивнул и забрался на трибуну, заняв его место. Ну, он сам сюда меня позвал. Толпа шушукалась, кто-то растерял весь интерес, стоило только Пирсу спуститься, но большинство ждало, пока я начну говорить. Я откашлялся в кулак, чувствуя, что в горле пересохло.

В толпе я заметил синее платье мисс О’Ши и её удивлённый взгляд, миссис Даффи, которая помахала мне рукой. Заметил Бойла, Маккормика, Коннолли, Дейли, Макки и многих других. Отсюда, с трибуны, можно было видеть всех. А затем я начал говорить, в точности как репетировал.

Поначалу реакция публики была совсем не такой, как я ожидал, все напряжённо разглядывали меня, но затем стрелы моего красноречия достигли цели. Люди кивали, слушая про зверства англичан, про их высокомерие и откровенный нацизм, про искусственно устроенный голод полвека назад, память о котором была ещё жива, про отряды Кромвеля и всё остальное. Я накручивал и накручивал, заводил толпу, методично долбил по одной и той же эмоции – по жажде справедливости и возмездия.

– Наши отцы сражались за свободу! Наши деды сражались за свободу! Наши прадеды! – громко кричал я, подкрепляя каждое слово жестами. – Настало время и нам продолжить их славные традиции!

И я почувствовал, что толпа в моих руках, власть над нею пьянила не хуже целой бутылки виски. Даже Пирс и остальные революционеры смотрели на меня, как зачарованные, кивая каждому слову. Они и сами бы подписались под каждым моим словом, потому что я говорил чистейшую правду. Кто-то судорожно стенографировал мою речь в блокнот, скоро эта речь появится во всех газетах, кроме верноподданнических. Пожалуй, стоило назваться Джексоном.

– И только вооружённая борьба заставит их считаться с нами! Непримиримая! Яростная! – я вскинул сжатый кулак над головой.

Сотни кулаков тоже взметнулись вверх, толпа разразилась приветственными криками и воплями. Пирс, Коннолли и другие тоже подняли вверх кулаки.

И в этот момент над всем парком Святого Патрика раздался резкий звук полицейского свистка. Со всех концов парка сюда тянулись констебли в чёрных шинелях.

^{Демонстрация в Дублине.}

^{Примерно так мог выглядеть митинг.}

Глава 10

Кажется, я переборщил с накалом драмы. Перешёл некую черту, после которой выступление стало прямым призывом к разрушению государственного строя, а британцы за такие призывы бросали в тюрьму, не считаясь с должностями и титулами. И сегодняшний митинг обещал им богатый улов.

Вероятно, полиция с самого начала планировала завинтить всех участников, констебли с дубинками шли цепью, сжимая всю нашу толпу в кольцо.

Я замер, время словно загустело, я смотрел прямо на перекошенные от ненависти и отвращения рожи констеблей и понимал, что достаточно будет одного слова, как вся здесь присутствующая толпа, взвинченная до предела, бросится на них. На прорыв. И я не мог решиться. Для насилия ещё слишком рано. Но и для тюремного заключения тоже.

Всё-таки я решился.

– Вперёд! – заорал я, указывая рукой на живую цепь из полицейских.

Толпа словно вышла из транса. Все бросились врассыпную, я тоже соскочил с трибуны.

Макки ухватил меня за рукав.

– В собор! – проорал он мне прямо в ухо.

Патрик Пирс в сопровождении взвода добровольцев тоже куда-то спешно уходил.

Вышло так, что своим появлением констебли только подкрепили пропагандистский эффект моей речи, наглядно, на примере показывая, что делает британская администрация с несогласными. Дубинки опускались на всех без разбора, на мужчин, женщин, стариков, на всех, кто попал под горячую руку. Самое настоящее равноправие.

Со стороны собора полицейским зайти было проблематично, они шли от ворот парка, и хотя собор тоже был отгорожен забором, препятствие это было чисто символическое, в половину человеческого роста. Так что мы, пробежав по лужайке, перемахнули через забор раньше, чем до нас добрались дубинки констеблей. Серая громада собора возвышалась над нами, но мы бежали по его территории, не обращая внимания на готическую архитектуру и островерхие башенки. Кепок и шляп не снимали, крестного знамения не совершали, не до того было.

Полицейские этот наш манёвр предусмотрели. Там нас тоже ожидала засада, но так как это направление было резервным, чёрных мундиров тут было немного.

Я бежал к воротам, ведущим на Патрик-стрит, ещё с десяток человек бежали со мной рядом, и на каменной лестнице у ворот нас поджидали четверо констеблей с деревянными дубинками в руках. Достаточно, чтобы плотно перегородить всю лестницу и отрезать путь к бегству.

Пришлось резко поворачивать за угол и бежать вдоль собора к воротам на Сейнт-Патрикс-клоуз. Там лестниц, кажется, не было.

Какофония из полицейских свистков, грозных окриков, воплей избиваемых и грохота тяжёлых ботинок висела в воздухе гулким эхом, пробиваясь через моё тяжёлое дыхание. Совсем не так я видел результат митинга, но я был готов к чему-то подобному. Любишь медок – люби и холодок, как говорится.

Выход к Сейнт-Патрикс-клоуз находился дальше всего от парка, так что здесь полицейских оказалось вообще всего двое, и они к нашему появлению оказались не готовы. Разве что один из них, коротышка, начал судорожно дудеть в свой свисток, призывая на помощь подкрепление.

И я кинулся прямо на них.

Нападение на полицейского при исполнении всегда карается строже обычного, так что я мог легко поднять себе несколько лет каторги или даже смертную казнь, но в тот момент я об этом не думал. Я должен был прорваться любой ценой, и без всякого сомнения поднырнул под вскинутую дубинку одного из констеблей, чтобы мощным апперкотом в челюсть охладить его пыл.

У него только зубы клацнули, чистый нокаут. Зато второй, продолжая свистеть мне прямо в ухо, с размаха вдарил мне дубинкой по рёбрам. И чтобы остановить, и чтобы отомстить за товарища.

К счастью, я был не один, и Шеймус Маккормик легко опрокинул констебля наземь подлой подсечкой, а остальное было уже делом техники. Путь мы освободили в считанные секунды, после чего устремились по Сейнт-Патрикс-клоуз в сторону Кевин-стрит.

Бежать в сторону парка – глупо, там всё кишит полицией. Но когда мы добежали до перекрёстка, Дик Макки резко остановился.

– Туда! – приказал он, показывая налево.

– Дик, там полицейский участок! – возразил кто-то сзади.

Побежали направо по Кевин-стрит, пусть это и отдаляло нас от родных краёв, мы двигались, по сути, в противоположном направлении. Бешеной собаке семь вёрст не крюк, так что мы сосредоточились в первую очередь на том, чтобы скрыться от полиции. Ладно хоть погони за нами не было, все полицейские были заняты в парке.

Спустя несколько минут мы и вовсе перешли на шаг, чтобы не привлекать внимания прохожих. Да и бежать было уже невмоготу, а у меня ещё и каждый глубокий вдох отзывался тупой ноющей болью в рёбрах.

– Что будем делать, капитан? – спросил кто-то.

Нас тут было всего человек восемь вместе со мной и Ричардом Макки, даже на отделение не тянет, не то, что на роту. Сколько ещё парней умудрились выскользнуть из парка – одному Богу известно. Скольких задержали – тоже.

Дик тяжело вздохнул, запустив руку под кепку. Да, тут впору хвататься за голову. Я и сам пребывал в растерянности, ничего подобного я даже и не ожидал, местная полиция казалась мне сборищем бесполезных поедателей картошки фри. Это я так повлиял своей речью? Статьями? Очень вряд ли, но эта идея всё равно беспрестанно крутилась в голове.

– Идёмте, подальше отсюда, – решил наконец Макки. – Надо где-то переждать.

– Надо проинформировать об этом всех, кто не был на митинге, – сказал я. – Донести до общественности.

– Точно! – поддержал меня Хоган. – Дик, пошли до типографии. Напечатаем пару сотен листков, расклеим…

– Нет. Это ерунда. Нужно идти на телеграф и растрезвонить об этом на всю страну, – сказал я. – На весь мир.

Мелко плаваете, господа. Да и в таких делах – чем больше огласки, тем лучше, а уж если к делу подключатся заокеанские акулы пера, есть шанс хорошенько подпортить репутацию вообще всей Британии. К тому же, в Штатах проживает едва ли не больше ирландцев, чем в самой Ирландии, так что оттуда шло и финансирование, и прочая помощь. А уж раструбить о произволе английских полицейских – американские газетчики нам ещё и доплатят за такую горячую тему.

То же самое сделают и германцы, использующие все возможные варианты для своей пропаганды, разве что отправить сведения о случившемся напрямую им не получится, всё-таки, воюющие страны. Но из Америки новость долетит быстро.

– Идём, значит, – решил Макки. – На Главпочтамт.

Путь неблизкий, но нам всё равно было по пути, и мы пошли. До Ист-Уолла ещё дальше.

Шли быстро, избегая широких улиц и полицейских участков, во избежание проблем. Нет, вряд ли на нас идёт охота, но предосторожность стоило соблюдать, это никогда не бывает лишним.

Здание Главпочтамта, совсем недавно открывшееся вновь после капитального ремонта, выглядело величественным и мощным со своими ионическими колоннами и статуями на крыше портика. Надеюсь, в этом варианте истории его не расстреляют английские пушки.

Рядом с ним возвышалась колонна Нельсона, памятник славному адмиралу. До Александрийского столпа не дотягивает, конечно, но уважение всё равно внушало.

Пока шли, обсудили текст телеграммы, какую планировали передавать в другие города и за океан, она должна была быть короткой и ёмкой. Сочинять длинное письмо турецкому султану и платить за каждый символ банально давила жаба.

Но я видел в случившемся неплохую возможность перетянуть общественное мнение на нашу сторону. Поэтому совсем уж кратко не получилось. Получилось примерно следующее: «Дублинская полиция с особой жестокостью разогнала мирный митинг в парке Святого Патрика. Есть пострадавшие. Просим распространить сведения.» Максимальный репост, и всё такое, между прочим, ни слова неправды. Дубинками били? Били, значит, с особой жестокостью. Митинг мирный? Мирный, пусть даже призывы на нём звучали не самые миролюбивые, но до дела ведь не дошло. Пострадавшие есть? Ещё как есть, досталось не только мне.

На пачку телеграмм пришлось раскошелиться, но мы скинулись все без исключения, кто сколько смог, все понимали, что дело нужное. И вскоре телеграммы полетели в Нью-Йорк, Филадельфию, Бостон, Корк, Белфаст, Лондон, Глазго, Бирмингем и Манчестер. Дальше пусть пересылают сами, мы запустили камень, теперь пойдут круги по воде, никак от нас не зависящие.

С одной стороны, это была чистейшая самодеятельность с нашей стороны. С другой, хуже от этого точно не будет. Макнуть британскую полицию в дерьмо – что может быть приятнее, особенно если заниматься этим делом будут совсем другие люди. Нам дали повод, мы воспользовались возможностью, только и всего.

А затем мы покинули Главпочтамт и вообще О’Коннелл-стрит, углубившись в переулки, чтобы не попадаться на глаза патрулям.

– Надо залечь на дно, я считаю, – сказал Макки. – На пару дней. Может быть, за городом.

– У меня работа, нельзя пропускать, – проворчал Хоган.

– У меня тоже, – вторил ему Далтон.

– Тогда всем… Никто из нас в парке не был. Никакого представления о случившемся не имеем, – хмыкнул капитан. – Придумайте себе алиби. Сидели, например, в пабе всей компанией. В «Диком гусе».

– Разумно… – кивнул я. – Лучше об этом не трепаться даже среди своих. И про телеграммы тоже.

– Значит, договорились, – сказал Макки. – Расходимся.

Два раза повторять не пришлось, мы все переглянулись, кивнули и разбежались. С Шеймусом Маккормиком мы теперь шли вдвоём, в сторону Ист-Уолла, ставшего для меня почти родным.

– А ведь я констебля вырубил, – задумчиво произнёс я.

Маккормик только хмыкнул и пожал плечами.

– Я тоже, – сказал он. – Думаешь, станут искать?

– Зависит от того, запомнили они нас в лицо или нет, – мрачно ответил я.

Немного прошлись молча, я размышлял о том, стоит ли возвращаться к миссис Даффи. Сама она вряд ли станет закладывать меня полиции, но я видел её на митинге, а значит, она может быть в поле зрения констеблей. И если кто-то возьмётся меня искать, то не за разбитую морду бобби, а за крамольные речи. Наговорил я там даже не на одну статью, а сразу на несколько.

Значит, пока стоит перейти на подпольное положение. В шалаш с Зиновьевым я, конечно, не поеду, но временно переменить место жительство точно не повредит.

А вот Маккормик решил идти домой. Это я – тунеядец, временно безработный, а у него работа, которую он терять не хотел, пусть даже это был неквалифицированный труд портового грузчика.

Мы расстались неподалёку от его дома в Ист-Уолле, жил он в крохотной каморке на чердаке, ещё меньшей, чем моя. Скоротать время я решил в пабе, заодно перекусить и отдохнуть, или хотя бы промочить горло после выступления и марафонского забега.

Вообще, по прошествии времени становилось ясно, что особого ущерба разгон этого митинга нанести не должен был. Добровольцы насчитывают десятки тысяч человек, и это без учёта социалистической ИГА и «Союза ирландских женщин». Даже если взяли Пирса, то полно других командиров, тот же Оуэн Макнил, например, на этом митинге отсутствовал.

Так что после пинты тёмного, порции жареной картошки и короткого отдыха я немного успокоился. Британцам нужно стараться гораздо лучше, чтобы подавить нашу волю к борьбе.

И, немного поразмыслив над ситуацией, я отправился в штаб «Ирландских добровольцев». Если там крутится полиция, я это увижу заранее, если же никто не пришёл с обыском, то там можно безопасно переждать. Ну и доложить другим командирам о случившемся в парке тоже стоило.

По улице я шёл уже совершенно спокойно, разве что почистил ботинки и брюки от грязных брызг перед выходом. У моста О’Коннелла напоролся на патрульного в чёрной шапке с начищенной бляхой, но бобби лениво мазнул по мне рассеянным взглядом и спокойно пошёл дальше. Я его никак не заинтересовал. Поэтому дорога до штаба прошла совершенно без приключений, хотя я слышал краем уха обеспокоенные разговоры и сплетни, что в парке Святого Патрика полиция учинила настоящую бойню. Сплетники, как всегда, всё преувеличивали в несколько раз.